Бессонница

А. Моравов, Рождественская елка. 1921 г.


Великая княгиня Ольга Романова, Елка

Молящиеся руки

В пятнадцатом веке, в одном поселке близ Нюрнберга жила семья, в которой подрастало восемнадцать детей. Чтобы накормить всех хотя бы хлебом, отцу семейства приходилось работать по восемнадцать часов в день в шахтах по добыче золота и еще подрабатывать где придется.


Несмотря на отчаянную бедность, двое из сыновей Альбрехта Дюрера смели мечтать, и мечта у них была одна — оба хотели стать на художниками. Они прекрасно понимали, что их отец никогда не сможет ни одному из них собрать средства на учебу в Художественной академии. Много бессонных ночей провели братья, перешептываясь под одеялом, и нашли выход. Договорились подбросить в воздух монетку, проигравший должен будет пойти работать в шахты и оплачивать обучение победившего. А по окончании учебы выигравший оплатит занятия другому, выручив деньги за проданные работы.

В одно из воскресений, выходя из церкви, они подбросили в воздух монетку. Альбрехту Дюреру-младшему повезло в этот день, и он уехал учиться в Нюрнберг. Альберт Дюрер пошел в шахты, где его ожидал опасный и тяжелый труд, и проработал там последующие четыре года для того, чтобы брат мог реализовать свою мечту.

С первых дней учебы Альбрехт стал самым талантливым учеником во всей Академии. Его гравюры, резьба, рисунки, выполненные масляными красками, были намного лучше, чем работы его преподавателей, и к окончанию Академии он уже начал зарабатывать немалые деньги от продажи своих произведений. Когда молодой художник вернулся к себе домой, семья Дюрер устроила праздничный ужин в его честь. В конце семейного торжества Альбрехт встал и произнес тост за любимого брата, который ради него пожертвовал своим талантом и превратил его мечту в реальность. Альбрехт закончил свой тост так:

— И сейчас, Альберт, брат мой, твоя очередь. Теперь ты можешь отправиться в Нюрнберг и осуществить свою мечту, теперь я позабочусь о тебе. Все взгляды обратились в сторону того угла стола, сидел Альберт. Его лицо было залито слезами, он качал головой и шептал: «Нет… нет… нет…»

Наконец он пришел в себя, поднялся, утерев слезы, обвел взглядом всех родственников и, повернувшись к брату, приложил свою руку к его щеке, погладил и ласково сказал:

— Нет, брат, я не могу поехать в Нюрнберг, слишком поздно для меня, слишком поздно. Посмотри, что за эти четыре года работы на шахте стало с моими руками! Каждый палец хотя бы один раз сломан, артрит на правой руке развился настолько, что мне стоило большого труда удерживать бокал, пока ты произносил свой тост… Мои пальцы не смогут справиться с деликатной работой художника, не смогут точно двигать карандашом или кистью. Нет, брат, для меня уже поздно…

С того дня прошло уже более четырехсот пятидесяти лет. Сегодня гравюры, акварели, картины, написанные маслом, резьба и другие работы Альбрехта Дюрера можно увидеть в музеях всего мира, но большинству из нас хорошо известна только одна из них, — картина художника, которую он посвятил брату. Та, на которой Альбрехт Дюрер в память о жертве, принесенной Альбертом, и в его честь, запечатлел его изувеченные тяжкой работой руки с соединенными ладонями и пальцами, устремленными в небо. Он назвал эту великолепную картину «Руки», но весь мир, открывший сердце этому шедевру, «переименовал» картину в «Молящиеся руки».

.

И ещё одно стихотворение этого же автора, которое хочется сегодня, в Мясопустную Родительскую субботу, здесь опубликовать.

Любовь Никулина.

" Свидетельство о смерти "

Под зимним небом свежая могила,
бреду одна, я маму схоронила...
Декабрьский ветер белым снегом вертит,
и рвет из рук моих " Свидетельство о смерти".

И стынут слезы, и тоска грызет-
не встретит, у окна не ждёт.
Как холодно вокруг, оборвалась
земная с ней невидимая связь...

Шепчу сквозь слезы :
" Милостивый Боже! Прими её,
прости ей всё, что сможешь,
как и она при жизни все прощала,
зла не держала, боли забывала "...

Пока есть мама, для нее мы- дети.
И ни одна душа на этом свете,
так бескорыстно нас любить не будет!

Как это поздно понимают люди!
Я тоже этого не понимала,
внимания уделяла
мало, мало, мало !

Корю себя ! Выть хочется !
Поверьте !

Молчит в ответ " Свидетельство смерти ".

Великая Суббота. МАТЬ.

Как я пойду домой?
Как ступлю на порог,
не поняв, не решив:
ты мой сын или Бог?
То есть, мертв или жив?
И. Бродский.
═════════ஜ۩۞۩ஜ═════════

Отсутствие того, кто был любим, —
заметно. Но сильнее ощущалась
не пустота, а от неё усталость —
огромная, на весь Ершалаим,

питавший равнодушие к нему,
убитому, и к той, кто оставалась
одна, кого почти добила жалость
его друзей. Похожий на тюрьму,

покинутую стражей, ветхий дом
хранил его присутствие: одежду,
грааль с засохшей кровью и надежду —
пустую, заключавшуюся в том,

что дверь откроет — он, его шаги —
утешат слух, что прожитые сутки —
обман и сон, что в кратком промежутке,
когда ушли его ученики

в пустую ночь, — он явится... Но он —
но нет Его... И никуда не деться.
Жить, вспоминать: рождение и детство,
пророчества... Исайя, Симеон...

Друзья — живут, живые — кто они?
И даже — Лазарь, поднятый из праха...
Вот — в чаше кровь, а вот — его рубаха —
бери и помни, помни и храни...

"О Отче, Отче, комната — пуста,
кто ныне улыбнётся мне с порога?
Ты отнял сына — так верни мне Бога —
хотя бы Бога, снятого с креста,

верни живым, пока и я жива, —
пусть скрипнет дверь на кожаных навесах?!."
...Ершалаим сегодня встретил песах
читает тору, слушает слова,

как праведник, и ест свою мацу
с бараниной — безгрешный, равнодушный!..
.........................................................................
Вставало солнце, становилось душно,
из глаз лилось, бежало по лицу

глухое горе матери. С руки
упал платок, свеча стекала воском
по краскам на столе, по старым доскам,
где Мать и Сын — подарок от Луки...

═════════ஜ۩۞۩ஜ═════════
А. Пахнющий.

Эдуард Асадов «В землянке»

Огонек чадит в жестянке,
Дым махорочный столбом…
Пять бойцов сидят в землянке
И мечтают кто о чем.

В тишине да на покое
Помечтать оно не грех.
Вот один боец с тоскою,
Глаз сощуря, молвил: «Эх!»

И замолк, второй качнулся,
Подавил протяжный вздох,
Вкусно дымом затянулся
И с улыбкой молвил: «Ох!»

«Да»,- ответил третий, взявшись
За починку сапога,
А четвертый, размечтавшись,
Пробасил в ответ: «Ага!»

«Не могу уснуть, нет мочи! —
Пятый вымолвил солдат. —
Ну чего вы, братцы, к ночи
Разболтались про девчат!»

Юрий Твардовский «Монолог убитого солдата»

Я упал. Я убит… Отчего — то снег кажется теплым,
Как перина, которую в детстве стелила мне мать…
И в глазах, как на снимке засвеченном, все стало темным.
Я упал некрасиво… Но я не хотел умирать…
И с хрипящим дыханьем стон вырвался слабый,
Грудь разорвана пулей и забрызган я кровью своей…
Все не так, как я думал и как представлялось когда — то:
Бесполезные крики уже бесполезных друзей…
Я не думал о смерти, хоть видел я смерть неоднажды,
Я стрелял в человека — я спасал свое право на жизнь.
Я не ранен — убит… И такое не может быть дважды.
Боже! Если ты есть, что ж меня не сберег ты, скажи?…
Я убит так нелепо и так удивительно просто,
Мне уже все равно за кого и за что я погиб,
Для меня без ответа осталось так много вопросов,
Знаю я не последний, но я был на свете один…
И в застывший зрачок окунаясь, снежинка не тает…
Для чужих не опасен, своим я помочь не смогу…
Я упал. Я убит. И никто никогда не узнает —
Почему же меня выбрал тот, кто стрелял, почему?…

Наталья Демиденко «У Вечного Огня»

Стоял парнишка в парке зимнем,
Там где звезда у вечного огня.
Снежинки закружились вихрем:
«Ну вот и свиделись, друзья»

И зазвенят сильней набата
Их позывные, как тогда,
Где называли друга братом,
Где пухом не была земля.

Прошепчет тихо: «Вы простите,
Пусть вечным будет ваш покой.
Мы победили их! смотрите!
Вот только я пришел живой…»

Хоть нету праздника Победы,
Как на бумаге не было войны,
Свой долг отдали как их деды —
России лучшие сыны!

Тут на колено парень встанет,
Прощальные произнесет слова,
Героев Родины помянет…
Блеснут седые ордена…