Бессонница

Тайны А. К. Толстого



... В жизни колебаний не было: Толстой полюбил сразу и навечно, точнее говоря, на весь срок земной жизни, отмеренный ему судьбой. Но повенчались они лишь 12 лет спустя. Почему? Толстой обладал смелостью и огромной физической силой: заламывал на охоте медведя, перебрасывал двухпудовую гирю через флигель, гнул подковы. Но был абсолютно бессилен против собственной матери. Строптивая и Он — знатный вельможа, видный чиновник, церемониймейстер императорского двора, статный, красивый мужчина, к тому же богатый и талантливый, известный поэт и писатель. Она — рядовая дворянка из старинного, но обедневшего рода Бахметевых, жена ротмистра, не красавица, но блещущая умом женщина, знаток литературы и музыки. Некрасива (очень высокий лоб, тяжелый волевой подбородок), но в ней есть что-то притягательное, манящее.
Они встретились в январе 1851 года, ему было 33 года, ей чуть меньше. Уезжая с бал маскарада, Алексей Константинович повторял про себя пришедшие вдруг слова: "Средь шумного бала, случайно..." Так родилось гениальное стихотворение: "Люблю ли тебя — я не знаю, но кажется мне, что люблю!"
Черты лица Софьи Андреевны были несколько крупноваты, тяжеловаты – это видно на дагерротипах и особенно на живописном портрете, который всегда висел в имении А.К. Толстого Красный Рог. Зато глаза были прекрасны – живые, блестящие, умные. Так что маскарадная чёрная маска ("...и тайна твои покрывала черты"), в которой её впервые увидел Толстой, пришлась ей кстати. Обладала она и редкостно красивым ("как зов отдалённой свирели"), "проникающим в душу голосом ангела".
Любопытно, что на том же балу с Софьей Миллер познакомился и другой наш классик — Иван Сергеевич Тургенев, но не нашел в ней ничего примечательного ("Лицо чухонского солдата в юбке"). Что-то между Тургеневым и Софьей Андреевной было в самом начале их знакомства, хотя она и не нравилась ему как женщина.Но они долго переписывались, и Иван Сергеевич позже признавался: "Из числа счастливых случаев, которые я десятками выпускал из своих рук, особенно мне памятен тот, который свел меня с Вами и которым я так дурно воспользовался...Мы так странно сошлись и разошлись, что едва ли имели какое-нибудь понятие друг о друге..."

Когда мать узнала о появлении в жизни Алексея женщины, которой он безумно увлекся, она вознегодовала и сделала все, чтобы не допустить этого брака. Придумывала болезни, лечилась за границей и настаивала на том, чтобы сын был рядом. Но были препятствия и со стороны Софьи Андреевны. В ее памяти были живы трагические события, предшествовавшие первому замужеству…

Среди друзей ее любимого брата Юрия, гвардейского офицера, выделялись двое: конногвардеец Лев Миллер и прапорщик князь Григорий Вяземский. Он отдала предпочтение второму, тем более что он князь, а кому из тогдашних девушек не хотелось стать княгиней?
Вяземский не устоял перед хотя и некрасивой, но обаятельной Софьей и попросил ее руки. Она согласилась и с нетерпением стала ждать согласия родителей жениха. Хотя она и была дворянкой, но стояла на иерархической лестнице несколькими ступенями ниже, да и приданое за ней давали крохотное. Родители жениха встревожились и настоятельно посоветовали влюбленному сыну поостыть и не решать свою судьбу «слишком поспешно и неосмотрительно». Но мать Софьи не захотела смириться с потерей такой выгодной партии для дочери и бросилась уговаривать родителей жениха. Те заупрямились окончательно и быстро подыскали сыну невесту из своего круга.
Софья решает сыграть ва-банк. Она едет к матери Вяземского и бросается ей в ноги. Но та непреклонна. И тут появляется последний довод: Софья Бахметева беременна от князя Вяземского. Но и это ничего не изменило. Долгий скандал закончился трагедией. Юрий Бахметев, желая отомстить за поруганную честь сестры, вызвал князя на дуэль и был убит.

Чтобы избежать скандала, ребёнок был записан на другого брата Петра.
В отчаянии Софья выходит замуж за Льва Миллера. Но любви нет, и вскоре они расходятся, однако формально, не разводясь. Она стала часто появляться в свете, демонстрируя свои замечательные таланты. Исполняла Перголези, Баха, Глюка, Шопена. Пела. Голос у нее был чарующий.
Зимой 1851 года ей сделал предложение Алексей Константинович Толстой, но и в этом случае последовали возражения со стороны матери жениха. История повторялась! Тем не менее, их встречи не прекращались.

А Софья, не лишенная практицизма, тем временем заготавливала запасной вариант с писателем Дмитрием Григоровичем. Они даже вместе путешествовали по Европе.

«ДорОгой употреблялись страстно, до изнеможения…Она была необыкновенно страстная и всё просила нового»,- писал Григорович. Возможно, он и придумал, т.к. любил фантазировать.

В дневнике знавшего их Суворина есть запись: „Когда Григорович возвратился к Бахметьевым, то он застал госпожу Миллер лежащею, слабою. У ног ее сидел граф А. К. Толстой, страстно в нее влюбленный..." „Я не хотел мешать, — рассказывал Григорович, — и мы расстались".

Кстати, она могла уехать с бала с каким-нибудь офицером.

Возможно, повышенный эротизм, сексуальность и свобода нравов Софьи, в сочетании с умом и талантом певицы, и завлекли поэта в сладостные сети.

Софья Андреевна исповедовалась Толстому в ошибках молодости, рассказала всё о своей жизни, но искренние ли были её слова, никто не знает. Зато он был мучительно счастлив.И после первого разговора тет-а-тет, сразу же пишет:

«Дороги мне твои слёзы и дорого каждое слово!
Бедное вижу в тебе я дитя, без отца, без опоры;
Рано познала ты горе, обман и людское злословье,
Рано под тяжестью бед твои преломилися силы!»

Они встречались тайно, лишь во время Крымской войны, когда он заболеет тифом, Софья, не таясь, приезжает выхаживать его. За это Алексей Константинович до конца дней будет ей благодарен.

Выздоровление еще более укрепило любовь Толстого, а смерть матери устранила главное препятствие к их союзу. Это был почти идеальный брак. Алексей Константинович нашел в Софье Андреевне новую "мамочку", к тому же энциклопедически образованную. Она знала более десяти иностранных языков, легко цитировала Гете, Шекспира. У нее был отменный литературный вкус, которому полностью доверял Толстой. Она много читала и ложилась спать только под утро. Они встречались за чаем во втором часу дня, и он обычно говорил: "Ну, Софочка, слушай и критикуй" и читал ей вслух, написанное за ночь.

Вскоре после знакомства Алексей Константинович Толстой писал Софье Андреевне: „Я еще ничего не сделал — меня никогда не поддерживали и всегда обескураживали, я очень ленив, это правда, но я чувствую, что я мог бы сделать что-то хорошее — лишь бы мне быть уверенным, что я найду артистическое эхо, — и теперь я его нашел... это ты".

Анна Алексеевна сделала всё, чтобы скомпрометировать подругу сына и отвлечь Алексея от связи, длившейся уже много лет. Сын не решился идти против воли матери и лишь после её внезапной смерти, Софья Андреевна привезла осиротевших семерых детей брата в имение Толстого.
Но любил поэт больше всех племянника жены, Андрейку (так ласково называл он мальчика).
Тогда же в доме А.К.Толстого появилась любимая «племянница» Софьи Андреевны и приёмная дочь Алексея Константиновича, тоже Софья. А кроме появилось бесчисленное количество нянек, гувернанток, поваров, прислуги.
Софье Андреевне не довелось иметь детей. Возможно, поэтому она питала особую любовь к детям чужим. Всегда была окружена детишками своих многочисленных родственников, а в деревне Погорельцы недалеко от имения Красный Рог (на Брянщине) она открыла школу для крестьянских девочек, где их обучали грамоте и рукоделию.

После долгожданного развода любящие обвенчались в Дрездене в 1863 году, и Софья Андреевна Миллер стала графиней Софьей Андреевной Толстой. Под этим именем она вошла в историю литературного ХIХ века, хотя надо заметить, что её в дальнейшем будет всегда отодвигать в тень полное совпадение имен с младшей Софьей Андреевной, знаменитой супругой Л.Н. Толстого и хозяйкой Ясной Поляны.
Софья пишет матери в Смальково, Пензенской губернии: «…Невозможно, мама, рассказать Вам, какой это друг для меня, и за шесть лет, которые я его знаю, мне кажется, что его привязанность делается всё сильней».

Почувствовав себя полноправной хозяйкой, она вызвала к себе брата Николая, назначив его главным управляющим, родственниц из Смалькова.
Толстой был удивлён, как бесцеремонно ведут себя родственники жены, попытался призвать к порядку, но тут показала свой крутой нрав Софья Андреевна, и Толстой понял, что с ней лучше не связываться. Он пообещал заниматься только поэзией.
И если поначалу жизнь молодожёнов складывалась гармонично, то со временем он всё чаще раздражал жену. Теперь она звала его только по фамилии: «Какие глупости ты говоришь, Толстой!»

Софья Андреевна имела обыкновение разбирать произведения тоном, не терпящим возражения, считала себя истиной в последней инстанции, не снисходя до подробного анализа. Это задевало авторское самолюбие писателя, но он шуткой разряжал обстановку и уходил от споров.
Она даже не скрывала, что ставит Тургенева намного выше его.

Алексей Константинович стал часто болеть и выезжал на лечение за границу. Оттуда он присылал ей удивительно тёплые, полные любви письма:

«Дрезден, 10 июля 1870 г.
Вот я здесь опять, и мне тяжело на сердце, когда вижу опять эти улицы, эту гостиницу и эту комнату без тебя. Я только что приехал в З 1/4 ч. утра, и не могу лечь, не сказав тебе то, что говорю тебе уже 20 лет, - что я не могу жить без тебя, что ты мое единственное сокровище на земле, и я плачу над этим письмом, как плакал 20 лет тому назад. Кровь застывает в сердце при одной мысли, что я могу тебя потерять, и я себе говорю: как ужасно глупо расставаться! Думая о тебе, я в твоем образе не вижу ни одной тени, ни одной, все - лишь свет и счастье...»

И следующее:
«Дрезден, 25 июля 1871 г.
...Мне очень грустно и очень скучно, и глуп я был, что думал, что будет здесь приятно.
Если б у меня был Бог знает какой успех литературный, если б мне где-нибудь на площади поставили статую, все это не стоило бы четверти часа - быть с тобой, и держать твою руку, и видеть твое милое, доброе лицо! Что бы со мной было, если б ты умерла? А все-таки пусть лучше я после тебя умру, потому что я не хочу, чтоб тебе было тяжело после меня...
И тяжело слушать музыку без тебя; я будто через нее сближаюсь с тобой!»

Последние дни

Сентябрь 1875 года полыхал всеми красками осени. Золотистые листья берёз оттеняли багровость дубов. Липовая аллея, по которой супруги любили гулять, отливала пурпуром и ещё больше манила таинственным шепотом листвы. Но буйство красок уже не радовали Толстого. В последние дни он был настолько слаб, что попросил открыть балкон и изредка подходил к двери. В комнатах стояли кадки с водой, в которых были свежесрубленные молодые сосенки. Дозы морфия, назначенные ещё в Карлсбаде, результата почти не давали. Николай Жемчужников, гостивший у брата, видел изнурённый вид Алексея и просил его прекратить работу хотя бы на время.
Толстой, бодрясь, отвечал, что благодаря морфию он чувствует себя нормально. После изобретения англичанином Вудом подкожного впрыскивания морфий стали усиленно применять в терапии. Но вскоре врачи осознали страшные последствия употребления наркотика. За временным облегчением наступали ещё более жестокие мучения, дозы всё увеличивались.

Ещё несколько лет назад Фет, гостивший в имении Толстого, был удивлён переменам в друге. Лицо Алексея Константиновича было багровым от прилива крови к голове. Спасаясь от головной боли, он старался побольше гулять, но это мало помогало. Тогда и пришлось обратиться к немецкому доктору Зегену, который приписал ему морфий.

Двоюродная сестра писателя Елизавета Матвеева вспоминала, что лицо Алексея Константиновича было постоянно багровым, пронизанным синими жилами. На него было мучительно смотреть, но как только боль утихала, он снова шутил и смеялся.
Матвеева очень ревниво относилась к Софье Андреевне, подозревая её в неискренности. По её воспоминаниям, "Софья была "хороший критик, и чутко подмечала всё, что касается изящества формы, но она мертвящим дыханием сомнения и неверия глушила порывы души мужа...крылья ему обрезала". И здесь же: "...Толстого она покорила себе всецело и крепко держала его всю жизнь...Один наш общий знакомый так выразился о ней: "Она заставляет себя обожать, но сама не обожает, её сердце остаётся холодным и неспособным к любви, но она прекрасно играет свою роль".
Матвеевой был странен девиз, который заставлял Толстого страдать во время болезни: « Я ищу, но всё подвергаю сомнению».
Но кто может судить любовь? Толстой боготворил жену.

24 сентября 1875 года друг Толстого Маркевич писал А.Н.Аксакову из Красного Рога: « Но если бы Вы видели, в каком состоянии мой бедный Толстой, Вы бы поняли то чувство, которое удерживает меня здесь… Человек живёт только с помощью морфия, и морфий в то же время подтачивает ему жизнь - вот тот заколдованный круг, из которого он уже выйти не может. Я присутствовал при отравлении его морфием, от которого он едва спасся, и теперь опять начинается это отравление, потому что иначе он бы был задушен астмой».
28 сентября в половине девятого вечера Софья Андреевна, войдя в кабинет, нашла его лежащим в кресле. Она думала, что муж заснул, но все попытки разбудить оказались тщетными.

Алексей Константинович наказывал, чтобы его похоронили в дубовом гробу, но когда из Брянска привезли заказанный, оказалось, что он мал для богатырского тела. Сколотили сосновый, и похоронили на сельском кладбище возле Успенской церкви, которая сохранилась до сих пор. Впоследствии прибыл из Парижа металлический саркофаг, в который поместили сосновый гроб. Когда умерла через 20 лет в Португалии, под присмотром любимой племянницы (или всё-таки дочери?) Софья Андреевна, её тело положили рядом с мужем.

Примечание.

Во время Великой Отечественной войны Красный Рог был оккупирован фашистами. Они открывали склеп, в котором покоятся Толстой с супругой, но не осквернили его, а, полюбопытствовав, снова закрыли. Факт, конечно, удивительный.

Судьба литературного наследия

Выйдя замуж за писателя, Софья Андреевна окружила себя многочисленной роднёй, оттеснила родственников мужа, прежде всего братьев Жемчужниковых. Бахметевы вели себя бесцеремонно и правили разорительно. Толстой возмущался ими, но, не желая обострять отношения с женой, терпел их. В конце своей жизни, спасая себя от разорения, всё же отстранил их от управления поместьями. За два года до смерти написал завещание, которым передал жене свои имения и всю собственность, но при этом указал, что после её смерти всё движимое имущество должно перейти во владение его двоюродному брату Н.М.Жемчужникову. Таким образом, родственники жены не должны были стать и не стали владельцами толстовских имений.

Софья Андреевна, узнав о содержании завещания, приняла свои меры, а именно: уехав из Красного Рога, решила больше туда никогда не возвращаться. Там, где она прожила полтора десятка лет в роскоши и удовольствиях, стали с её разрешения вырубать леса, составляющие лесопарковую зону Красного Рога. Все ценности стали растекаться и рассеиваться. Жемчужников после её смерти писал, что «охранять нечего, когда всё разграблено».

Своё же литературное наследие Толстой без всяких оговорок завещал Софье Андреевне. Как известно, она имела феноменальную память, владела четырнадцатью языками, обладала энциклопедическими знаниями и литературным вкусом, блистала мастерским переводом, но…
Она не написала ни единой строчки о муже, не говоря уже о воспоминаниях или специальных статьях. Соблюдая внешнюю благопристойность, окружила тайной и молчанием жизнь свою и поэта. Способствовала созданию впечатления, что их брак был гармоничным, а любовь поэта к ней возвышенной и безмерной. И лирические стихи поэта стали истолковываться как гимн ей, желанной и любимой Софье Андреевне. Она не сохранила ни одного черновика или дневника поэта. Вместе с «дочерью – племянницей» маникюрными ножницами они вырезали из писем то, что не нравилось. По воспоминаниям очевидцев, она сжигала пачками письма, отбирала для публикации совсем немногое, предварительно сократив до минимума.

Исходя из личного отношения к адресатам, делала выбор тенденциозно и небрежно. Первое место по количеству оставленных писем среди адресатов занимает она сама. Ничего не оставила из переписки Толстого с матерью и дядей А.А.Перовским, который называл Алексея Константиновича сыном, а тот его отцом. Думаю, эти письма пролили бы свет на происхождение писателя. Почти всё, что не увидело свет при нём, утрачено, или уничтожено. Остались только две записных книжки, одна тетрадь и несколько отдельных листов. Такова месть обиженной женщины.
Все свои действия Софья Андреевна оправдывала якобы завещанием Толстого не печатать того, что имеет «исключительно личный характер».

Я специально не касалась в статье творчества А.К.Толстого, а попыталась показать жизнь писателя, как её видели современники. И сделала для себя вывод, что он любил искренне и сердечно, отдавая душевное тепло, средства, любовь, женщине, которая, увы, не сделала его счастливым до конца. А она позволяла себя любить...

Тайны А. К. Толстого (Ольга Бугримова) / Проза.ру

proza.ru›2015/07/29/1745

Введение во храм Пресвятой Богородицы (4 декабря): что нельзя делать?

Введение в календарном цикле русского народа замыкает осенний сезон праздников и открывает зимний. На Руси люди связывали этот праздник с бытовыми и повседневными печалями и радостями. В эту пору зима вступала в свои права. Её приход праздновали, устраивая зимние игры на свежем воздухе. Катались на санях, играли в снежки, лепили снежных баб.

День Введения во храм Пресвятой Богородицы также называли:
•Праздник молодой семьи;
•Ворота зимы;
•Ввезение.

Считалось, что до этого дня можно копать землю, а после уже нельзя до самой весны. Поэтому женщины до наступления праздника запасались глиной.

От Введения и до четверга на девятой неделе после Пасхи нельзя выколачивать бельё с помощью скалок и перетирать коноплю, иначе будет буря и непогода.

В этот день запрещается стирать, копать, заниматься работой, связанной с трением и битьём, убирать в доме. Как и в другие церковные праздники нельзя сквернословить, ругаться, обсуждать других, а также лучше не давать в долг. Можно ходить по гостям или приглашать близких людей к себе в дом.

Этот большой церковный праздник приходится на Рождественский пост, поэтому постящимся людям 4 декабря можно употреблять рыбу.
4 декабря: народные приметы и традиции

Этот день в народе начали называть «Введением». Такое название связывали не только с личностью Богородицы, но и с наступлением зимы.


С этого дня у крестьян начинались торги – «Введенские ярмарки». Активно продавали сани и осуществляли пробные выезды на этом зимнем виде транспорта. Первые торги саней проводились в Москве на Лубянке. Именно здесь были расположены лубяные и санные ряды. Тут можно было приобрести дорогие Галицкие сани, украшенные позолотой.

Молодежь принимала участие в зимних гуляньях. Парни и девушки садились в специальные расписные сани, в которые запрягали мужчину, подпоясанного кушаком. Девушки на Введение наряжались в лучшие наряды.

Верили, что в этот день сама Зима приезжает на санях. Она дышит на стекла, за счет чего на них образуются вычурные узоры. Начало зимы обычно не обходилось без оттепелей, после которых опять следовало похолодание. В результате этого дороги то «раскисали», то замерзали. Но это совсем не мешало пробным санным выездам.

С этим днём связаны и некоторые приметы:
1.Снег, выпавший 4 декабря, может пролежать до весны.
2.Если снег выпал на Введение и не растаял до тепла, то будет хороший урожай.
3.Если в этот день выпало много снега, зима будет снежной и морозной.
4.Хорошо, если 4 декабря морозный и солнечный день – значит, зима будет мягкая и относительно тёплая.
5.Пасмурная и тёплая погода на Введение – к неурожаю.
6.Если в этот день наступила настоящая зима, то жди богатого урожая.
7.Если в эту дату на улицы сильный мороз, то лето будет жарким и засушливым, а в ближайшие дни будет стужа.
8.Издалека слышно колокольный звон – к похолоданию. Если колокольный звон глухой, то надвигается снегопад.
9.Лошадь в этот день упрямится – скоро снег выпадет.

Человек, рожденный 4 декабря, по гороскопу Стрелец. Эти люди являются баловнями судьбы, небесные покровители всегда проявляют к ним щедрость. В качестве талисмана им подходит алмаз. Этот камень способен исцелить не только тело, но и душу. Его ношение может избавить владельца от депрессий, фобий, неврозов и нервных срывов. Добропорядочному человеку алмаз подарит мудрость и духовную силу.
vsyamagik.ru›…primety…4-dekabrya-vvedenie-vo-xram…

А. Моравов, Рождественская елка. 1921 г.


Великая княгиня Ольга Романова, Елка

Молящиеся руки

В пятнадцатом веке, в одном поселке близ Нюрнберга жила семья, в которой подрастало восемнадцать детей. Чтобы накормить всех хотя бы хлебом, отцу семейства приходилось работать по восемнадцать часов в день в шахтах по добыче золота и еще подрабатывать где придется.


Несмотря на отчаянную бедность, двое из сыновей Альбрехта Дюрера смели мечтать, и мечта у них была одна — оба хотели стать на художниками. Они прекрасно понимали, что их отец никогда не сможет ни одному из них собрать средства на учебу в Художественной академии. Много бессонных ночей провели братья, перешептываясь под одеялом, и нашли выход. Договорились подбросить в воздух монетку, проигравший должен будет пойти работать в шахты и оплачивать обучение победившего. А по окончании учебы выигравший оплатит занятия другому, выручив деньги за проданные работы.

В одно из воскресений, выходя из церкви, они подбросили в воздух монетку. Альбрехту Дюреру-младшему повезло в этот день, и он уехал учиться в Нюрнберг. Альберт Дюрер пошел в шахты, где его ожидал опасный и тяжелый труд, и проработал там последующие четыре года для того, чтобы брат мог реализовать свою мечту.

С первых дней учебы Альбрехт стал самым талантливым учеником во всей Академии. Его гравюры, резьба, рисунки, выполненные масляными красками, были намного лучше, чем работы его преподавателей, и к окончанию Академии он уже начал зарабатывать немалые деньги от продажи своих произведений. Когда молодой художник вернулся к себе домой, семья Дюрер устроила праздничный ужин в его честь. В конце семейного торжества Альбрехт встал и произнес тост за любимого брата, который ради него пожертвовал своим талантом и превратил его мечту в реальность. Альбрехт закончил свой тост так:

— И сейчас, Альберт, брат мой, твоя очередь. Теперь ты можешь отправиться в Нюрнберг и осуществить свою мечту, теперь я позабочусь о тебе. Все взгляды обратились в сторону того угла стола, сидел Альберт. Его лицо было залито слезами, он качал головой и шептал: «Нет… нет… нет…»

Наконец он пришел в себя, поднялся, утерев слезы, обвел взглядом всех родственников и, повернувшись к брату, приложил свою руку к его щеке, погладил и ласково сказал:

— Нет, брат, я не могу поехать в Нюрнберг, слишком поздно для меня, слишком поздно. Посмотри, что за эти четыре года работы на шахте стало с моими руками! Каждый палец хотя бы один раз сломан, артрит на правой руке развился настолько, что мне стоило большого труда удерживать бокал, пока ты произносил свой тост… Мои пальцы не смогут справиться с деликатной работой художника, не смогут точно двигать карандашом или кистью. Нет, брат, для меня уже поздно…

С того дня прошло уже более четырехсот пятидесяти лет. Сегодня гравюры, акварели, картины, написанные маслом, резьба и другие работы Альбрехта Дюрера можно увидеть в музеях всего мира, но большинству из нас хорошо известна только одна из них, — картина художника, которую он посвятил брату. Та, на которой Альбрехт Дюрер в память о жертве, принесенной Альбертом, и в его честь, запечатлел его изувеченные тяжкой работой руки с соединенными ладонями и пальцами, устремленными в небо. Он назвал эту великолепную картину «Руки», но весь мир, открывший сердце этому шедевру, «переименовал» картину в «Молящиеся руки».

.