Бессонница

Сфинксы Михаила Шемякина, вечность — пол-лица живое, пол-лица мертвое
Памятник жертвам политических репрессий напротив тюрьмы «Кресты»,
где находились арестованные «враги народа»

Из записей Гумилева накануне гибели:
«Совсем недавно я видел сон... Когда я проснулся, я почувствовал ясно, что мне жить осталось совсем недолго, несколько месяцев, не больше. И что я очень страшно умру... Я очень надеюсь, что Бог услышит мои молитвы и пошлет мне достойную, героическую смерть. Но... не сейчас, конечно. Лет так через пятьдесят. Не раньше. Ведь я еще столько должен сделать в жизни».
В стихах Ахматовой есть посвящения Гумилеву, которые стали пророчествам ее дальнейшей жизни:

На пороге белого рая,
Оглянувшись крикнул: «Жду!»
Завещал мне, умирая.
Благостность и нищету.
И когда прозрачно небо,
Видит, крыльями звеня,
Как делюсь я коркой хлеба
С тем. Кто просит у меня.
А когда, как после битвы,
Облака плывут в крови,
Слышит он мои молитвы,
И слова моей любви.

Я подымаю трубку — я называю имя,
Мне отвечает голос — какого на свете нет...
Я не так одинока, проходит тот смертный холод,
Тускло вокруг струится, едва голубея свет.
Я говорю: «О Боже, нет, нет, я совсем не верю
Что будет такая встреча в эфире двух голосов».
И ты отвечаешь: «Долго ж ты помнишь свою потерю,
Я даже в смерти услышу твой, ангел мой, дальний зов».

Ирина Одоевцева, друг семьи Гумилева, догадывалась о чувствах Ахматовой, однажды она увидела Ахматову на улице и хотела заговорить с ней, заверить, что Николай простил ее, но так и не решилась.

«Если бы я посмела, я объяснила бы ей, что Гумилёв любил её до самой смерти. Она сейчас — в этом я уверена — поверила бы мне. И перестала бы мучиться. Ведь она мучится — она думает, что он ее не простил. Если бы я решилась, если бы посмела...»

Одоевцева писала о странном видении, будто увидела, как тень Гумилева следовала за Анной.

«Я обернулась. Вот они идут вдвоем с Лурье по пустой, залитой лунным светом Бассейной. Идут, отбрасывая на белый тротуар длинные черные тени. И вдруг я вижу, что их уже не двое, а трое, что справа от Ахматовой идет еще кто-то, тонкий и высокий. Кто-то, не отбрасывающий тени. И я узнаю его. Конечно, это мне только кажется, но я застываю на месте, не в силах двинуться, и ясно вижу, как они втроем, а не вдвоем, удаляются в лунном сиянии».

Ирина Одоевцева писала, что видела, как призрак Гумилева следовал за Анной

Памятник Ахматовой напротив тюрьмы «Кресты» (на другом берегу)

Красные стены тюрьмы «Кресты»

А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне,

Согласье на это даю торжество,
Но только с условьем — не ставить его

Ни около моря, где я родилась:
Последняя с морем разорвана связь,

Ни в царском саду у заветного пня,
Где тень безутешная ищет меня,

А здесь, где стояла я триста часов
И где для меня не открыли засов.

Затем, что и в смерти блаженной боюсь
Забыть громыхание черных марусь,

Забыть, как постылая хлопала дверь
И выла старуха, как раненый зверь.

И пусть с неподвижных и бронзовых век
Как слезы, струится подтаявший снег,

И голубь тюремный пусть гулит вдали,
И тихо идут по Неве корабли.

Гумилев часто являлся Ахматовой во сне, о чем она писала в своих дневниках:
«В ночь под 20-е ноября видела во сне Х в Безымянном переулке. Он дал мне белый носовой платок, когда я выходила от Вали, чтобы вытирать слезы, и бродил со мной в темноте по переулку. Я была в каких-то лохмотьях, м. б., в старой серой шубе на рубашке».
1958. Москва. Тульская улица

«В 1924 три раза подряд видела во сне Х — 6 лет собирала „Труды и дни“ и другой матер<иал>: письма, черновики, воспоминания. В общем, сделала для его памяти все, что можно. Поразительно, что больше никто им не занимался. Т<ак> н<азываемые> ученики вели себя позорно. Роль Георгия Ивановича. За границей они все от него отреклись».
<Сентябрь 1965>

Памятник Ахматовой поставлен как она завещала.