Бессонница

О расставании с Анной Гумилев писал:
«Если она и любила меня, то очень скоро разлюбила. Мы абсолютно не подходили друг другу. А как восхитительно все начиналось, и как я был счастлив! Я мечтал, чтобы она была не только моей женой, но и моим другом и веселым товарищем. Ей же хотелось вести со мной любовную войну, мучить и терзать меня, устраивать бурные сцены ревности с объяснениями и бурными же примирениями. Тогда я писал:

Из города Киева
Из логова Змиева
Я взял не жену, а колдунью...»

Несмотря на разлуку и смерть, они казались связаны навеки вместе.
Ахматова писала в стихах о муже, отмечая их незримую связь:

Он любил три вещи на свете:
За вечерней пенье, белых павлинов,
Истертые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети,
Не любил чая с малиной
И женской истерики.
...А я была его женой...
Что ты бродишь неприкаянный,
Что глядишь ты, не дыша?
Верно, понял: крепко спаяна
На двоих одна душа.
Будешь, будешь мной утешенным,
Как не снилось никому,
А обидишь словом бешенным —
Станет больно самому.

Сфинксы Михаила Шемякина, вечность — пол-лица живое, пол-лица мертвое
Памятник жертвам политических репрессий напротив тюрьмы «Кресты»,
где находились арестованные «враги народа»

Из записей Гумилева накануне гибели:
«Совсем недавно я видел сон... Когда я проснулся, я почувствовал ясно, что мне жить осталось совсем недолго, несколько месяцев, не больше. И что я очень страшно умру... Я очень надеюсь, что Бог услышит мои молитвы и пошлет мне достойную, героическую смерть. Но... не сейчас, конечно. Лет так через пятьдесят. Не раньше. Ведь я еще столько должен сделать в жизни».
В стихах Ахматовой есть посвящения Гумилеву, которые стали пророчествам ее дальнейшей жизни:

На пороге белого рая,
Оглянувшись крикнул: «Жду!»
Завещал мне, умирая.
Благостность и нищету.
И когда прозрачно небо,
Видит, крыльями звеня,
Как делюсь я коркой хлеба
С тем. Кто просит у меня.
А когда, как после битвы,
Облака плывут в крови,
Слышит он мои молитвы,
И слова моей любви.

Я подымаю трубку — я называю имя,
Мне отвечает голос — какого на свете нет...
Я не так одинока, проходит тот смертный холод,
Тускло вокруг струится, едва голубея свет.
Я говорю: «О Боже, нет, нет, я совсем не верю
Что будет такая встреча в эфире двух голосов».
И ты отвечаешь: «Долго ж ты помнишь свою потерю,
Я даже в смерти услышу твой, ангел мой, дальний зов».

Ирина Одоевцева, друг семьи Гумилева, догадывалась о чувствах Ахматовой, однажды она увидела Ахматову на улице и хотела заговорить с ней, заверить, что Николай простил ее, но так и не решилась.

«Если бы я посмела, я объяснила бы ей, что Гумилёв любил её до самой смерти. Она сейчас — в этом я уверена — поверила бы мне. И перестала бы мучиться. Ведь она мучится — она думает, что он ее не простил. Если бы я решилась, если бы посмела...»

Одоевцева писала о странном видении, будто увидела, как тень Гумилева следовала за Анной.

«Я обернулась. Вот они идут вдвоем с Лурье по пустой, залитой лунным светом Бассейной. Идут, отбрасывая на белый тротуар длинные черные тени. И вдруг я вижу, что их уже не двое, а трое, что справа от Ахматовой идет еще кто-то, тонкий и высокий. Кто-то, не отбрасывающий тени. И я узнаю его. Конечно, это мне только кажется, но я застываю на месте, не в силах двинуться, и ясно вижу, как они втроем, а не вдвоем, удаляются в лунном сиянии».

Ирина Одоевцева писала, что видела, как призрак Гумилева следовал за Анной

Памятник Ахматовой напротив тюрьмы «Кресты» (на другом берегу)

Красные стены тюрьмы «Кресты»