Бессонница

Екатерина БАРАНОВА

Следователь, допрашивавший Гумилева, не знал, кого отправляет на расстрелю

Долговое время он был известен в нашей стране как средний поэт «серебряного века», заговорщик против советской власти. Как все было на самом деле, "Комсомолке" рассказал профессор Литературного института им. А. М. Горького Владимир Смирнов.

– В советское время о Гумилеве знали достаточно мало: муж Анны Ахматовой, экстравагантной внешности человек, со странным поведением, поэт, находившийся в оппозиции власти. Почему за ним закрепился такой образ?

– У нас в стране Гумилева стали изучать только во второй половине 80-х, к этому времени уже опубликовали всех оппозиционеров: Цветаеву, Мандельштама, а его нет. Хотя на самом деле вызовов власти он не бросал, сначала даже поддерживал революцию, связывал с бльшевиками надежды на будущее. В его творчестве вообще нет ничего антисоветского, собственно акмеизм (основанное им направление) предполагает аполитичность. Чем он «насолил» власти – участием в "таганцевском заговоре" (по имени профессора Владимира Таганцева). Собирались высоколобые люди: профессора, богема и толковали о недостатках государства. Гумилева арестовали 3 августа 1921-го, а у же 26 августа расстреляли. Дело было полностью сфабриковано. Приговор вынес следователь, а не суд, причем следователь даже не знал точно, кого допрашивает, так как путал отчество поэта. Обвинение вынесли на основании показания всего одного свидетеля, который утверждал, что поэту выдали деньги - якобы на антисоветскую деятельность.

Расстреляли Гумилева вместе с другими "таганцевцами" недалеко от Петербурга и там же всех закопали, где точно - пока неизвестно.

С того времени в советских хрестоматиях Гумилев фигурировал как "отрицательный поэт серебряного века" с несколькими ранними стихами.

– Многие поэты обладают даром предчувствия. А Гумилев предвидел свою смерть, может быть, какие-то исторические события?

– Да, в стихотворении «Я и вы» за 4 года до смерти Гумилев написал:

…И умру я не на постели,

При нотариусе и враче,

А в какой-нибудь дикой щели,

Утонувшей в густом плюще…

А в стихотворении «Рабочий» поэт конкретизирует, что умрет от пули, которую отлил рабочий.

– Николай Гумилев кавалер двух Георгиевских крестов. За что поэт их получил?

– В Первую мировую Гумилев добровольцем пошел на фронт, в кавалерийский полк. Кресты получил за разведывательные операции в Южной Польши и бои на Западной Украине. Был ранен, лечился и опять отправился на фронт. Поэт оставался в окопах до начала 1917 года.

А потом унтер-офицер Гумилев отправился в русский экспедиционный корпус в Париж, где работал адъютантом при комиссаре Временного правительства. В Россию вернулся еще до Октябрьской революции.

Кстати, во Франции он познакомился с зарубежными поэтами, начал заниматься переводами.

– Расскажите о Гумилеве-переводчике.

– Вернувшись в Россию, Гумилев служил в издательстве «Всемирная литература», которое создал Горькой, в отделе французской литературы, был теоретиком художественного перевода. Он переводил Теофиля Готье, Артюра Рембо. По французским переводам на русский переводил авторов Индокитая.

Причем работал тогда, как и другие литераторы, бесплатно. Деньги ничего не значили, но Горький «пробил» у власти академические пайки для своих сотрудников - продуктовые наборы из самых необходимых продуктов.

– В молодые годы поэт четырежды побывал в Африке. Что он хотел найти?

– Началось все с мальчишеского увлечения картами, любопытства к экзотике. Первый он раз отправился туда еще 16-им юношей на свои деньги, а вот последняя поездка была организована в 1913 г. Российской академией наук. Поэт побывал в Абиссинии (сейчас это Эфиопия) и Сомали. Он должен был делать снимки, собирать этнографические коллекции, записывать песни и легенды, а еще – собирать зоологические коллекции.

Гумилев предал в петербургский Музей антропологии и этнографии небольшую тетрадь (она до сих пор там хранится). В тетрадке – сведения о том, что он собрал в ходе экспедиции. Кроме того есть «Африканский дневник», который сегодня интересен не только литераторам, но и географам, историкам, этнографам. Ведь там есть описания Красного моря, африканских городов, например эфиопского Харэра. Надо сказать, что творчество Гумилева отличает историческая точность – это относится как к его путевым заметкам и рассказам об Африке, так и к поэзии. У нас долгое время считали, что его стихи об Африке (сборник «Шатер») – это стихи империалиста, колонизатора, этакого русского Киплинга. Это не так. Его творчество – любовь к чужой культуре. Кстати, в Эфиопии Гумилева хорошо знают.

– Во время экспедиции с Гумилевым-этнографом случались какие-нибудь интересные происшествия?

– Постоянно. Сам процесс сбора этнографических коллекций не мог проходить без различных происшествий, иногда комичных, ведь поэт без стеснения останавливал прохожих, чтобы рассмотреть, во что они одеты, бесцеремонно входил в дома. Африканцы часто отказывались продать ему какие-то вещи, думая, что это нужно для колдовства. Однажды, для того, чтобы достать священный предмет – чалму, которую носят в Мекке - Гумилев целый день кормил листьями ката (обладают наркотическими свойствами) ее обладателя местного шейха.

Фото Николая Гумилева 1909 г.

Мистическая любовь Ахматовой и Гумилёва
livejournal.com›magazine/472820.html

То, как мужественно встретил расстрел поэт Николай Гумилёв, произвело впечатление даже на видавший виды «особый отдел». Гибель мужа стала для Анны Ахматовой потрясением. Почему она винила себя в его смерти и какие мистические совпадения связывали двух поэтов после смерти, — рассказывает lenarudenko.

Называя себя вдовой Гумилева, она пыталась искупить свою вину посмертно, собирала записи и стихи мужа, спорила с клеветниками. Строки Ахматовой «Крепко спаяна на двоих одна душа» оказались пророческими, Гумилев остался с ней после смерти. Как говорили современники, его призрак будто следовал за нею и хранил от бед. Анна пережила годы репрессий и блокаду Ленинграда.

О смерти Гумилева большевики записали «Да... Этот ваш Гумилев... Нам, большевикам, это смешно. Но, знаете, шикарно умер. Я слышал из первых рук (т. е. от чекистов, членов расстрельной команды). Улыбался, докурил папиросу... Фанфаронство, конечно. Но даже на ребят из особого отдела произвел впечатление. Пустое молодечество, но все- таки крепкий тип. Мало кто так умирает...»

После смерти мужа Ахматова писала:
О, знала ль я, когда, томясь успехом,
Я искушала дивную судьбу
Что скоро люди беспощадным смехом
Ответят на предсмертную мольбу.
О, знала ль я, когда неслась, играя
Моей любви последняя гроза,
Что лучшему из юношей, рыдая,
Закрою я орлиные глаза.

В поэзии Гумилева есть стихи-предчувствия гибели:
И не узнаешь никогда ты,
Чтобы в сердце не вошла тревога,
В какой болотине проклятой
Моя окончилась дорога.
Автор оказался точен в предсказании своей смерти, место захоронения Гумилева неизвестно.

Ахматова и Гумилев недолго были вместе, они оказались слишком разными, она любила светские салоны и уют, его звали опасные приключения в дальние страны.

Причина расставания описана в стихах Гумилева, которое заканчивается мрачным пророчеством.
Да, я знаю, я вам не пара,
Я пришел из иной страны,
И мне нравится не гитара,
А дикарский напев зурны.

Не по залам и по салонам
Темным платьям и пиджакам
— Я читаю стихи драконам,
Водопадам и облакам.

Я люблю — как араб в пустыне
Припадает к воде и пьет,
А не рыцарем на картине,
Что на звезды смотрит и ждет.

И умру я не на постели,
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще...

«Поэты и судьба», рис. М. Кудреватый

Другое пророческое стихотворение Гумилева «Рабочий»:
...Пуля им отлитая, просвищет
Над седою, вспененной Двиной,
Пуля, им отлитая, отыщет
Грудь мою, она пришла за мной.

Упаду, смертельно затоскую,
Прошлое увижу наяву,
Кровь ключом захлещет на сухую,
Пыльную и мятую траву.

И Господь воздаст мне полной мерой
За недолгий мой и горький век.
Это сделал в блузе светло-серой
Невысокий старый человек.

Ирина Одоевцева, друг семьи, записала рассуждения Гумилева в ночь накануне рождества за год до смерти.
«Я в последнее время постоянно думаю о смерти. Нет, не постоянно, но часто. Особенно по ночам. Всякая человеческая жизнь, даже самая удачная, самая счастливая, трагична. Ведь она неизбежно кончается смертью. Ведь как ни ловчись, как ни хитри, а умереть придется. Все мы приговорены от рождения к смертной казни. Смертники. Ждем — вот постучат на заре в дверь и поведут вешать. Вешать, гильотинировать или сажать на электрический стул. Как кого. Я, конечно, самонадеянно мечтаю, что

Умру я не на постели
При нотариусе и враче...

Или что меня убьют на войне. Но ведь это, в сущности, все та же смертная казнь. Ее не избежать. Единственное равенство людей — равенство перед смертью. Очень банальная мысль, а меня все-таки беспокоит. И не только то, что я когда-нибудь, через много-много лет, умру, а и то, что будет потом, после смерти. И будет ли вообще что-нибудь? Или все кончается здесь, на земле: «Верю, Господи, верю, помоги моему неверию...»
1 сентября 1921 года в газете «Петроградская правда» вышла заметка о «О раскрытом в Петрограде заговоре против Советской власти», по обвинению казнили 61 человека.

Гумилеву было предъявлено обвинение: «Гумилев, Николай Степанович, 33 лет, бывший дворянин, филолог, поэт, член коллегии „Издательства Всемирной литературы“, беспартийный, бывший офицер. Участник Петроградской боевой организации, активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, которая активно примет участие в восстании, получал от организации деньги на технические надобности».

Подробности казни «врагов народа»:
«Расстрел был произведен на одной из станций Ириновской ж[елезной] д[ороги]. Арестованных привезли на рассвете и заставили рыть яму. Когда яма была наполовину готова, приказано было всем раздеться. Начались крики, вопли о помощи. Часть обреченных была насильно столкнута в яму, и по яме была открыта стрельба. На кучу тел была загнана и остальная часть и убита тем же манером. После чего яма, где стонали живые и раненые, была засыпана землей».

Знаменитая поэма «Реквием» Ахматовой стал посвящением не только казненному мужу, но и всем гражданам, которых коснулась трагедия.

В страшные годы ежовщины я провела
17 месяцев в тюремных очередях в
Ленинграде. Как-то раз кто-то
«опознал» меня. Тогда стоящая за
мной женщина, которая, конечно,
никогда не слыхала моего имени,
очнулась от свойственного нам
всем оцепенения и спросила меня на
ухо (там все говорили шепотом):
— А это вы можете описать?
И я сказала:
— Могу.
Тогда что-то вроде улыбки скользнуло
по тому, что некогда было ее лицом.

Привожу отрывки поэмы, лучше не скажешь об этом страшном времени.

И упало каменное слово
На мою еще живую грудь.
Ничего, ведь я была готова,
Справлюсь с этим как-нибудь.

У меня сегодня много дела:
Надо память до конца убить,
Надо, чтоб душа окаменела,
Надо снова научиться жить.

А не то... Горячий шелест лета,
Словно праздник за моим окном.
Я давно предчувствовала этот
Светлый день и опустелый дом.

Сфинкс с видом на тюрьму «Кресты», в очереди которой стояла Ахматова