Бессонница

Жизнь Елизаветы Васильевой

После «черубининской» истории Дмитриевой довелось прожить еще два десятка лет. Событий в эти годы ее жизни хватало, вот только оставляет она странное ощущение пустоты, а под конец – подлинной трагедии.



После дуэли Волошин всерьез собирался жениться на Дмитриевой, даже начал выяснять, как получить развод с Маргаритой Сабашниковой, своей женой, с которой давно жил раздельно. Но на Новый, 1910 год он получил от Лили «подарок» – отказ выйти за него замуж. Она опять ссылалась на своего жениха. В феврале Волошин уехал из Петербурга. В следующий раз они с Дмитриевой встретятся только в 1916 г. Весной 1911 г. Всеволод Васильев окончил институт, получил работу в Туркестане (он был инженером-гидрологом), и они с Лилей обвенчались и уехали в Среднюю Азию.

Так началась новая жизнь Елизаветы Дмитриевой – теперь уже Васильевой. Стихов она практически не писала. Жила в основном в Петербурге, периодически мотаясь в Туркестан к мужу, но со старыми знакомыми связей не поддерживала. В богемных кругах считали, что она уехала в провинцию. Главным занятием Васильевой в эти годы стала антропософия. Весной 1912 г. она попала на лекции Штейнера в Гельсингфорсе, и с тех пор учение «Доктора» вытеснило прежнюю любовь к поэзии. Васильева постоянно ездила слушать лекции Штейнера в Германии и Швейцарии, в 1913 г. был назначена гарантом (официальным представителем) Антропософского общества в России. Занималась организационной работой, переводила книги Штейнера, редактировала чужие переводы. Тогда же в ее жизни появилось новое серьезное увлечение – Борис Леман (Дикс), поэт, мистик, музыковед. Именно на него, уезжая из Петербурга, оставил Лилю Волошин – они с Леманом занимались какими-то оккультными практиками, возможно, гипнозом. Позднее они вместе работали в Антропософском обществе. Антропософия давала ей покой, давала ли счастье – неизвестно. В ее письмах периодически прорывается: «Я знаю, что мой путь я отбросила, встала на чужой и узурпировала его. Стихов я не пишу, как мне ни больно от этого. Я умерла для искусства, я, любящая его «болью отвергнутой матери», я сама убила его в себе».

В 1918 г. Васильева и Леман уехали из голодного Петрограда на Юг, в Екатеринодар, где уже каким-то образом оказался Васильев. Город был в руках белых. Для заработка Васильева и Леман устроились на службу в ОСВАГе Добровольческой армии. Вообще-то это была контрразведка, но они занимались культ-просветработой: Леман читал лекции и писал статьи, Васильева переводила иностранную прессу. В 1920 г. Екатеринодар заняла Красная армия. Васильевы и Леман не стали уезжать в эмиграцию, остались под большевиками. Васильева нашла себе работу в переплетной мастерской. Главным ее делом стало создание в Екатеринодаре Детского городка для беспризорников. Этим она занималась вместе с Маршаком, которого судьба в те же годы тоже закинула на Юг. Маршак и Васильева организовали детский театр и написали для него полтора десятка пьес (в том числе знаменитый «Кошкин дом»). Создали в городе поэтическую студию «Птичник». В годы войны Васильева вновь начала писать, а в Екатеринодаре появились новые поводы для вдохновения. Любовные стихи она посвящала адвокату Федору Волькенштейну, да и вообще вокруг нее сложилась атмосфера общей не то влюбленности, не то увлеченности. Две молодые поэтессы из студии окружали Васильеву заботой и обожанием, а жена Маршака ревновала к ней мужа и запрещала им встречаться.

Оставаться в Екатеринодаре вскоре стало небезопасно. В 1921 г. Васильевы и Леман были арестованы, но их быстро выпустили. Летом 1922 г. они вместе с семьей Маршака вернулись в Петроград. Маршака пригласили на работу завлита в ТЮЗе. Васильеву он взял к себе заместителем. В театре ставились их детские пьесы. Впрочем, уже через два года Васильева пошла учиться на библиотечные курсы, а по их окончании устроилась на работу в библиотеку Академии Наук.

По возвращении в Петроград Васильева и Леман возобновили свою антропософскую деятельность, возглавив местное отделение общества. В 1923 г. начались гонения на антропософов: им было отказано в перерегистрации общества. Пришлось уйти в подполье, сосредоточив работу в кружках, которыми руководили Васильева и Леман. Отношения с Леманом к тому времени совсем разладились, Леман женился, а Васильева встретила последнюю свою большую любовь – востоковеда Юлиана Щуцкого. Он был на десять лет моложе ее. К Щуцкому обращены последние любовные стихи Васильевой. Занималась она в Петрограде и переводами со старо-французского, перевела «Песнь о Роланде», опубликовала книжку о Миклухо-Маклае. В 1926 г. Васильева даже решилась напечатать (впервые с 1909 г.) сборник своих новых стихов – «Вереск». Но до публикации дело так и не дошло.

В апреле 1927 г. Леман и Васильева были арестованы. Сначала им предъявили обвинения, связанные с антропософской деятельностью, но затем всплыла и история о причастности к ОСВАГу. Летом Васильева по этапу была отправлена на Урал. В Свердловске, после месяца тюрьмы, ей разрешили уехать в ссылку в Ташкент, где жил ее муж.

Здесь, в теплом и сытом Ташкенте, Васильева тосковала по родному городу – даже просила Волошина, чтобы он похлопотал о сокращении срока ссылки («Вернусь ли я когда-нибудь в мой город, где все мое сердце? Здесь я умираю»). В августе на месяц приехал Щуцкий – по дороге в Японию, куда его посылали в командировку. Он уговорил Васильеву на новую мистификацию – написать стихи от имени ссыльного китайского поэта Ли Сян Цзы («философ из домика под грушевым деревом» — в доме Васильевых действительно росла груша).

На столе синий-зеленый букет
Перьев павлиньих…
Может быть, я останусь на много, на много лет
Здесь в пустыне…
«Если ты наступил на иней,
Значит, близок и крепкий лед»…
Что должно придти, то придет!

Это были последние стихи Черубины-Дмитриевой-Васильевой. Поэтический путь, начавшийся одной мистификацией, завершился другой. В Ташкенте Васильева тяжело болела. Врачи долго не могли поставить диагноз, наконец, стало ясно, что это рак печени. В ночь на 5 декабря 1928 г. поэтесса умерла. Перед смертью она сказала мужу: «Если бы я осталась жить, я бы жила совсем по-другому».

Елизавета Дмитриева Черубина де Габриак | Блог Перемен
peremeny.ru›blog/11418

Дом-музей М. А. Волошина
Марина Ивановна Цветаева


Не менее важную роль дом Волошина сыграл в жизни и творческой судьбе Марины Ивановны Цветаевой. Здесь она встретила свою самую большую любовь - Сергея Яковлевича Эфрона, здесь написала свои замечательные поэтические произведения, здесь она была счастлива. Как известно, Волошин был первым литературным критиком и поэтом, откликнувшимся на выход в свет дебютного поэтического сборника Цветаевой "Вечерний альбом" - сначала своим поэтическим посланием к поэтессе ("К вам душа так радостно влекома..."), а затем отзывом на её книгу в газете "Утро России". Уже тогда Волошин увидел в её таланте надежду и будущее российской поэзии. Для Цветаевой такая оценка была очень важно. "М. Волошину, - писала она впоследствии, - я обязана первым самосознанием себя как поэта".

В мае 1911 года юная Марина Цветаева и её старшая сестра Анастасия впервые приехали в Коктебель. "Пятого мая 1911 года, после чудесного месяца одиночества на развалинах генуэзской крепости в Гурзуфе, в веском обществе пятитомного Калиостро и шеститомной Консуэлы, после целого дня певучей арбы по дебрям восточного Крыма, я впервые вступила на коктебельскую землю, перед самым Максиным домом, из которого уже огромными прыжками по белой лестнице нёсся ко мне навстречу - совершенно новый, неузнаваемый Макс. Макс легенды, а чаще сплетни (злостной!), Макс, в кавычках, "хитона", то есть попросту длинной полотняной рубашки, Макс сандалий, почему-то признаваемых обывателем только в виде иносказания, "не достоин развязать ремни его сандалий" и неизвестно почему страстно отвергаемых в быту - хотя земля та же, да и быт приблизительно тот же, быт, диктуемый прежде всего природой, - Макс полынного веночка и цветной подпояски, Макс широченной улыбки гостеприимства, Макс - Коктебеля.

- А теперь я вас познакомлю с мамой, Елена Оттобальдова Волошина-Кириенко - Марина Ивановна Цветаева.

Мама: седые отброшенные назад волосы, орлиный профиль с голубым глазом, белый, серебром шитый, длинный кафтан, синие, по щиколотку, шаровары, казанские сапоги. Переложив из правой в левую дымящуюся папиросу: Здравствуйте!". С Е. О. Кириенко-Волошиной, которую поэтесса впоследствии назвала "верховодом нашей молодости", Марину Цветаеву будет связывать искренняя долголетняя дружба. "Пра" стала крёстной матерью её дочери - Ариадны Эфрон.

Попав впервые в творчески раскрепощающую и вместе с тем искреннюю и по-человечески тёплую атмосферу волошинского дома, Цветаева не только сразу пришлась "ко двору", но и постепенно стала освобождаться от подростковых комплексов, за что была потом благодарна Волошину: "Максу я обязано крепостью и открытостью рукопожатия и с ним пришедшего доверия к людям. Жила бы как прежде - не доверяла бы, как прежде: может лучше было бы - но хуже". Благодаря Волошину Марина Цветаева обрела многих новых друзей. Об этом его призвании "сводить людей, творить встречи и судьбы" она не раз с благодарностью вспоминала спустя долгие годы.

Марина познакомилась с окрестностями Коктебеля, совершала прогулки с Волошиным на Кара-Даг. На лодке они плыли морем вдоль отвесных и величественных скал потухшего вулкана. Волошин показал юной поэтессе "вход в Аид" (Ревущий грот). Она даже отважилась заплыть во "врата Ада", о чём с увлечением рассказала в своих воспоминаниях: "Макс и я. На вёслах турки-контрабандисты. Лодки острая и быстрая: рыба-пила. Коктебель за много миль. Справа (Максино определение, - счастлива, что сохранила) реймские и шартрские соборы скал... Десятисаженный грот: в глубокую грудь скалы.

- А это, Марина, вход в Аид. Сюда Орфей входил за Эвридикой.

Входим и мы. Света нет, как не было и тогда, только искры морской воды, забрасываемой нашими вёслами на наседающих и всё-таки расступающихся - как расступились и тогда - базальтовые стены входа. Конце гроту, то есть выхода входу, не помню: прорезали ли мы скалу насквозь, то есть оказался ли ход воротами, или повернув на каком-нибудь морском озерце свою рыбу-пилу, вернулись по своим, уже сглаженным следам, не знаю. Исчезло. Помню только: вход в Аид".

Судьбоносным событием для Марины Цветаевой стала встреча с Сергеем Эфроном. В жизнь вошла большая любовь и озарила первое коктебельское лето своими животворными лучами.


Так, утомлённый и спокойный,
Лежите, юная заря,
Но взглянете - и вспыхнут войны,
И горы двинутся в моря,
И новые зажгутся луны,
И лягут яростные львы
По наклоненью вашей юной
Великолепной головы.

Таким увековечила Марина Цветаева Сергея Эфрона в ту первую их встречу. В июле 1911 года сёстры Цветаевы и Сергей Эфрон уехали в Москву, но впечатления о проведённом у Волошина времени остались с Мариной Цветаевой навсегда. "Это лето было лучшее из всех моих взрослых лет, - благодарила она Макса, - и им я обязана тебе".

Лето 1913 года, проведённое поэтессой в Коктебеле вместе с мужем Сергеем Эфроном и маленькой дочерью Алей, также было богатым на впечатления и необычайно плодотворным в творчестве. Свидетельством тому являются её произведения, впервые прозвучавшие под небом Киммерии: "Моим стихам, написанным так рано...", "Идёшь на меня прохожий...", "Вы идущие мимо меня...", "Мальчиком, бегущим резво...", "Я сейчас лежу ничком...", "Идите же! Мой голос нем" и другие.

На рубеже 1913-1914 годов сёстры Цветаевы почти десять месяцев прожили в Феодосии и часто навещали Волошина. Летом 1915 года Марина снова прибыла в Коктебель вместе с поэтессой Софией Парнюк. В то лето она познакомилась с Осипом Мандельштамом, о котором вспоминала: "...окружён ушами - на стихи и сердцами - на слабости". Дважды поэтесса приезжала в Коктебель осенью 1917 года. Здесь она надеялась перезимовать и переждать начинающиеся в России смутные времена. Отсюда в конце ноября 1917 года выехала в Москву, чтобы забрать детей и вернуться обратно. Но возвратиться в Коктебель ей не было суждено. Находясь в вынужденной эмиграции во Франции и узнав там о смерти Волошина, Цветаева откликнулась на его кончину очерком-эпитафией "Живое о живом" - безусловно, самым лучшим из всего, что было написано о Волошине в мемуарной литературе. Его памяти Цветаева посвятила также стихотворный цикл "Здесь на Высоте".

kimmeria.com›kimmeria/koktebel/voloshin_museum…

Дом-музей М. А. Волошина
мемориальная мастерская

После окончательного установления советской власти в Крыму, когда, по словам Волошина, "утихла буря, догорел пожар", в Коктебеле снова налаживается курортная жизнь, прерванная событиями революции и гражданской войны. Большую роль в этом сыграл Максимилиан Волошин и его гости, снова потянувшиеся в Коктебель. "После перерыва, - отметила феодосийская газета "Рабочий" за 18 августа 1923 года, - вызванного гражданской войной, Коктебель впервые в этом году привлёк северян, соскучившихся по солнцу в дождливой Москве. Но до былого оживления ещё далеко. Много дач зияют выбитыми стёклами и провалившимися крышами, на уцелевших же дачах отсутствует обстановка: нет почтового отделения, телефона, врача, аптеки. Немногие представители литературно-артистического мира группируются на даче известного поэта Максимилиана Волошина, объединённые вокруг его личности, его поэзии, великолепной библиотеки и редкого собрания акварелей. В этом доме протекает своеобразная жизнь".
Уже в 1924 году в Доме Поэта побывало около трёхсот человек, в том числе А. Белый, В. Брюсов, К. Богаевский, Л. Гроссман, А. Глоба, В. Инбер, Л. Кандауров, К. Костенко, Е. Ланн, А. Остроумова-Лебедева, А. Соболь, Н. Чуковский, М. Шаронов, Г. Шенгели, С. Шервинский, Б. Ярхо.

Поэтический и творческий центр Дома Поэта, его "святая святых" - мемориальная Мастерская Максимилиана Волошина:


Всей грудью к морю, прямо на восток
Обращена, как церковь, мастерская.
И снова человеческий поток
Сквозь дверь её течёт, не иссякая.

Мастерская производила впечатление уюта и художественной красоты, - вспоминала А. П. Остроумова-Лебедева. - А когда она наполнялась народом разного пола и возраста, в ярких летних костюмах, когда на полу, на ковре располагалась молодёжь и вся лестница доверху была усеяна людьми, и антресоли темнели от голов, - тогда мастерская представляла живописное зрелище".

Высокие створчатые окна, украшенные стилизованным орнаментом - розой с шестнадцатью лепестками, сориентированы в пространстве таким образом, чтобы из середины помещения видеть сразу всю панораму Коктебельского залива: от отрогов Кучук-Янышар на востоке до горы Кок-Кая, с так называемым "профилем Волошина", замыкающей бухту с запада.


Войди, мой гость, стряхни житейский прах
И плесень дум у моего порога...
Со дна веков тебя приветит строго
Огромный лик царицы Таиах.

Слева от входа находится "каюта Таиах", внутри которой между двумя диванами с широкими спинками загадочно улыбается скульптурный портрет древнеегипетской царицы Таиах, являющейся своеобразным "духом-хранителем" Дома Поэта. Со скульптурой связана красивая и романтическая история первой любви поэта. Посетив вместе с Сабашниковой в 1904 году в Париже музей восточного искусства Гимэ, Волошин был поражён сходством облика Маргариты со скульптурным изображением древнеегипетской царицы Тии (Таиах), супруги фараона 18-ой династии Аменхотепа Третьего (15-й век до нашей эры) и матери знаменитого религиозного реформатора древнего Египта - фараона Эхнатона. Сходство так поразило поэта, что в дневнике он записал: "Королева Таиах... Она похожа на Вас. Я подходил близко. И когда лицо моё приблизилось, мне показалось, что губы её шевелятся, я ощутил губами холодный мрамор и глубокое потрясение. Сходство громадно".

- египет горящие туры киев -

Несколько позднее Волошин посвятил ряд лирических стихотворений царевне Таиах, которая в его сознании слилась с Маргаритой Сабашниковой. Современники также называли её царевной, за утончённую и хрупкую красоту.



Не царевич я, похожий
На него - я был иной.
Ты ведь знаешь, я - прохожий,
Близкий всем, всему чужой.

Мы друг друга не забудем,
И, целуя дольний прах,
Понесу я сказку людям
О царевне Таиах.


"Эти стихи, - вспоминала Марина Цветаева, - я слушала с двойной болью: оставленной и уходящего, нет, ещё третьей болью: оставшейся в стороне: не мне! А эту царевну Таиах воочию вскоре увидела в мастерской Макса в Коктебеле: огромное каменное египетское улыбающееся женское лицо, в память которого и была названа та, мне неизвестная, любимая и оставленная земная женщина". В 1905 году в Берлине Волошин приобрёл слепок с этого скульптурного изображения, который сначала находился в парижском ателье поэта, а затем переехал в Коктебель. После последнего расставания Максимилиана и Маргариты это скульптурное изображение напоминало поэту его "царевну Таиах".

В Мастерской собрано немало интересных и забавных вещиц, привезённых поэтом из многочисленных заграничных путешествий. Они были связаны с самыми разнообразными воспоминаниями: о людях, станах, событиях. Как заметила Марина Цветаева, здесь находились "...чуда и дива из всех Максиных путешествий - скромные ежедневные чуда тех стран, где жил: баскский нож, бретонская чашка, самаркандские чётки, севильские кастаньеты - чужой обиход, в своей стране делающийся чудом, - но не только людской обиход, и морской, и лесной, и горный, - куст белых кораллов, морская окаменелость, связка фазаньих перьев...".

kimmeria.com›kimmeria/koktebel/voloshin_museum…

Дом-музей М. А. Волошина
Всеволод Александрович Рождественский
Мария Степановна Волошина



С 1927 года в Коктебель часть приезжал поэт Всеволод Александрович Рождественский, через всю жизнь пронёсший любовь к волошинской Киммерии. "Вспоминаю наши прогулки, - писал он Волошину, - беседы о стихах, неповторимые тревоги и волнения бессонных ночей, всеуспокаивающее море и Карадаг - удивительный, неповторимый. Отныне для меня Коктебель - особое место на земле". О Коктебеле Рождественский написал едва лине самое большое количество произведений из всех гостей Дома Поэта, в том числе и знаменитое стихотворение:


Я камешком лежу в ладонях Коктебеля.
И вот она плывёт, горячая неделя,
С полынным запахом в окошке на закат,
С ворчанием волны и трескотнёй цикад...

Здесь, в этом воздухе, пылающем и чистом,
Совсем я звонким стал и жарко-золотистым

Горячим камешком, счастливым навсегда,
Солёным, как земля, и горьким, как вода...

В закатной "Мастерской", где в окнах мыс и море,
Пишу, брожу мечтой в лазурном кругозоре

Иль, с гордой рифмою оставя праздный спор,
Как в тишину пещер, вступаю в разговор,

Исполненный огня, и горечи, и мёда,
С сребристым мудрецом в повязке Гезиода,

В словах которого, порхающих, как моль,
Сверкает всех веков отстоянная соль.

Он водит кисточкой по вкрадчивой бумаге,
Он колет мысль мою концом масонской шпаги

И клонит над столом изваянный свой лик
Средь масок, словарей, сухих цветов и книг...

Но поздно... Спит залив в размывчатой короне,
Забытая свеча тоскует на балконе,

Светила мудрецов, согласный правя хор,
Свой невод завели над головами гор,

И горестным стихом, как чаша пировая,
Мне "море Чёрное шумит, не умолкая".

kimmeria.com›kimmeria/koktebel/voloshin_museum…


В апреле 1929 года Рождественский писал Волошину: "Часто возвращаюсь мысленно к белому дому в ограде тамариска, к пенной линии залива, к синему профилю Карадага - ко всей твоей земле, ставшей для меня отныне милой Итакой".

Мария Степановна Волошина. Рассказ о Доме Поэта будет неполным, если не воздать должное памяти человека, которому мы обязаны сохранением волошинского наследия, его Дома и уникальных традиций этого святого для всех почитателей русской культуры места - Марии Степановны Волошиной (Заболоцкой), второй жены поэта.



Мария Степановна Волошина (1887-1976) - вдова поэта и художника Максимилиана Волошина. На обороте фото надпись ее рукой:

"С благословением". Долгие годы с академиком Н. И. Балашовым ее связывала тесная дружба (фото сайта imli.ru)


В конце 1922 - начале 1923 года тяжело заболела Елена Оттобальдовна. Для ухода за ней была приглашена скромная и приветливая феодосийская медсестра Мария Степановна. "Я был вызван в Коктебель известием, - писал Волошин в письме к В. Вересаеву в начале 1923 года, - что маме очень плохо. Застал её в постели, задыхающейся и бесконечно слабой. Так она с постели и не вставала... К великому моему счастью, я всё-таки оказался не один: ко мне приходит из Феодосии, остаётся здесь и помогает мне Марья Степановна Заболоцкая. Мы с ней дружны давно, а с мамой она очень сдружилась, навещая её во время моего отсутствия летом. Без неё не знаю, что бы я стал делать". Отзывчивое сердце, забота и доброта, которой окружила Заболоцкая умирающую мать Волошина, не остались безответными. В марте 1923 года, после смерти Елены Оттобальдовны, Мария Степановна переехала в волошинский дом уже на правах жены Максимилиана Александровича, хотя официально из брак был зарегистрирован только в 1927 году.

По завещанию Волошина, его вдова Мария Степановна стала хранительницей Дома Поэта, а сам Дом перешёл в ведение Союза писателей РСФСР: "Я, М. А. Кириенко-Волошин, поэт, художник и критик, приношу в дар Всероссийскому Союзу советских писателей каменный флигель моей дачи, закреплённый за мной постановлением КрымЦИК от 29 января 1925 года за №03945, для устройства Дома отдыха для писателей, под именем Дом Поэта".

- фаершоу на свадьбу -

Первый официальный заезд писателей состоялся в августе 1931 года, и с того времени начал своё существование Дом творчества писателей "Коктебель". В нём побывали многие известные советские писатели: Н. Асеев, Е. Благина, Б. Житков, Н. Заболоцкий, М. Зощенко, М. Казаков, Б. Корнилов, Б. Лавренёв, А. Мариенгоф, С. Михалков, Ю. Нагибин, С. Норовчатов, А. Платонов, М. Шагинян, Е. Шварц, В. Шишков. Стала расти слава Коктебеля, как модного и престижного крымского курорта, места отдыха советской литературной элиты. Начинается интенсивное строительство государственных домов отдыха, пансионатов.

В 1938 году справочник "По Крыму" сообщал, что Коктебель - "небольшой приморский курорт в 20 км от Феодосии, ещё недостаточно благоустроенный, нет парка, общедоступных зрелищ и других удобств. В Коктебеле замечательный пляж и красивый горный пейзаж. В Коктебеле 7 домов отдыха: 1. Дом отдыха Московского горкома Союза писателей, 2. Ленинградского горкома Союза писателей, 3. Партиздата, 4. Союза писателей, 5. Военной академии механизации и моторизации, 6. ЦАГИ, 7. Московского энергетического института".

В настоящее время в ведомстве Дома творчества писателей "Коктебель" находятся около двух десятков корпусов, которые могут вместить около 300 человек. Чтобы поселиться в нём, уже не обязательно быть членом Союза писателей. Теперь здесь может отдохнуть любой желающий.

Памятник Н. Гумилеву в Коктебеле.