Бессонница

Детство, отрочество, юность Лили Дмитриевой

Тут следует отмотать ленту времени назад и выяснить, кто такая была Елизавета Дмитриева.



Елизавета Ивановна Дмитриева родилась 12 апреля (по новому стилю 31 марта) 1887 г. в Петербурге. Семья была небогатой. Отец, «мечтатель и неудачник», обладал только одним талантом – каллиграфическим почерком, благодаря которому он и смог устроиться учителем чистописания в гимназию. Прекрасный почерк он передаст в наследство младшей дочери – как и болезнь, чахотку, причину его ранней смерти. Семья существовала благодаря матери, работавшей акушеркой. («Мать по отцу украинка, – и тип и лицо – все от нее – внешнее», – вспоминала дочь).

Младшая из трех детей – дома ее звали Лилей – росла очень болезненной. В семь лет, после многочасового обморока потеряла память и больше не могла вспомнить ничего о своем детстве. (Такие обмороки с потерей памяти случались с ней и впоследствии. Бывали у нее и галлюцинации – и слуховые, и зрительные). В девять заболела дифтеритом и на год ослепла. С семи лет из-за туберкулеза легких и костей была прикована к постели, не могла посещать гимназию, учителя приходили к ней домой. В 13 наконец начала ходить, но всю жизнь потом прихрамывала, напоминая самой себе андерсеновскую Русалочку («радуюсь, что я не немая»). В том же году подверглась насилию со стороны какого-то знакомого семьи. Через год умер отец. Старшая сестра умерла от заражения крови в 24 года. («Она была еще жива, когда начало разлагаться лицо. На лице появились раны. Губы разлагались. Я давала ей пить шампанское с ложки. И сама пила».) На следующий день муж сестры покончил с собой.

Семья Дмитриевых вообще была странной. Сестра ломала лилиных кукол, заставляла ее кидать в печку игрушки (в жертву огню). Брат пересказывал страшные истории из Эдгара По, кидал Лилю с крыши сеновала, собирался выдать ее замуж за преступника, в 10 лет сбежал в Америку, в гимназии решил вместе с товарищем «резать всех жидов» и даже успел покалечить одного гимназиста-еврея. Потом у него начались припадки падучей и его отправили в больницу.

Все это нагромождение ужасов, достойное войти в историю де-садовской «несчастной добродетели» Жюстины, было запротоколировано в дневнике Волошина со слов Дмитриевой. Проблема в том, что, чем дальше знакомишься с жизнеописанием поэтессы, тем больше понимаешь, что верить ее рассказам о себе лучше лишь в том случае, когда они подтверждаются какими-нибудь сторонними свидетельствами. О болезнях и смерти отца и сестры такие свидетельства имеются. Обо всем остальном – нет. Про брата Дмитриевой, к примеру, известно, что он был морским офицером, командовал подводными лодками и миноносцами, участвовал в русско-японской и первой мировой войнах, получил несколько орденов. Сослуживцы отзывались о нем как о циничном и расчетливом карьеристе. Что-то слабо все это вяжется с образом мальчика с большими странностями, нарисованным его сестрой. Да и на флот человека, вышедшего из психиатрической клиники, взяли бы вряд ли.

Как бы то ни было, училась девочка хорошо. В 17 лет закончила гимназию с серебряной медалью, поступила в Женский Педагогический институт, где слушала лекции сразу по двум специальностям: средневековая история и французская средневековая литература. Параллельно вольнослушательницей посещала занятия в Петербургском университете, изучала старо-французский язык и испанскую литературу. У Дмитриевой вообще были блестящие лингвистические способности: она пыталась учить и греческий, и санскрит, и древнееврейский. Летом 1907 г. она съездила в Париж, слушала в Сорбонне курс по старо-французской литературе. Увлеклась средневековой мистикой, особенно фигурой святой Терезы Авильской. Первое напечатанное стихотворение Дмитриевой – перевод октавы святой Терезы (стихи Лиля писала лет с 13).

В 1906 г. Лиля познакомилась и обручилась со студентом Всеволодом Васильевым (Волей). Об этом человеке, ставшем в конце концов ее мужем, известно очень мало. Волошин описывал его так: «Это юноша бесконечной доброты и самоотвержения, который бесконечно любит ее. Но кроме сердца у него нет ничего – ни ума, ни лица». А вот как сам Васильев написал о себе Волошину, сообщая о смерти жены: «Милый Макс, – спасибо за письмо, – не стою я его. Все, что было во мне хорошего – было от Лили…» Похоже, этот тихий и всепрощающий человек играл в жизни Дмитриевой роль князя Мышкина при роковой Настасье Филипповне.

Мужским вниманием, несмотря на хромоту и некрасивость, Лиля Дмитриева вообще не была обделена. Тут и философ Радлов, и какой-то Леонид, и переписка со студентом из Тюбингена… В 1908 г. Лиля познакомилась с Волошиным. Он сразу обратил на нее внимание: «Лиля Дмитриева. Некрасивое лицо и сияющие, ясные, неустанно спрашивающие глаза. В комнате несколько человек, но мы говорим, уже понимая, при других и непонятно им». После отъезда Волошина в Париж они стали переписываться. Он присылал ей свои стихи, книги, познакомил ее с сочинениями Штейнера, дарил подарки: сердоликовые четки, венок из коктебельской полыни. Она рассказывала ему о своей не слишком веселой жизни: провела несколько месяцев в туберкулезном санатории в Финляндии, после окончания института устроилась преподавать русский язык и историю в женскую гимназию. Работа была совсем не для Дмитриевой: она даже не могла повышать голос, чтобы не хлынула горлом кровь – какая уж тут дисциплина… Переводила, писала стихи («Я не люблю своих стихов, они мне кажутся сухими. Я знаю, хорошо знаю, что это не то, ни одно не выражает того, что я хочу. Нет ничего тяжелее, как невозможность творчества, если есть вечное стремление к нему».)

На это-то время и приходится знакомство Дмитриевой и Гумилева. История эта известна тоже только с ее слов, но по крайней мере начало ее выглядит вполне правдоподобно. Впервые встретились они в Париже, в мастерской художника – общего знакомого. Встреча была мимолетной: посидели в кафе, побродили по ночному Парижу. В следующий раз их пути пересеклись весной 1909 г., на башне у Вячеслава Иванова. Оба молодых поэта слушали лекции Иванова о технике стиха. «Он поехал меня провожать, и тут же сразу мы оба с беспощадной ясностью поняли, что это «встреча» и не нам ей противиться».

Дмитриева с матерью и братом.

Продолжение.

Есть и еще одна проблема, вернее, сразу две. Почему сразу после разоблачения Дмитриева перестала писать? Ведь все сложилось для нее не так уж и плохо. Мистификация ведь не могла продолжаться до бесконечности. Маковский не держал на нее зла, «повел себя рыцарем» (Цветаева), опубликовал в десятом номере «Аполлона» большую подборку стихов Черубины в оформлении Лансере, с прибавлением стихотворения, подписанного самой Дмитриевой. Журнал обеспечивал ее работой – ей присылали тексты для переводов. Популярность ее была огромна – провинциальные журналы еще много лет перепечатывали стихи Черубины. Ахматова как-то заметила, что в эти годы в русской литературе образовалось «вакантное место первой поэтессы», и Черубина на какое-то время сумела его занять. Почему же она не захотела удержать это место? При встрече с Маковским она сказала: «Сегодня, с минуты, когда я услышала от вас, что все открылось, я навсегда потеряла себя: умерла та единственная, выдуманная мною “я”, которая позволяла мне в течение нескольких месяцев чувствовать себя женщиной, жить полной жизнью творчества, любви, счастья. Похоронив Черубину, я похоронила себя и никогда уж не воскресну…»

Связаны эти странности с еще одной загадкой – историей дуэли. Вообще-то о самой дуэли написано много и подробно, но мало кто указывает на ее причину. Ведь дуэль никакого отношения к мистификации имела. Мемуаристы просто смешивают два совсем не связанных сюжета: треугольник Маковский – Черубина – Волошин, и приведший к дуэли любовный треугольник Волошин – Дмитриева – Гумилев. И та, и другая история развивались параллельно по времени – но и только.

Согласно воспоминаниям Дмитриевой, Гумилев осенью 1909 г. продолжал преследовать ее предложениями выйти за него замуж и, взбешенный отказом, «на «Башне» говорил Бог знает что обо мне». Дмитриева пожаловалась Волошину, дальше были пощечина и дуэль. Волошин, знавший все со слов Дмитриевой, рассказывал примерно то же самое: «Гумилёв говорил о том, как у них с Лилей в Коктебеле был большой роман. Все это в очень грубых выражениях». Подробности этой истории сообщает Иоганнес Гюнтер (сыгравший в ней роль не то злого гения, не то простофили, который хотел как лучше, а получилось как всегда). Судя по его мемуарам, получается, что Дмитриева сама рассказала ему о своем романе с Гумилевым: Гумилев в Коктебеле пообещал на ней жениться, они вместе вернулись в Петербург, а там он вдруг к ней охладел. Гюнтер решил помирить влюбленную пару и устроил им свидание. Но Гумилев, придя на встречу, заявил: «Мадемуазель, вы распространяете ложь, будто я собирался на вас жениться. Вы были моей любовницей. На таких не женятся», – и вышел.

Единственный участник этой истории, никак ее никогда не комментировавший – сам Гумилев. Правда, он погиб в возрасте, когда мемуаров еще не пишут, но он и устно ни о чем не распространялся. Ахматова вспоминала, что он избегал даже произносить имя Волошина. Летом 1921 г., незадолго до смерти, Гумилев оказался в Крыму. Они встретились с Волошиным и подали друг другу руки. Вот состоявшийся при этом разговор. Волошин: «Если я счел тогда нужным прибегнуть к такой крайней мере, как оскорбление личности, то не потому, что сомневался в правде Ваших слов, но потому, что Вы об этом сочли возможным говорить вообще». Гумилев: «Но я не говорил. Вы поверили словам той сумасшедшей женщины…» Алексей Толстой пишет то же самое: «Слов этих он не произносил и произнести не мог. Однако из гордости и презрения он молчал, не отрицая обвинения».

Если принять эту версию, получается, что оскорбления Гумилева – частично или полностью – выдумка Дмитриевой. История, рассказанная ей Гюнтеру – откровенная ложь, да и в настойчивые преследования Гумилева после случившегося в Коктебеле тоже верится слабо. Но в таком случае выходит, что Дмитриева, заигравшись в роковую вамп из романов Достоевского – не то Настасья Филипповна, мечущаяся между Мышкиным и Рогожиным, не то Катерина Ивановна, не способная сделать выбор между Иваном и Дмитрием – попросту стравила двух влюбленных в нее мужчин, которые чуть не поубивали друг друга из-за нее. (Гумилев, во всяком случае, стрелял всерьез и с оружием он обращаться умел. Толстого во время дуэли поразила «ледяная ненависть» в его глазах.)

Если эта версия соответствует действительности, возможно, она проясняет и то, что случилось с Дмитриевой после разоблачения и дуэли. «Н. С. отомстил мне больше, чем я обидела его. После дуэли я была больна, почти на краю безумия. Я перестала писать стихи, лет пять я даже почти не читала стихов; – я так и не стала поэтом – передо мной всегда стояло лицо Н. Ст. и мешало мне». Быть может, в дальнейшей своей жизни Дмитриева занималась тем, что искупала свою вину: перед Волошиным – тем, что отказалась от него, перед Гумилевым – тем, что отказалась от поэзии.

Кто вообще она была, Дмитриева-Черубина? Несчастная, больная, истеричная женщина, легко поддающаяся внушению и манипуляциям, которую Волошин просто использовал для грандиозного розыгрыша? Мифоманка, авантюристка, заигравшаяся в роковую женщину из декадентских романов? Среди созданных ею мифов – история умершей дочери Вероники, похороненной в Париже. Ей посвящено несколько стихотворений. Некоторые биографы всерьез выясняли – от кого ребенок, когда родился. Да не от кого. От воображения. Кстати, Дмитриева в этом не была оригинальна – Елена Гуро тоже писала стихи о сыне, которого у нее никогда не было.

Современники описывали Дмитриеву как некрасивую, но обаятельную, остроумную, язвительную. Но на фотографиях она не производит впечатления некрасивой: круглое миловидное лицо, большие глаза, аппетитная фигура. Скорее – привлекательная, но простоватая. Ничего общего с аристократической утонченностью, которая требовалась от поэтесс-декаденток и которой обладали Ахматова и Гиппиус. Вероятно, самое точное ее описание дал Гюнтер: «Она была среднего роста, скорее маленькая, довольно полная, но грациозная и хорошо сложена. Рот был слишком велик, зубы выступали вперед, но губы полные и красивые. Нет, она не была хороша собой, скорее – она была необыкновенной, и флюиды, исходившие от нее, сегодня, вероятно, назвали бы «сексом»». Неудивительно, что столько мужчин теряли от нее голову.

От остроумия тоже ничего не осталось – ни в стихах, ни в письмах. Разве что несколько пародий. Вот одна, на стихи Блока:

Я насадил свой светлый рай
И оградил высоким тыном,
И за ограду невзначай
Приходит мать за керосином.

И медленно обходит мать
Мои сады, мои заветы.
— «Ведь пережарятся котлеты.
Пора белье мне выжимать!»

Все тихо. Знает ли она,
Что сердце зреет за оградой,
И что котлет тому не надо,
Кто выпил райского вина.

Поэтессой она, несомненно, была талантливой, хотя и не первого ряда. Странное свойство ее таланта – лучшие свои стихи она писала, перевоплощаясь в другую личность, Черубину, испанку Эрну, китайского поэта. Цветаева писала об ее стихах: «Образ ахматовский, удар – мой, стихи, написанные и до Ахматовой, и до меня». Некоторые стихи и вправду вполне могли бы выйти из-под пера Ахматовой:

В быстро сдернутых перчатках
Сохранился оттиск рук,
Черный креп в негибких складках
Очертил на плитах круг.

В тихой мгле исповедален
Робкий шепот, чья-то речь;
Строгий профиль мой печален
От лучей дрожащих свеч.

Я смотрю игру мерцаний
По чекану темных бронз
И не слышу увещаний,
Что мне шепчет старый ксендз.

Поправляя гребень в косах,
Я слежу мои мечты, —
Все грехи в его вопросах
Так наивны и просты.

Дом-музей М. А. Волошина
Николай Степанович Гумилёв и Елизавета Дмитриева

От Дома Поэта к Дому творчества. Николай Степанович Гумилёв. В то же время у Волошина гостили молодые петербургские поэты Николай Степанович Гумилёв и Елизавета Ивановна Дмитриева. "Летом этого года, - вспоминал Толстой, - Гумилёв приехал на взморье, близ Феодосии, в Коктебель. Мне кажется, что его влекла туда встреча с Дмитриевой, молодой девушкой, судьба которой впоследствии была так необычна. С первых дней Гумилёв понял, что приехал напрасно: у Дмитриевой началась, как раз в это время, её удивительная и короткая полоса жизни, сделавшая из неё одну из самых фантастических и печальных фигур в русской литературе... Гумилёв с иронией встретил любовную неудачу: в продолжении недели он занимался ловлей тарантулов. Его карманы были набиты пауками, посаженными в спичечные коробки. Он устраивал бой тарантулов. К нему было страшно подойти. Затем он заперся у себя в чердачной комнате дачи и написал замечательную, столь прославленную впоследствии, поэму "Капитаны". После этого он выпустил пауков и уехал".

"Чердачная комната", в которой Гумилёв написал "Капитанов", сохранилась до нашего времени та третьем (чердачном) этаже "дома Пра". Говорят, иногда, прислушиваясь к шелесту колеблемой ветром листвы или слушая шум коктебельского прибоя, можно услышать, как кто-то читает стихи Гумилёва:


На полярных морях и на южных,
По изгибам зелёных зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей. Быстрокрылых ведут капитаны,
Открыватели новых земель,
Для кого не страшны ураганы
Кто изведал мальстремы и мель...

Елизавета Дмитриева. А. Н. Толстой назвал Елизавету Дмитриеву "одной из самых фантастических и печальных фигур в русской литературе". Она, мало кому известная в ту пору гимназическая учительница, писавшая "милые простые стихи", приехала в Коктебель вместе с Гумилёвым в конце мая 1909 года. "В этой молодой школьной девушке, которая хромала, - отмечала Марина Цветаева, - жил нескромный, нешкольный, жестокий дар, который не только хромал, а как Пегас, земли не знал. Жил внутри, один, сжирая и сжигая...". По словам Дмитриевой, в Коктебеле Гумилёв якобы сделал ей предложение выйти за него замуж и, получив отказ, уехал, а она до осени провела там "лучшие дни" в своей жизни.

Тогда Дмитриева и Волошин придумали образ вымышленной поэтессы Черубины де Габриак. "Помню, - рассказывает Толстой, - в тёплую, звёздную ночь я вышел на открытую веранду волошинского дома, у самого берега моря. В темноте, на полу, на ковре лежала Дмитриева и вполголоса читала стихотворение. Мне запомнилась одна строчка, которую через два месяца я услышал совсем в иной оправе стихов, окружённых фантастикой и тайной". Волошин вспоминал: "В стихах Черубины я играл роль режиссёра и цензора, подсказывал тему, выражения, давал задания, но писала только Лиля. Легенда о Черубине распространилась по Петербургу с молниеносной быстротой. Все поэты были в неё влюблены. Нам удалось сделать необыкновенную вещь - создать человеку такую женщину, которая была воплощением его идеала и которая в то же время не могла разочаровать его впоследствии, так как эта женщина была призрак".

Осенью 1909 года в редакцию столичного литературно-художественного журнала "Аполлон" начали приходить письма со стихами, подписанными именем Черубины де Габриак. Стихи произвели сильное впечатление на редакцию:


С моею царственной мечтой
Одна брожу по всей вселенной,
С моим презреньем к жизни тленной,
С моею горькой красотой.
Царицей призрачного трона
Меня поставила судьба...
Венчает гордый выгиб лба
Червонных кос моих корона.

Но спят в угаснувших веках
Все те, кто были мной любимы,
Как я, печалию томимы,
Как я, одна в своих мечтах.

И я умру в степях чужбины,
Не разомкнув заклятый круг,
К чему так нежны кисти рук,
Так тонко имя Черубины?


Дмитриева была талантливой поэтессой, и стихи Черубины де Габриак вошли в золотой фонд русского символизма.


Лишь раз один, как папоротник, я
Цвету огнём весенней, пьяной ночью...
Приди за мной к лесному средоточью,
В заклятый круг, приди, сорви меня! Люби меня! Я всем тебе близка.
О, уступи моей любовной порче,
Я, как миндаль, смертельна и горька,
Нежней, чем смерть, обманчивей и горче.

Слава таинственной поэтессы ширилась: многие пытались узнать, кто она, выследить и увидеть её, познакомиться с ней. Увлечение её стихами переросло в настоящую манию. "Стихами её теперь здесь все бредят...", - писал в ноябре 1909 года поэт В. В. Гофман. Воображению современников Черубина де Габриак представлялась загадочно-романтичной красавицей-иностранкой, страстной и недосягаемой.

--

Когда же стало известно, что за маской Черубины скрывались Елизавета Дмитриева и Максимилиан Волошин, разразился скандал, окончившийся дуэлью Волошина и Гумилёва и большим душевным потрясением для Дмитриевой, которая так и не смогла оправиться после этого "разоблачения". Гумилёв, уже давно влюблённый в Дмитриеву, не мог простить Волошину этого "творческого союза". Волошин и Гумилёв стрелялись в Петербурге, в районе Чёрной речки, на дуэльных пистолетах пушкинской поры. Очевидно, что дуэль происходившая в начале 20-го века (говорят, что она была последней дуэлью в России), не могла закончиться трагедией - все остались живы.

Однако, прохладные отношения между Волошиным и Гумилёвым сохранились надолго. Они были перенесены на жену Гумилёва - Анну Ахматову. Поэтому Ахматова была одной из немногих, кто никогда не приезжал в Коктебель. В 1921 году Волошин и Гумилёв встретились ещё раз, это было в феодосийском порту. Гумилёв собирался отплыть в Новороссийск. Поэты пожали друг другу руки, примирение состоялось. Кто мог предположить тогда, что это была их последняя встреча!? Через несколько месяцев Николай Гумилёв был расстрелян, как "контрреволюционер".


Дом творчества Коктебель: Николай Степанович Гумилёв...
kimmeria.com›kimmeria/koktebel/voloshin_museum…

Дом-музей М. А. Волошина
Осип Мандельштам в Коктебеле

Осип Мандельштам впервые появился в Коктебеле в самом конце июня 1915 года. В Доме поэта тогда отдыхали Алексей Толстой со своей второй женой Натальей Крандиевской, сёстры Цветаевы, София Парнок, но сам хозяин дома находился в Париже. Мандельштам довольно быстро вписался в круг друзей волошинского дома, чему способствовали как его известность после выхода в свет первого поэтического сборника "Камень", так и особое расположение к нему матери Волошина. Несмотря на свой сложный и неуживчивый характер, доставлявший немало хлопот окружающим и самому Мандельштаму, поэт не смог устоять перед очарованием Киммерии, свидетельством чему являются его поэтические произведения, созданные в Коктебеле. Стихи предельно кратки, насыщены историко-литературными ассоциациями, им присуща особая музыкальная выразительность. Всё это проявилось в одном из лучших произведений поэта коктебельской поры:


Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочёл до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся,
Как журавлиный клин в чужие рубежи -
На головах царей божественная пена, -
Куда плывёте вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи?

И море, и Гомер - всё движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море чёрное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.


Волошин и Мандельштам познакомились через год. В черновике рукописи статьи "Голоса поэтов" Максимилиан Александрович Волошин высказал мнение, что Мандельштам, "быть может, наиболее музыкальный и богатый мелодическими оттенками из современных поэтов... Настоящее его цветение ещё впереди".

В 1920 году, когда в Феодосии стояли части Добровольческой армии, Мандельштам был арестован и посажен в тюрьму. Несмотря на произошедшую накануне между ними размолвку, Волошин немедленно откликнулся на его арест, написав письмо начальнику контрразведки: "Милостивый Государь! До слуха моего дошло, что на днях арестован подведомственными Вам чинами - поэт Иосиф Мандельштам.

Так как Вы, по должности Вами занимаемой, не обязаны знать русской поэзии и вовсе не слыхали имени поэта Мандельштама и его заслуг в области русской лирики, то считаю своим долгом предупредить Вас, что он занимает в русской поэзии очень крупное и славное место. Кроме того, он человек крайне панический и, в случае, если под влиянием перепуга, способен на всякие безумства. И, в конце концов, если что-нибудь с ним случится, - Вы перед русской читающей публикой будете ответственны за его судьбу... Мне говорили, что Мандельштам обвиняется в службе у большевиков. В этом отношении я могу Вас успокоить вполне: Мандельштам ни к какой службе вообще не способен, а также и к политическим убеждениям: этим он никогда в жизни не страдал". Письмо возымело действие - Мандельштама освободили.

--

Уже после смерти Волошина Мандельштам с женой Надеждой Яковлевной снова отдыхал в Коктебеле, в доме отдыха писателей. "В Коктебеле, - вспоминала Н. Мандельштам, - все собирали приморские камешки. Больше всего ценились сердолики. За обедом показывали друг другу находки, и я собирала то, что все. Мандельштам был молчаливый, ходил по берегу со мной и упорно подбирал какие-то особые камни, совсем не драгоценный сердолик и прочие сокровища коктебельского берега. "Брось, - говорила я, - зачем тебе такой?". Он не обращал на меня внимания... Вскоре мы раздобыли бумаги - хозяйка дома отдыха и заведующий магазином "закрытого типа" дали нам кучу серых бланков.

Бумаги у нас никогда не было и не будет, Мандельштам начал диктовать "Разговор о Данте". Когда дошло до слов о том, как он советовался с коктебельскими камушками, чтобы понять структуру "Комедии", Мандельштам упрекнул меня: "А ты выбрось... Теперь поняла, зачем они мне...". Летом 1935 года я привезла в Воронеж горсточку коктебельских камушков моего набора, а среди них несколько дикарей, поднятых Мандельштамом. Они сразу воскресили в памяти Крым, и в непрерывающейся тоске по морю впервые вырвалась крымская тема с явно коктебельскими чертами... Мандельштам остро чувствовал ландшафт и даже любил его, но, потрогав пальцами крымские камни, написал стихи, в которых впервые простился с любимым побережьем".


Исполню дымчатый обряд:
В опале предо мной лежат
Чужого лета земляники -
Двуискренние сердолики
И муравьиный брат - агат,
Но мне милей простоя солдат
Морской пучины - серый, дикий,
Которому никто не рад.

kimmeria.com›kimmeria/koktebel/voloshin_museum…

Дом-музей М. А. Волошина
библиотека Максимилиана Волошина

Особого внимания заслуживает библиотека Волошина, насчитывающая около десяти тысяч книг. Здесь издания на русском, французском, немецком, итальянском языках. Более 1,5 тыс. книг с автографами Волошина и около 300 книг с его пометками, свыше 400 - с автографами авторов, более 30 именных экземпляров, изданных мизерным тиражом. Известный библиограф А. А. Сидоров, ознакомившись с библиотекой Волошина, писал в 1935 году: "Здесь я нахожу рад книг, отсутствующих в лучших библиотеках Москвы... - всё это подлинное богатство".

Волошин был большим знатоком и любителем книги. "Мне книга даёт только тогда, - писал он в дневнике в 1905 году, - когда глаза отрываются от неё и я вижу своё... Я люблю думать над книгой, как любят думать под музыку". Поэт считал, что многие проблемы современной цивилизации связаны с тем, что люли окружают себя вещами, созданными машинами. На это он неоднократно указывал в своих искусствоведческих работах - таких, как "Сизеран об эстетике современности", "Все мы будем раздавлены машинами". В своей личной жизни он старался окружать себя вещами, созданными руками человека. Многие вещи в Мастерской - стулья, стеллажи и полки для книг, шкафы, мольберт - были сделаны самим Волошиным. Здесь же хранятся и его орудия труда: молотки, рубанки, топоры, сосуды со всевозможными растворителями и красочные составы.

Жизнь Волошина являет собой удивительный пример поиска и обретения гармонии как внутри себя, так и в окружавшем его мире. А окружали его любимые вещи, любимые люди, любимая Киммерия. Уже на склоне лет, в конце своего земного бытия, подводя итоги прожитой жизни, Волошин сказал:


Пойми простой урок моей земли:
Как Греция и Генуя прошли,
Так минет всё - Европа и Россия.
Гражданских смут горючая стихия
Развеется... Расставит новый век
В житейских заводях иные мрежи...
Ветшают дни, проходит человек,
Но небо и земля - извечно те же.
Поэтому живи текущим днём.
Благослови свой синий окоём.
Будь прост, как ветр, неистощим, как море,
И памятью насыщен, как земля.
Люби далёкий парус корабля
И песню волн, шумящих на просторе.
Весь трепет жизни всех веков и рас
Живёт в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас.


Эти строчки, которыми завершается стихотворение "Дом Поэта", мы по праву можем считать также и поэтическим завещанием Максимилиана Александровича Волошина. В письме к В. В. Вересаеву в 1923 году Волошин писал, что он "чувствует необходимость как-нибудь легально закрепить за собой право устройства у себя в доме бесплатного "дома отдыха".

--

Я не хочу никаких субсидий, никакой помощи, - продолжал он, - а только официального права устройства "художественной колонии". "Художественная колония" на базе волошинского Дома Поэта де факто существовала уже давно, но в новых социальных условиях, с регулярными попытками местных властей экспроприировать дом, поэту пришлось обратиться к своим столичным друзьям за содействием.

В конце июля 1922 года он получил охранную грамоту от Крымсовнархоза, а в марте 1924 года ему выдали удостоверение от наркома просвещения А. В. Луначарского, разрешавшее создание в Коктебеле бесплатного дома отдыха писателей. "Максимилиан Волошин, - говорится в нём, - с полного одобрения Наркомпроса РСФСР устроил в Коктебеле в принадлежащем ему доме бесплатный дом отдыха для писателей, художников, учёных и при нём литературно-живописную мастерскую. Наркомпрос РСФСР считает это учреждение чрезвычайно полезным, просит все военные и пограничные власти оказывать в этом деле М. Волошину всяческое содействие".

В 1920-е годы, в условиях, когда старые литературные школы были объявлены новой властью буржуазными и чуждыми пролетариату, Дом Поэта с его особо насыщенной интеллектуальной и духовной атмосферой, блестящей библиотекой по литературе и искусству, а также живым и творческим общением сыграл большую роль в становлении новых поколений писателей и поэтов. В многочисленных литературных диспутах и спорах о литературном творчестве, поэтических состязаниях и конкурсах совершенствовались творческая мысль, взгляды на эстетику и искусство, воспитанные на лучших традициях русской и западноевропейской культур. Дом Поэта как бы передавал литературно-художественную эстафету от уходящей литературной эпохи эпохе грядущей.

В 1923 году у Волошина побывало около шестидесяти человек, в том числе К. И. Чуковский, Е. И. Замятин, М. М. Шкапская, И. М. Майский. В 1924 году сюда впервые приехали Андрей Белый и Валерию Брюсов. Брюсов написал в Коктебеле одно из последних своих произведений, оно было посвящено Волошину. Коктебель и личность его поэтического "первооткрывателя" - Максимилиана Волошина - нашли отражение в романе Леонида Леонова "Дорога на океан". Молодой писатель Юрий Слёзкин в Коктебеле писал роман "Разными глазами", в одном из героев которого нетрудно узнать самого Волошина.

kimmeria.com›kimmeria/koktebel/voloshin_museum…