Бессонница

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

Фото Оптина Пустынь www.photosight.ru

Памяти поэта Андрея Белого. 26 октября исполняется 135 лет со дня рождения.

Белый Андрей (настоящие имя и фамилия Борис Николаевич Бугаев) (1880— 1934), писатель, теоретик символизма.

Родился 26 октября 1880 г. в Москве в семье известного математика, профессора Московского университета Николая Васильевича Бугаева. В 1899 г. по инициативе отца поступил на естественное отделение физико-математического факультета Московского университета.

В студенческие годы он начал писать «симфонии» (литературный жанр, созданный им самим). Лирическая ритмизованная проза (к ней писатель обращался постоянно) стремилась передать музыкальную гармонию окружающего мира и зыбкий строй человеческой души. «Симфония (2-я, драматическая)» стала первой публикацией Белого (1902 г.); «Северная симфония (1-я, героическая)», написанная раньше, появилась в печати лишь в 1904 г.

Литературный дебют вызвал насмешливые отзывы большинства критиков и читателей, но был высоко оценён в символистских кругах. В 1903 г. вокруг Белого сложилась группа единомышленников, состоявшая в основном из студентов Московского университета. Они назвали себя «аргонавтами» и занялись поисками «золотого руна» — высшего смысла символизма, в конечном итоге означавшего сотворение нового человека. Теми же мотивами наполнен поэтический сборник Белого «Золото в лазури» (1904 г.). Год выхода книги стал знаменательным для автора: он познакомился с А. А. Блоком, начал печататься в новом журнале символистов «Весы».

Революцию 1905 г. писатель бурно приветствовал, восприняв её в духе своих исканий — как очищающую бурю, роковую стихию.

В 1906—1908 гг. Белый пережил личную драму: он безнадёжно влюбился в жену Блока Любовь Дмитриевну. Это повлекло за собой трагический надлом в отношениях с другом-поэтом и в конце концов вылилось в пронзительную лирику (сборник «Урна», 1909 г.).

Роман «Серебряный голубь» (1909 г.) — попытка осмыслить катастрофическое состояние России как пролог к её грядущему духовному возрождению.

В первой половине 10-х гг. создан самый известный роман Белого, представляющий собой одно из высших достижений русского символизма, — «Петербург», сочетающий гротеск и лирику, трагедийность и комизм.

В Октябрьском перевороте 1917 г. Белый увидел очередное явление очистительной стихии. Он искренне старался приспособиться к жизни в новой России, участвуя в «культурном строительстве», даже написал поэму, пронизанную революционным пафосом, — «Христос воскрес» (1918г.). Однако в начале 20-х гг. опять уехал за границу.

Встречавшие его в Берлине отмечали в нём душевный надлом. Причинами послужили измена жены, разочарование в учении немецкого мистика Р. Штейнера и др. «Сожжённый талант» — так сказал о себе Белый уже после возвращения в Россию (1923 г.).

В последние годы жизни он выпустил три книги воспоминаний: «На рубеже двух столетий» (1930 г.), «Начало века» (1933 г.), «Между двух революций» (1934 г.). Эти мемуары —- бесценный источник сведений об эпохе и о литературных исканиях.

Летом 1933 г. в Коктебеле у Белого случился солнечный удар. 8 января 1934 г. после нескольких кровоизлияний в мозг «гениального и странного» (по словам Блока) писателя не стало.

Андрей Белый

Любовь
Был тихий час. У ног шумел прибой.
Ты улыбнулась, молвив на прощанье:
"Мы встретимся... До нового свиданья..."
То был обман. И знали мы с тобой,

что навсегда в тот вечер мы прощались.
Пунцовым пламенем зарделись небеса.
На корабле надулись паруса.
Над морем крики чаек раздавались.

Я вдаль смотрел, щемящей грусти полн.
Мелькал корабль, с зарею уплывавший
средь нежных, изумрудно-пенных волн,
как лебедь белый, крылья распластавший.

И вот его в безбрежность унесло.
На фоне неба бледно-золотистом
вдруг облако туманное взошло
и запылало ярким аметистом.

1901 или 1902, Москва

фото : Андрей Белый с первой женой Асей Тургеневой.

Истории любви

Андрей Белый и Любовь Менделеева

Настоящее имя известного поэта Андрея Белого – Борис Бугаев. Родился он 14 (26) октября 1880 года в семье известного профессора и математика Николая Васильевича Бугаева. Знаменитые композиторы, писатели, научные деятели и люди богемы были частыми гостями в доме профессора в самом центре Москвы, на Арбате. Мальчик рос в атмосфере красоты и гармонии, увлекался поэзией, писал стихи. Будучи студентом университета, он опубликовал свой первый поэтический сборник «Северная симфония». Борис много времени уделял поэзии, водил знакомства с известными литераторами, вскоре о нём узнали в литературных кругах. Псевдоним Андрей Белый, который он выбрал, символизировал духовность, чистоту и успокоение.
В начале 1890 года Андрей Белый познакомился с Александром Блоком, который стал его близким другом. Блок в то время уже был известным поэтом, женатым на Любови Менделеевой. Талантливый поэт не был примерным супругом, предпочитал проводить время в объятиях легкодоступных женщин. Обиженная Люба нередко жаловалась другу мужа – Андрею Белому, на своё унизительное положение, рассказывала о несбывшихся мечтах и незаметно влюбилась в эти глубокие, редкого цвета синие глаза с густыми ресницами. Одна из современниц Андрея Белого писала: « Удивительное это было существо… Вечное играние мальчика, скошенные глаза, танцующая походка, бурный водопад слов… вечное враньё и постоянная измена».
Он имел большой успех у женщин. Человек с утончённой душой, чувственный, понимающий переживания женщины, Андрей не мог оставаться равнодушным к чувствам Любы Менделеевой. И когда она призналась в своей любви к нему, он ответил взаимностью. Позднее, будучи любовниками, словно оправдывая свою безумную страсть, супруга Блока вспоминала: «Я была брошена на произвол всякого, кто стал бы за мной ухаживать». Люба и Андрей часто ссорились, расставались и снова стремились друг к другу, но разорвать узы, связывающие их, не моВ 1906 году Андрей Белый написал, ставшую знаменитой, пьесу « Балаганчик», о своём странном месте в этом любовном треугольнике. Через два года страстных любовных отношений, Любовь Менделеева, отчаявшись, приняла решение на время расстаться с возлюбленным. Почти год Андрей и Любовь были в разлуке, которую Андрей переносил с трудом и даже подумывал о самоубийстве, а его любимая разрывалась между чувствами и здравым рассудком. Наконец, она приняла решение и объявила Белому, что останется с мужем и постарается его забыть, вычеркнуть навсегда из своей жизни. Покинутый, разочарованный в своих чувствах, надеясь забыть любимую женщину, Андрей Белый уезжает за границу.
Она не могла оставить мужа, а Андрей и не настаивал на этом, наблюдая как бы со стороны за страданиями своего друга и возлюбленной.
Любовь Менделеева вернулась к мужу, который был рад её возвращению. Блок, уставший от многочисленных романов, был болен, разочарован. До возвращения к мужу она успела завести небольшой роман с актёром Давидовским, от которого ждала ребёнка. Блок был очень внимателен к жене и обещал любить младенца. Когда ребёнок умер, спустя несколько дней после появления на свет, они вместе пережили боль утраты, и ещё больше сблизились.
Будучи за границей, Андрей Белый написал два сборника стихов, которые были посвящены его другу Блоку и его жене. В 1910 году, вернувшись в Россию, поэт женился на Асе Тургеневой и совершил с ней ряд путешествий в Египет, Тунис, Палестину, потом они перебрались в Европу. В 1916 году Андрей Белый вернулся на родину. Это был совсем другой человек. Человек со сломанной судьбой, измученный страданиями, но так и не сумевший забыть свою возлюбленную. Жена Ася ушла от него к другому. Он был совсем одинок. Но даже после смерти Блока (1921 год) Белый не пытался сблизиться с Менделеевой.

Позже у Белого появилась женщина, которая прожила с ним последние годы жизни. Тихая, заботливая Клавдия Николаевна Васильева была последней его подругой. 8 января 1934 года Андрей Белый умер у неё на руках. Его возлюбленная Любовь Дмитриевна Менделеева пережила его на пять лет.

Памяти Андрея Белого
.Презентация "А. Белый. Жизнь и творчество " | Социальная...
nsportal.ru›Алые паруса›…-a-belyy-zhizn-i…

Все это время писатель продолжал работать над мемуарами. Он как бы заново переживал далекое и недавнее прошлое, основные вехи истории символизма и события, связанные с литературной деятельностью наиболее ярких его представителей. Со смертью Федора Сологуба, последовавшей 5 декабря 1927 года, русский символизм как бы подвел окончательную черту под историей своего развития. Хотя за границей по-прежнему проживали и творили многие его видные представители – Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, Вячеслав Иванов и Константин Бальмонт, они были полностью оторваны от родины и обитали точно на другой планете. В России знаменосцами Серебряного века оставались Андрей Белый и Максимилиан Волошин, Анна Ахматова и Осип Мандельштам. Однако последним защитником «символистской баррикады» мог считаться один Белый. Он и сам это прекрасно осознавал. Не далее как в марте 1928 года на одном дыхании написал важнейший (как он считал) и, по существу, программный трактат под названием «Почему я стал символистом и почему я не перестал им быть на всех фазах моего идейного и художественного развития," где не отрекся ни от одного своего некогда написанного или высказанного слова. (В первоначальном варианте этого эссе после слова «символистом» стояло еще «и антропософом»: от своих антропософских увлечений он тоже не собирался отрекаться.)

С двумя отечественными представителями великой когорты поэтов Серебряного века ему еще предстояло увидеться и с обоими – в Коктебеле: с Максом Волошиным – в сентябре 1930 года и с Осипом Мандельштамом – в июне– июле 1933 года (уже после смерти Макса, последовавшей 11 августа 1932 года). Обе эти встречи стоят того, чтобы о них рассказать поподробнее. Летом 1930 года Белый с женой отдыхал в Крыму, в Судаке, где в бешеном темпе заканчивал вторую часть романа «Москва». Перед возвращением домой и по окончании срочной работы решено было в ответ на неоднократные приглашения Макса заглянуть в Коктебель. Поэт Всеволод Рождественский стал свидетелем общения старых друзей, о чем рассказал в частном письме:

«Здесь несколько дней гостил Андрей Белый, поразивший меня огненной молодостью своего духа, необычайной внешней оживленностью, парадоксальностью суждений и голубым пламенем совершенно юношеских, немного раскосо поставленных глаз. Рассказывая о своем пребывании на Кавказе, спорил с Максимилианом Александровичем о своей книге „Ритм как диалектика“, делился отрывками воспоминаний. От всей его личности веет и безумием и гениальностью. Давно уже, со времен Блока, не встречал я человека с такой яркой, взвихренной костром, душой. Эпоха Великого Символизма в последний раз наяву прошла перед моими глазами, опалив своим дыханием мои легкие, уже привыкшие к воздуху низин».

Спустя три года, снова приехав в Коктебель, Белый посетил на вершине горы Кучук-Енишар могилу давнего друга, которого называл «Орфеем, способным оживить камни». Здесь тоже лежал простой надгробный камень – свидетельство окончательного посмертного слияния Макса с боготворимой им Природой. По просьбе вдовы умершего друга Белый написал небольшой мемуарный очерк под названием «Дом-музей М. А. Волошина», в нем есть такие слова: «<…> Сама могила его, взлетевшая на вершину горы, есть как бы расширение в Космос себя преображающей личности…»

Тогда же Белый познакомился и с Мандельштамом. Оба писателя с женами приехали в Крым по путевкам Литфонда, им вчетвером даже пришлось сидеть за одним обеденным столом. Но полного сближения не случилось – по причине скептического отношения Мандельштама к антропософии: со свойственной ему прямотой, граничащей с бестактностью, он отпустил несколько неуклюжих замечаний в адрес антропософов как таковых, но тем самым задел за живое и Белого, и Клавдию Николаевну. Отсюда и достаточно постное мнение о Мандельштамах, высказанное им в посланном из Коктебеля письме писателю Федору Гладкову (с ним Белый сблизился в последние годы жизни): «Из писательской братии кроме меня, Мандельштама с женой да Мариенгофа – никого; оба мне далеки; но с Мариенгофом относительно легко: он умеет быть любезно-далеким и легким. А вот с Мандельштамами – трудно; нам почему-то отвели отдельный столик; и 4 раза в день (за чаем, обедом, 5-часовым чаем и ужином) они пускаются в очень „умные“, нудные, витиеватые разговоры с подмигами… <…> и приходится порою бороться за право молчать во время наших тягостных тэт-а-тэт'ов».

И все же два крупнейших поэта Серебряного века – Мандельштам и Белый – не могли не найти общий язык. Они выкрадывали время, чтобы пообщаться без жен: уединялись где-нибудь на пустынном берегу моря и увлеченно делились друг с другом творческими планами. Мандельштам работал в то время над эссе «Разговор о Данте» и зачитывал Белому отделанные отрывки. В свою очередь, А. Белый рассказывал о своих изысканиях в области стихотворной ритмики, работе над словарем рифм, мемуарами и монографией «Мастерство Гоголя».

Тогда-то у Белого от перегрева на солнце и случился первый роковой удар – обморок, вызванный, как стало известно только потом, кровоизлиянием в мозг. Тошнота, слабость, мучительные головные боли, полная потеря работоспособности заставили писателя перебраться в «музыкальную комнату» волошинского Дома поэта (раньше он занимал соседствующий домик, также принадлежащий теперь Литфонду) и перейти на постельный режим. Когда спустя почти две недели самочувствие несколько нормализовалось, они с Клавдией Николаевной с величайшими предосторожностями вернулись в Москву и вновь поселились в полуподвале на Плющихе.

Собственной квартирой в строящемся кооперативном «писательском доме» в Нащокинском переулке, где Белый числился пайщиком, пока и не пахло. Между тем приближался срок представления последней части мемуаров, к написанию которых он еще и не приступал. Писать приходилось через силу, прежней титанической работоспособности как не бывало, головные боли не отпускали ни на день. И тут Белому пришлось пережить новый удар, по существу, его доконавший. В конце ноября вышел в свет второй том его воспоминаний «Начало века», ему было предпослано предисловие, написанное Л. Б. Каменевым и явившееся полной неожиданностью для Белого (его никто даже не поставил в известность о таком «соавторстве»). Бывший председатель исполкома Моссовета и строптивый партийный оппозиционер ныне пребывал в жесточайшей опале и, по личному ходатайству М. Горького, возглавлял издательство «Academia». Тем не менее былой идеологической спеси у одного из «штрейкбрехеров революции» нисколько не поубавилось, и он обрушился на воспоминания Белого с беспрецедентно разнузданной критикой. В чем только не обвинял Каменев автора, как только не изощрялся в «марксистской критике»:

«С писателем Андреем Белым в 1900–1905 гг. произошло трагикомическое происшествие: комическое, если взглянуть на него со стороны, трагическое – с точки зрения переживаний самого писателя. Трагикомедия эта заключалась в том, что, искренне почитая Себя в эти годы участником и одним из руководителей крупного культурно-исторического движения, писатель на самом деле проблуждал весь этот период на самых затхлых задворках истории, культуры и литературы. Эту трагикомедию Белый и описал ныне в своей книге „Начало века“. <… >

Литературно-ходожественная группа, описываемая Белым, по своему составу, по своей идеологии, по своей психологии есть продукт загнивания русской буржуазной культуры, а отнюдь не предшественница, не провозвестница сил, эту „культуру“ ликвидировавших. Гниение, как известно, может сверкать пурпуром и златом, блистать „золотом в лазури“. Но это все же гниение, распад, перерождение и нежизнеспособная комбинация пораженных болезнью элементов. Загнивание русской буржуазной идеологии приняло, в силу ряда исторических причин, своеобразные формы. У русской буржуазной идеологии не было буйной молодости. Пораженная в детстве болезнью старческого маразма, она не дала ни Вольтера, ни Гёте, ни Байрона. Придавленная крепостническим государством, с которым с момента своего появления она была связана тысячью нитей и с которым всегда искала компромиссов, и до смерти напуганная социализмом, она в высшей области культуры, в сфере общих идей, философии, искусства и литературы оказалась способной лишь на метания, в которых центральное место занимали поиски утешениями успокоения. В основном идейные конструкции, созданные русской буржуазной интеллигенцией в эпоху 1900–1917 гг., были системами самообороны против пролетарской революции. Ни сочувствие политическому освобождению от явно пережившего себя царизма, ни заигрывание с эсерами или – в меньшей мере – с меньшевистской социал-демократией, ни в коей мере не противоречат этому общему характеру идейной продукции буржуазной интеллигенции. Мережковский и Гиппиус могли заигрывать с бомбистами, Блок тяготеть к расплывчатому народничеству, Андрей Белый – к социал-демократии. Все это были частности и детали, метания и идейные судороги; генеральная же линия идейно-художественного творчества всей этой группы была направлена к созданию идеологии, которая охраняла бы основные буржуазные ценности от „грядущих гуннов“ или, в крайнем случае, лишь отражала смутное сознание непрочности и „неподлинности“ этих ценностей и ощущение надвигающейся катастрофы… <…>»

Как бы ни блистал Каменев эрудицией, как бы ни злобствовал он в желчном острословии и классовой ненависти (хотя сам к пролетариату никогда непосредственного отношения не имел) – через три года сам он вместе со своим приятелем Зиновьевым был предан суду и расстрелян как злейший «враг народа». Но Белому от этого лучше не стало: спустя полтора месяца он умрет, и предисловие Каменева к «Началу века» станет той последней каплей, которая привела больного писателя на больничную койку, с коей он уже не поднялся. 2 декабря 1933 года у Белого случилось новое кровоизлияние в мозг, и день этот стал последним, когда он попытался взяться за перо и сесть за письменный стол. Через пять дней его перевезли в клинику, где он и скончался от паралича дыхательных путей – как будто уснул…

Клавдия Николаевна оставалась рядом с мужем до последнего вздоха. За десять минут до конца, подобно Гёте, говорил с ней о свете. Писатель и поэт, мыслитель и провидец навсегда расстался с миром, воспетым им в неповторимых стихах и прозе, 8 января 1934 года в 12 часов 30 минут… Даже на смертном одре, как отметил П. Н. Зайцев, лицо его «сияло улыбкой и было исполнено света и покоя. Это было лицо Дитяти и Мудреца, отрешенного от всего земного. <…>» Последними словами Андрея Белого, которые услышал преданный друг и помощник, были: «Удивительна красота мира…»

После медицинского вскрытия и освидетельствования пораженный многими кровоизлияниями мозг Белого перевезли в Институт мозга, где он и теперь хранится рядом с мозгом других выдающихся людей ХХ века, среди них: ученые – Циолковский и Павлов, Мичурин и Выготский, Богданов и Сахаров; писатели и поэты – Горький, Маяковский, Анри Барбюс, Эдуард Багрицкий; общественные деятели – Ленин и Сталин, Луначарский и Менжинский, Киров и Калинин, Крупская и Клара Цеткин, а также – певец Собинов, режиссер Станиславский, дрессировщик Дуров, загадочный прорицатель Вольф Мессинг и ряд других известных лиц.

В некрологе, напечатанном в «Известиях» и подписанном Борисом Пильняком, Борисом Пастернаком и Григорием Санниковым, говорилось: «8 января, в 12 ч. 30 мин. дня умер от артериосклероза Андрей Белый, замечательнейший писатель нашего века, имя которого в истории станет рядом с именами классиков не только русских, но и мировых. Имя каждого гения всегда отмечено созданием своей школы. Творчество Андрея Белого – не только гениальный вклад как в русскую, так и в мировую литературу, он – создатель громадной литературной школы. Перекликаясь с Марселем Прустом в мастерстве воссоздания мира первоначальных ощущений, А. Белый делал это полнее и совершеннее. Джемс Джойс для современной европейской литературы является вершиной мастерства. Надо помнить, что Джемс Джойс – ученик Андрея Белого. Придя в русскую литературу младшим представителем школы символистов, Белый создал больше, чем все старшее поколение этой школы, – Брюсов, Мережковские, Сологуб и др. Он перерос свою школу, оказав решающее влияние на все последующие русские литературные течения. Мы, авторы этих посмертных строк о Белом, считаем себя его учениками.

Как многие гениальные люди, Андрей Белый был соткан из колоссальных противоречий. Человек, родившийся в семье русского ученого, математика, окончивший два факультета (в действительности второй факультет – историко-филологический – А. Белый не закончил. – В. Д.), изучавший философию, социологию, влюбленный в химию и математику при неменьшей любви к музыке, Андрей Белый мог показаться принадлежащим к той социальной интеллигентской прослойке, которой было не по пути с революцией. Если к этому прибавить, что во время своего пребывания за границей Андрей Белый учился у Рудольфа Штейнера, последователи которого стали мракобесами Германии, то тем существенней будет отметить, что не только сейчас же после Октябрьской революции Андрей Белый деятельно определил свои политические взгляды, заняв место по нашу сторону баррикад, но и по самому существу своего творчества должен быть отнесен к разряду явлений революционных. Этот переход определяется всей субстанцией Андрея Белого… <…>»

Те же мысли Пастернак, с трудом сдерживавший слезы, высказал и на гражданской панихиде, проходившей 9 января в помещении Оргкомитета Союза советских писателей. На другой день состоялась кремация. Гроб с телом до крематория везли на катафалке-дрогах, запряженных одной, еле шагающей лошадью. Приехавшая из Ленинграда Нина Ивановна Гаген-Торн двигалась вместе со скорбной процессией по таким любимым писателем московским улицам (где он тысячи раз проходил один или с друзьями) и как могла поддерживала ничего не видевшую от горя Клавдию Николаевну. Спонтанно родились стихи: в центре их два неразрывно связанных начала – ноосферный Космос и постигающий ее поэт, сын Матери-Земли:

Умер. Положили на дроги,

Долго везли мостовыми…

Сожгли… И немногие

Помнят самое имя.

А был такой, что Вселенную

В тонкой держал ладони…

Травы над ним смиренные

Спины зеленые клонят.

Спустя неделю урну с прахом писателя захоронили на Новодевичьем кладбище. Самосознающая же душа его и то, что теософы и антропософы именуют эфирным и астральным телом, стали частью разлитой в бесконечном Космосе ноосферы…

Могила писателя Андрея Белого - Москва
wikimapia.org›30399129/ru/Могила…Андрея-Белого
. 3 участок, 38 ряд. Андрей Белый

Матери
Андрей Белый

Я вышел из бедной могилы.
Никто меня не встречал —
Никто: только кустик хилый
Облетевшей веткой кивал.

Я сел на могильный камень...
Куда мне теперь идти?
Куда свой потухший пламень —
Потухший пламень... — нести.

Собрала их ко мне — могила.
Забыли все с того дня.
И та, что — быть может — любила,
Не узнает теперь меня.

Испугаю их темью впадин;
Постучусь — они дверь замкнут.
А здесь — от дождя и градин
Не укроет истлевший лоскут.

Нет. — Спрячусь под душные плиты.
Могила, родная мать,
Ты одна венком разбитым
Не устанешь над сыном вздыхать.
http://ruspoeti.ru/aut/belij/2313/

Притча дня

Однажды два пастуха завели меж собой спор о делах государства. И один из них бестолково осуждал государя, а другой невпопад защищал его правление. Охрипнув от крика и подравшись, не смогли они доказать друг другу ничего. В сердцах решили пастухи пойти по дороге, пока не найдут человека, который смог бы разрешить их спор.

Так, бранясь, пошли неведомо куда, оставив стадо. Вскоре, на счастье, встретили они шедшего на службу сельского священника. Поведали ему пастухи свой спор и попросили рассудить их. И ответил им священник: «Дети мои! Суть вашего спора в том, что один из вас доит козла, а другой подставляет ему решето!»

Оторопели от такого ответа пастухи, но тут вспомнили об оставленной работе и поспешили обратно к стадам.

Сын художника.

14 октября * 1891 г. мне исполнилось 7 лет.Мама сама готовила нас в гимназию. В классной мы сидели, читали, писали и считали. Я учился прилежно, но мне не давалась орфография. И смелости было мало.
4-я гимназия у Покровских ворот... Там учились потом и я, и младший брат Володя. Ходить в эту гимназию было довольно далеко. Алеша был мой самый близкий брат, и я ходил его встречать. Этому родители сочувствовали , желая приучить меня одному ходить по улицам. Ко мне по дороге иногда приставали мальчишки,и я ихбоялся. Папа говорил, что я должен больше заниматься гимнастикой ( с гирями), чтобы быть сильнее мальчишек.
При квартире был садик. Он был в нашем распоряжении, там мы проводили свободное время. За садиком был какой- то овраг, а за ним сад соседнего дома. Я любил смотреть через оврагна то, что делается усоседей. Зимой во дворе дворник устраивал из снега гору, и мы катались с нее на салазках. Вообще, вся наша жизнь проходила около нашей квартиры. Почти никуда мы не ходили из дома.
В этой квартире папа и писал с меня портрет ( с книгой). Помню, мне было скучно позировать. И папа положил мне на колени зоологический атлас, который мы все очень любили. Но на портрете не написал тех зверей, которые там были.
Весной 1895 г.я держал экзамен для поступления в 4-ю гимназию ( у Покровских ворот). Меня привезла мама. Я очень волновался. Наделал ошибок в диктанте ( это было мое больное место) . От волнения я с трудом читал.А когда батюшка спрашивпл у меня молитвы, я от волнения стал плакать, и батюшка сказал мне : " Когда ты молишься, можно плакать, но когда отвечаешь молитвы, тогда не надо". Но все же меня приняли.
Началось мое учение.
М.В.Васнецов.

* Завтра именно 27 октября по новому стилю ( 14 октября - по старому).

2015 г. Детский Православный календарь.
Художник ВАСНЕЦОВ В. М. (1848—1926)Портрет Михаила Васнецова 1892 г. (на тот момент ему было 8 лет)

Продолжение . Сын художника.

Когда мама стала Алеше читать или рассказывать Священную историю, Алеша потом перессказывал все мне. Помню про Адама и Еву и изгнание их из рая.
Папа каждый день ходил в собор аботать ( он расписывал Владимирский собор). Иногра ( редко) он брал нас с собой показать. Я помню собор был покрыт лесами.
Мы редко играли в заведенные игры: лото, карты, шашки, больше просто строили из кубиков домики и сами сочиняли игры, фантазировали. Мы с Алешей очень любили рисовать. Целые стопы писчей бумаги измалевали цветными карандашами.
Отец охотно беседовпл с нами на разные темы. Рассказывал нам о жизни Христа. Только ему не совсем нравилось, что умственное наше развитие опережает физическое что мы не любим подвижных игр.
В гимназии мне было очень трудно среди чужих детей и перед учителями. Я привык быть всегда дома среди своих. Я приходил домой, ел, пил чай и вскоре садился учить уроки. Мы все втроем ( Боря, Алеша и я) сидели за одним столом, пр свете висячей лампы. Учение уроков тянулось долго. В 7- 8 часов мы ужинали. Редко удавалось кончить уроки к ужину. Помню, уж спать хочется, а не все сделано. Вставать меня мама будила в 7 часов, и я стремился в 10 вечера уже быть в постели.
В церковь я ходил по воскресеньям, нт не понимал службы, пока в 3- м классе не стали преподавпть " Богослужение". Тогда я стал ходить в церковь с интересом.
Посещал и всенощную или у нас в пртходе Троицы, или в подворье митрополита. Там в воскресенье обедня начиналась в 8 часов, и я любил пораньше сходить. Странно то, что семья наша была религиозной, а я иногда скрывал, что был в церкаи. Мне было неприятно, если меня похвалят за то, что я хожу в церковь.
М.В.Васнецов.
В.М.Васнецов за работой. Владимирский собор Киев.

Виктор Васнецов. Росписи Владимирского собора в Киеве (1885-1896).

Расписать Владимирский собор в Киеве?! - Васнецов нервно расхаживал по комнате взад-вперед. Домашние уже давно легли... «Нет, я хорошо сделал, что отказался...». Васнецов вспомнил, как семь лет назад, мартовским утром 1878 года они с женой приехали в Москву. «У меня ни в Петербурге, ни в Москве никого близких не было, даже из знакомых, и, однако, я больше и сильнее Репина и Поленова ощущал, что без Москвы мне как художнику конец!». В первые же дни он обежал всю столицу, удивляя окружающих подлинными слезами умиления перед Кремлевскими стенами, Красной площадью, Василием Блаженным... Наконец-то у него появилось чувство дома. Хотя дома в Москве у Васнецовых не было. Они снимали чужие квартиры, и поэтому их особенно грело тепло домашнего очага в гостеприимной семье Мамонтовых. С Саввой Ивановичем Васнецова познакомил Репин: «Было это на Рождество. Я, человек в те времена необщительный и застенчивый, стоял на домашней сцене в живой картине «Видение Маргариты Фаусту»... А ведь никто меня не принуждал к этому, а просто фигура моя оказалась подходящей и готово! Все жили искусством, сценой, пением в этой веющей художеством атмосфере, и все оказывались под волшебным жезлом «дяди Саввы» прекрасными, чуть не гениальными, артистами. В другой раз, тоже перед Рождеством, под его вдохновляющим деспотизмом я должен был играть деда Мороза!.. Что тут делать? Никогда ни на какой сцене я не игрывал, но отнекиваться не полагалось...». Утром Васнецов отправил телеграмму в Киев: «Если Суриков откажется, оставьте работу за мной».

Построить к девятисотой годовщине Крещения Руси собор было решено еще в 1852 году, при Николае I. Императору эта мысль оченьБогоматерь, Абрамцево нравилась. По всей стране начался сбор пожертвований, и ровно через десять лет основание храма было заложено. Он был задуман архитекторами в древнерусском стиле. Внутреннее убранство храма должно было показать изложить историю Русской Церкви в лицах. Виктор Михайлович со свойственной ему серьезностью решил, что имеющегося у него опыта не хватит. И он отправился восполнять недостаток знаний в Италию. Денег хватило всего на месяц. Но за это время он успел обежать все храмы и галереи Рима, Флоренции, Венеции, Равенны... «Больше, чем хорошо, помню, что во время путешествия весь итальянский Рафаэль мной воспринимался, как музыка Моцарта, а Микеланджело был, без сомнения, чистейшей воды Бетховен». Обычно Виктор Михайлович работал в одиночестве, непрестанно двигаясь по мастерской с кистями и палитрой, негромко декламируя что-то из "Слова о полку Игореве" или напевая себе под нос родные вятские песни. Не мешало ему лишь присутствие брата Апполинария, тоже художника. Устанет он - усядутся братья на диване по-турецки, и начинают задушевные беседы о детстве в селе Рябово Вятской губернии, о петербургской юности... Чаще вспоминалась им зима, теплая печь, у которой так хорошо рассматривать иллюстрации в старых журналах; где ему особенно нравился седобородый Дед Мороз (на него были похожи странники, находившие приют в их доме). Васнецов любил вспоминать сказки и былины старушки-стряпухи, но более всего - заветный бабушкин сундучок с красками, превращавшимися в чудесные картинки... В десять лет Витю отвезли в Вятку, где находилось духовное училище и семинария. Отец Михаил о другом будущем для сына и не помышлял: священник - профессия в роду Васнецовых наследственная. Там он познакомился с одним художником, который быстро оценил способности подростка: "Бросьте семинарию, поезжайте в Питер и поступайте в Академию художеств. Это ваше настоящее дело!" Об академии застенчивому пареньку и подумать было страшно: «Что скажет отец?» На удивление, батюшка внимательно и спокойно выслушав сына, произнес: «Ты теперь взрослый и волен сам решать свою судьбу». Петербург подавил юного вятича: по окончании вступительных экзаменов он постеснялся спросить о результатах. Только через год, явившись вторично подавать прошение о приеме, Васнецов узнал, что выдержал испытания и давно принят... Год между поступлениями в Академию Васнецов провел в художественной «Школе на бирже», которую часто посещал Илья Репин. Эти совершенно разные люди неожиданно понравились друг другу и стали друзьями. Учась в Академии они вместе снимали квартиру на Васильевском острове. Потом к ним присоединился младший брат Виктора, из которого он пообещал тоже сделать художника. Илья Ефимович уважал глубину религиозных чувств Васнецовых, любил слушать их беседы и часто обращался с вопросами. «Вот на некоторых православных иконах и волхвы, и пастухи приходят поклониться Младенцу Христу одновременно. А разве могли они прийти вместе, когда одни были на соседнем поле, а другие за тридевять земель?» «Да не могли, конечно. - Отвечал Виктор Михайлович. - Когда восточные мудрецы прибыли в Иерусалим, Христу могло уже исполниться два года. Ведь Ирод-то, узнав о времени появления Звезды, велел истребить всех младенцев в Вифлееме в возрасте до двух лет. А на иконах написано так, чтобы показать: весь мир пришел в движение. Небо принесло Христу Звезду, земля - вертеп, ангелы - пение, волхвы - дары. А человек, что принес?» - «Не знаю»... И братья хором отвечали: «Деву!».

с квартиры на квартиру, 1876 г.Васнецов часто бывал в Абрамцево. Савва Иванович выходил встречать его с сыновьями. Пока шли до дома, Виктор Михайлович потешал детей: он на ходу придумывал сказку про какую-нибудь золотую рыбку и ее приключения в подводном царстве. Перед глазами детворы словно проплывали Иван да Марья, богатыри, Снегурочка. У крыльца их встречал Репин: «А, это ты, ясное солнышко, наконец-то! Ба, и Апполинарий здесь! Ну, молодцы! Милости прошу в «Яшкин домик!» (Яшкой звали всеобщую любимицу - «девочку с персиками», Верушу Мамонтову). Однажды, гостившие в имении Мамонтовых художники загорелись затеей Саввы Ивановича построить в Абрамцеве церковку. Вот где можно приложить неистощимую энергию к "живому" делу! Решили выдержать в постройке стиль старых русских соборов. «Наш дом, - рассказывала Елизавета Григорьевна Мамонтова, - принял совсем "божественный" вид. На всех столах лежат чертежи, рисунки, эскизы. Мой кабинет превратился в картинную галерею... Васнецову церковь не дает даже ночи спать, все рисует разные детали". Он был вездесущ: коснулось дело клиросов - к Виктору Михайловичу! С полом озадачились, а он: "Сделаем мозаичный! Наш народ любит, чтобы полы в храме радовали глаз как цветущий луг весной!". Сам делал эскизы, готовил иконостас, распределял заказы, некоторые иконы писал тоже сам». Наступила весна. Постройка подходила к концу, а у него еще не была готова "Богородица с Младенцем". Он долго мучался и боялся себе признаться в том, что не знает, как лучше Ее написать. И вот однажды жена Васнецова вынесла его маленького сына подышать на улицу. В первый раз увидав плывущие по голубому небу облачка и летающих птиц, он поднял ручонки, будто хотел обнять этот мир, и радостно потянулся к отцу... «Вот тут и представилось мне ясно, что так надо сделать. Ведь так просто еще никто не писал!».

Киевская осень 1885 года была золотой и теплой. Но в огромном соборе было холодно и как-то неуютно. Огромное серовато-белое пространство, которое нужно было расписать. Четыре тысячи квадратных аршин! Страшно! «Эх, какое мое дело, велик мой талант или мал - отдавай все». Началась титаническая ежедневная работа, которая продлилась не три года, как боялся Васнецов, и не пять, как предполагали заказчики, а десять. "...Теперь голова моя наполнена святыми, апостолами, мучениками, пророками, ангелами, орнаментами, и все почти в гигантских размерах". В собор Виктор Михайлович приходил аккуратно к десяти часам утра, облачался в парусиновый халат, о котором Мамонтов, заезжавший в Киев, смеясь, заметил: "Живопись, краски Виктора Михайловича на стенах собора я видел, понимал и одобрял; а вот в какого цвета халат он облачается, понять не могу, сколько на нем было на нем разных, никак не отмываемых красок от кистей и вытирания рук"! С огромной палитрой, длинным муштабелем и пачкой кистей он поднимался наверх и работал, работал, не замечая, поставлены ли леса, прибиты ли поручни. Так что однажды, отступая от стены, он упал с высоты нескольких саженей

Богатыри, 1898 г.Васнецов хотел создать нечто совершенно новое, рассказывающее о героической истории Руси: "Простолюдины не часто заходят в музеи и галереи, пусть при виде росписи они почувствуют праздник". Про образы пророков, святителей, князей и княгинь зрители потом говорили: "Это наши отцы... Они величественны и строги, но на них смотришь с таким же доверием и любовью, с каким маленький внук идет на руки деда". Пятнадцать огромных композиций, тридцать фигур. Наконец, он приступил к алтарной апсиде. Шероховатая поверхность стены словно уходила, уступая место золотому вечернему небу далекой Москвы... На его фоне появлялось красивое, нежное, озаренное внутренним светом лицо, с темными, полными печали и любви, ласковыми глазами. Лицо Той, Которую в детстве он называл Божьей Матушкой... Васнецов, выросший в сельском храме, прекрасно понимал, что русский человек может плохо знать Священное Писание, может вообще не уметь читать и уж, конечно, не разбираться в толкованиях святых отцов. Но спросите любого мужика из самой глухой деревни и он вам скажет, что после Бога нет для него любимей и родней на всем белом свете, чем Та, на Которую боятся смотреть херувимы и серафимы. Что крестьяне - это, на самом деле, христиане, и о том, что у каждого человека них есть три матери - Матерь Божия, мать земля и та мать, что носила под сердцем. Кажется, Васнецов хотел вместе соединить все эти дорогие русскому сердцу образы.

Эскиз Ангела. Владимирской соборТоржественное освящение собора состоялось 20 августа 1896 года в присутствии императора Николая II и императрицы Александры Федоровны. Народу было видимо-невидимо. Хор пел потрясающе. Все было великолепно. Васнецова все поздравляли, Поленов, Репин и Мамонтов выражали ему свое восхищение. Критика была в восторге. Даже несносный Стасов хвалил роспись, заметив лишь, что такие храмы, как в руках у княгини Ольги, начали строить в тринадцатом веке, тогда как святая бабушка нашего крестителя жила в десятом. Впрочем, и он присоединялся к общему мнению, что это величайшее творение художника. «Быть носителем таких прекрасных мыслей может быть человек, обладающий необыкновенною чистотою сердца». Виновник этого грандиозного успеха только и смог сказать: "Сам удивляюсь неожиданно громадному художественному впечатлению"! Вернувшись в Москву, Виктор Михайлович тут же поспешил в Абрамцево. Савва Иванович предложил ему здесь пожить, но Васнецов запротестовал: «Нет, нет. Мне теперь надо работать. Я полон сил: писать и писать, дописывать "Богатырей", кони которых уже застоялись в моей мастерской, а богатырям надоело сидеть в седлах, а главное мне хочется писать мои сказки, вернее сказки моего народа». «Вот, молодчага! - говорил Мамонтов. - Отгрохать такую штуку и говорить не об отдыхе, а о том, что ему неудержимо хочется писать и писать - это может, пожалуй, только коренной вятич с его медвежьими ухватками жизни!». Васнецову было 46. Он действительно был полон сил. Построил, наконец-то, дом в Москве, о котором так давно мечтал. В виде терема, конечно. Устроил огромную мастерскую и окунулся в счастливую семейную жизнь и любимую работу... Виктор Михайлович станет признанным мастером. Его произведения будут украшать лучшие галереи страны, а росписи - стены церквей и соборов Дармштадта, Варшавы, Софии, Петербурга... Но дороже всех картин останется маленькая икона из Абрамцевской церквушки. Сегодня этот образ Божией Матери называется «Васнецовским».

Интересные факты из жизни творца

Со слов его правнучатой племянницы известны некоторые любопытные факты, которые содержит биография Васнецова:
1.Владимирский собор, расположенный в Киеве, Виктор Михайлович расписывал 10 лет.
2.Однажды при росписи храма, находясь под самым куполом, Васнецов сорвался вниз. От беды его спасло лишь то, что он зацепился курткой за крюк и повис в воздухе. Вспоминая этот случай позже, он говорил, что его тогда сохранил Господь.
3.Васнецов очень любил Историю Руси.
4.Картина «Аленушка» была написана с юродивой девушки-крестьянки, жившей на самом деле. Фоном является также реальное место в Абрамцево. Изначально полотно носило название «Дурочка Аленушка» и никакого отношения к сказке не имело.
5.Вечерами в семье художника всей семьей читали Библию.
6.Васнецов был знаком с Николаем II и даже присутствовал на его коронации.
7.В жизни он был очень экономным человеком, никогда не бросал денег на ветер и каждую заработанную копейку нес в семью.
8.Васнецов был строгим отцом, но в тоже время детей своих он воспитывал в атмосфере творчества.
9.Сын художника получил профессию астронома, а старшая дочь стала художницей.
10.Жена Васнецова имела медицинскую профессию, которую получила одной из первых (среди женщин) в Петербурге.

Умер художник в 1926 году, и последними словами его было: «Скажите всем, кто будет спрашивать, как, мол, и что: я только Русью жил…»

Васнецов Михаил Викторович
(Священник)

Michael Vasnetsov

День рождения: 14.10.1884 года по старому стилю.
Возраст: 87 лет
Дата смерти: 30.01.1972 года

"Из глубины алтаря киевского собора св. Владимира Богоматерь несет к молящимся младенца Христа, а он простирает в этот мир свои детские ручки, любя и благословляя его, преобразуя в то же время Своими руками Крест, на котором будет распят".
Так написал в своей книге "Русский художник В.М. Васнецов" об образе Богоматери с Младенцем - центральной фигуре росписи Владимирского собора - сын художника, Михаил Васнецов.
Написал, по врожденной своей деликатности и скромности, унаследованной от отца, ни разу не упомянув о том, что прообразом Младенца послужил он сам, полугодовалый Миша, родившийся в октябре 1884 года. (Эскизы к росписям стен и алтаря Владимирского собора Киева Васнецов начал создавать в 1895 году).
Характерно, что еще в раннем детстве, Миша, типично васнецовский, как и все дети Виктора Михайловича (их у четы Васнецовых было пятеро), чем-то выделялся среди них всех, привлекал внимание.
То ли огромными своими глазами, взгляд которых был не по возрасту пронзительным, печально-кротким, серьезным, то ли скромностью своею, то ли незлобивостью и повышенной чуткостью ко всем окружающим его людям.
Художник М. Нестеров, друг семьи Васнецовых, написал как-то, что "Миша, его любимец, встречается в картинах Виктора Михайловича во всех серафимах и херувимах" (высшие ангельские бесплотные чины, приближенные к Богу. Часто изображаются в виде детей. В русской православной культуре - высший символ безгрешности и чистоты, кроме Богородицы - автор) Здесь сказалась тонкая наблюдательность художника, подметившая то, что определило весь дальнейший духовный путь мальчика.
Вырос Михаил Васнецов в Московском доме Васнецовых и знаменитом селе Абрамцево, в атмосфере "расцвета русского ренессанса, вписавшего в историю русской и мировой культуры созвездия такого множества имен, которых не знала ни одна эпоха". (В.Ф. Даувальдер. Михаил Викторович Васнецов. Отрывки из книги "Жизнь - Любовь".) Постановки домашнего театра, декорации к которым писали прославленные художники: Серов, Васнецов, Поленов, художественно-литературные вечера, музыкальные собрания. Дом, наполненный гостями, молодежью, шумом, звуками гитары и фортепьяно, смехом, но и атмосферой напряженной работы духа, атмосферой неустанного творчества. Вот как описывает праздничные пасхальные дни в усадьбе Абрамцево 1905 года Екатерина Васильевна Поленова, дочь художника В. Поленова, двоюродная сестра Мамонтовых (семья знаменитого мецената, промышленника С.Г. Мамонтова. Ему и принадлежала усадьба Абрамцево - автор) в своей книге "Повесть моей жизни": Оба клироса знаменитой церкви Абрамцево были расписаны и украшены Виктором Михайловичем. Когда их впервые принесли и поставили, они показались грубыми и тяжелыми. Виктор Михайлович тут же взялся за палитру и просил, чтоб ему принесли садовых цветов. Мигом нанесли целую гору. Он выбирал, что ему нравилось, и вписывал тут же, на месте, на синий фон клироса, который под его рукой оживился, стал легким и волшебным. "Страстная неделя проходила в больших церковных стояниях, - продолжает Е. Сахарова-Поленова, - тихо собранно и серьезно: в чтении духовной литературы, посещениях церковных служб, доверительных разговорах и предвкушении большого Светлого праздника.
В Великую Пятницу вокруг церкви был крестный ход с выносом Плащаницы. Мы все шли с зелеными свечками. В этот день чаще всего накрапывал дождик, а если не было дождя, то сквозь ели парка проглядывала вечерняя заря... На Светлую Заутреню вся церковь была иллюминирована яркими огнями, на земле горели плошки.
В доме садовник Марк Алексеевич все украсил растениями и цветами из оранжереи. Были и розы и сирень, и всякие в это время редкие цветы.
...На Святую неделю съезжались гости. Приехали наши сверстники, Володя и Миша Васнецовы. Миша был на три года старше меня. Он уже кончил гимназию с золотой медалью и был в то время на первом курсе Московского университета. На нем была серенькая студенческая тужурка. Миша присоединился к моим блужданиям по парку, серьезно и ласково смотрел на меня своими карими, немного насмешливыми глазами и серьезно разговаривал со мною.
Помню, что тогда была жажда чего-то большего впереди, подвига. Счастья, счастья любви, и мы оба, охваченные жаждой грядущего, не знали, что синяя птица у нас в руках, что самое большое счастье это - молодость, которая проходит быстро, ничем не заменима, но понять это можно лишь тогда, когда она безвозвратно ушла.
Тогда Миша Васнецов спросил:
- Не вышли бы Вы за меня замужN
- Ни в каком случае, - ответила Катя Поленова".
(Е. Сахарова-Поленова. "История моей жизни"
После гимназии, оконченной с золотой медалью, Михаил Викторович также блестяще закончил в 1908 году математический факультет, специализируясь по астрономии. (Кстати, первые уроки звездного неба открыл детям дедушка Миши, священник села Рябово Михаил Васильевич Васнецов.) Отбыв воинскую повинность, Михаил Викторович Васнецов преподавал в частных гимназиях. Давалось это ему нелегко: не мог быть строгим и резким с детьми, особенно с девочками, но дети любили нестрогого, внимательного учителя и его длинные рассказы о звездном небе и восходах луны.
Работал педагог Михаил Васнецов и с трудными, как бы сейчас сказали, детьми - "уличными подростками" 12-16 лет в учреждении под названием "Детский труд и отдых" - прообразе первых интернатов. В этом доме, в Вадковском переулке, оборудовал Михаил Викторович обширную астрономическую обсерваторию. И познакомился там с молодым биологом, "интересовавшимся всем" - Ольгой Васильевной Полетаевой (родилась 25 апреля 1880). Роман туманной юности с Катенькой Поленовой был забыт... Или почти забытN..
Ольга была блестяще начитанна, энергична, брала частные уроки живописи, интересовалась историей искусства, психологией. У молодых людей было много общих интересов, оба они любили детей.
Ольга Полетаева была незаурядной, по-настоящему творческой натурой, духовно сильным человеком. Ее работы в области биологии - физиологии растений - привлекли внимание серьезных ученых. Гербарий редких растений, собранный ею, на съезде биологов в Вене, куда Ольга Васильевна приехала на свои деньги, заработанные частными уроками, получил похвальный диплом. Семья Ольги Васильевны была очень религиозная, многодетная. Всем четырем девочкам и единственному их брату родители стремились дать хорошее образование. Ольга Васильевна окончила частный институт Черняевой и естественное отделение Высших женских курсов в Москве.
Позднее, уже после замужества - 25 июня 1911 года - Ольга Васильевна продолжала педагогическую деятельность в Коммерческом училище (Замоскворечье).
Написала две книги с изложением своей творческой педагогической методики: "Три года преподавания естествознания и географии" (издана в 1911) и "География в школе" (1912).
В 1912 году семья молодых Васнецовых переехала в Одессу, где Михаил Викторович получил место в Астрономической обсерватории. Но грянула война 1914-го и молодого астронома призвали на службу. Михаил Викторович вспоминал: "Сперва я был в запасном полку в Одессе, а потом удалось получить место преподавателя метеорологии в Авиационной школе в Киеве" (М.В. Васнецов - В. Даувальдер 25 июня 1970 года). Об этом же киевском периоде вспоминала и Е. Сахарова-Поленова в уже упоминаемой книге "Повесть моей жизни": "Весною 1917 года мы устраивали выставку наших работ в Киеве. Я жила в общежитии Земского союза с нашими сотрудниками и медицинскими сестрами. Вероятно шли пасхальные дни, было довольно много народа, вдруг среди всех этих чужих людей я увидела родных и знакомых товарищей моей юности - Мишу и Володю Васнецовых. Мы очень обрадовались неожиданной встрече и пошли гулять по Киеву. Миша, уже женатый, был в форме прапорщика. Мы веселились и смеялись без причины. Может быть, оттого, что были еще молоды, весенний вечер был дивно хорош, над Днепром распускались и зацветали деревья, веяло теплом и жизнью, а грозное будущее было от нас сокрыто... Миша очень тяготился военной службой, грубостью офицеров с солдатами, нецензурной бранью. Все это было так чуждо его тонкому душевному складу!" - замечает Екатерина Поленова.
В августе 17-го года Школу летчиков-наблюдателей перевели в Крым, в Евпаторию, но началась неразбериха власти - петлюровцы, махновцы, гетмановцы и прочие властители и "освободители". В 1918 году школа была закрыта. Считая себя демобилизованным, Михаил Викторович с женой возвратился в Одессу. Жили трудно, к тому же 14 октября 1918 года родился у них сын Виктор. Примерно в это же время или чуть раньше молодую чету и маленького внука навестил в Одессе Виктор Михайлович Васнецов. Это была последняя встреча сына с отцом.
Далее события привели к тому, "что я должен был покинуть и семью и Родину, - вспоминает Михаил Викторович в уже цитированном нами письме к В. Даувальдер. - Но Господь позаботился обо мне (по молитвам родных). В 1924 я встретился с семьей в Праге". В 1920 году он снова был призван в Армию и к моменту эвакуации находился в числе остатков полка. Все происходящее с ним он вспоминал впоследствии как сон, когда человек лишен своей воли и совершает поступки, которых в иных обстоятельствах не совершил бы никогда!
Шла погрузка. Однополчанам Михаила Викторовича было приказано разделиться на две части: остающиеся и покидающие Родину. Остающимся предлагали переодеться батраками, чернорабочими и "затеряться". В Одессе у М. В. Васнецова оставались жена и сын, уезжать он не хотел и присоединился к остающимся. Но при команде покидающим грузиться на пароход, будто неведомая сила толкнула Михаила Викторовича подняться по трапу французского угольщика... Пароход отошел, берега Родины постепенно исчезли вдали и только тогда в сердце вошло сознание безысходной горечи и отчаяния. На третьи сутки вдали засияли купола Святой Софии. На палубе служили всенощную...
"Аще и пойду посредине смертныя тени, не убоюся. Ибо ты со мною еси..." - услышал Михаил слова псалма. Он вспомнил деда - священника - и мысленно обратился к нему.
И не только надежда, но и уверенность, что все случилось по воле Божией, уже не покидала его после Молитвы. Много позднее он узнал, что почти все его оставшиеся на Родине товарищи-однополчане погибли: были расстреляны или умерли в лагерях и ссылках. С семьей своей Михаил Викторович встретился в Праге, в 1924 году, на съезде молодых ученых, совершенно случайно, спускаясь по лестнице отеля "Беранек", где проходил съезд.
Ольга Васильевна, несколько лет проработавшая в детских исправительных учреждениях Москвы, с большим трудом добилась разрешения на выезд за границу вместе с сыном, в надежде отыскать мужа. Все было неожиданным, случайным... Или нет, скорее опять по Воле Божией.
О людях счастливых только это одно и можно сказать. Они были счастливы. Михаил Викторович преподавал в Пражском университете астрономию, писал научные статьи, Ольга Васильевна занималась прикладным искусством: вышивки, панно, деревянные скульптуры, куклы, игрушки. Работала в обществе "Русский кустарь", где часто с большим успехом проходили ее выставки, в благотворительных организациях. Прага в то время была огромным центром русской эмиграции, беженцев было много, Ольга Васильевна, не жалея сил, с радостью помогала всем, чем только могла и умела. В свободное время всей семьей выезжали на природу, отпуск проводили на побережье Адриатики. Сын учился блестяще, в семье царило согласие. Ничто не предвещало потрясений и горя. Но духовная работа в сердцах происходила непрерывно, и поэтому для маленькой и дружной семьи не было неожиданным решение Михаила Викторовича посвятить свою жизнь служению Божьему. Ольга Васильевна полностью разделяла его чувства и стремления.
В 1932 году Михаил Викторович был рукоположен в дьяконы, а в 1933 получил сан священника.
Новая жизнь, новое служение начиналось трудно. Служил отец Михаил священником православного Пражского Собора или, точнее, церкви Святого Николая, принадлежавшей русской православной общине Праги, еще с 1870 года. Освящение этого крупнейшего в Чехии Русского Храма состоялось 6 августа 1874 года. Прихожан православных всегда было очень много. Среди них большее число составляли русские эмигранты и новообращенные чехи.
Положение изменилось после 1914 года. В церкви произошел внутренний раскол, прихожане разделились на две группы: православных чехов и собственно русских. Шли раздельные службы. Новому священнику русской общины приходилось очень сложно. Жили в маленькой квартире, рядом с неверующими соседями, которые устраивали перебранки и пьяные дебоши, "православные" чехи смотрели косо, намеревались посеять раздор и в церкви, неправославные, католики - с презрением.
С трудом добились разрешения устроить в этой квартирке небольшую домовую церковь Св. Николая. Пражский Собор передали национальной гуситской Церкви. Общими усилиями православной епархии и отца Михаила раздоры удалось прекратить. На воскресные службы в квартиру "русского батюшки" яблоку было негде упасть. Все страждущие невольно тянулись к нему и в словах отца Михаила находили утоление своим скорбям.
Для утешения же своих собственных отцу Михаилу оставалась только молитва. При загадочных обстоятельствах семья Васнецовых потеряла своего единственного сына Виктора. Это случилось после входа войск Советской Армии в Чехословакию в 1945 году... Был ли он арестован, а позже репатриирован на Родину насильно, отбыв срок в лагеряхN.. Похоже, так... Родители долгое время считали его погибшим. На почве всех пережитых потрясений у Ольги Васильевны развилась тяжелая болезнь - склероз мозга, медленно и мучительно ведшая ее к могиле. Любящие отца Михаила прихожане помогали ему как могли в уходе за тяжелобольной женою, никогда даже в самых трудных случаях не слыша от него ни ропота, ни раздражения. Позже пришла весть о том, что Виктор жив и здоров, женился, имеет сына, живет в Киеве. Но это уже не могло вернуть здоровье и разум его угасающей матери. Ольга Васильевна скончалась в Праге 27 июля 1961 года.
По-прежнему многочисленная паства отца Михаила несла ему свои горести и радости. Проповеди его становились известны не только в Праге. Он много преподавал в воскресной школе, имел многочисленных духовных сыновей и дочерей. Одна из них, Елена Мусатова, взяла на себя заботы о маленькой домовой церкви и об отце Михаиле, которому в то время было немало лет..
Немного позже он писал Виктории Флориановне Даувальдер:
"Я стал совсем стариком. Мне уже исполнилось 87 лет. Все становится мне трудно. Бываю на всех богослужениях в нашей домовой церкви. Но служу редко. И всегда с другим священником. Моя добрая помощница Лена заботится обо мне как не всякая о родном отце. Но полдня она должна работать в библиотеке и я часто остаюсь один. Читать мне трудно из-за глаз. Читаю только молитвенник. Или вот пишу письма. Господь помогает" (М. Васнецов. Из письма В. Даувальдер 25 ноября 1971). Жизненный путь отца Михаила приближался к своему земному пределу. Он мог подвести итог.
Мирское отошло в прошлое, и лишь одна только радость от полноты жизни, полноты служения Богу и ближним своим наполняла его, была в его руках розою без шипов. Он и донес ее в те края, где "нет ни печали, ни воздыхания". Добавлением к мгновениям радости были встречи с любимым с сыном, который трижды в течение 1970 и 1971 годов приезжал в Прагу к отцу, страницы законченной книге об отце - художнике Викторе Васнецове и усадьбе Абрамцево. И еще одно - радость встречи с родными, братьями и сестрами, когда он ненадолго приезжал в Россию в 1957 году. Там он и повстречался последний раз с Катенькой Поленовой, подругой далекой юности, и дал ей совет: написать книгу воспоминаний.
В 1967 году, в Праге, он получил рукопись книги с дарственной надписью: "Другу моей юности". Как не походил этот тихий седобородый старец, на прежнего подвижного и веселого Мишу Васнецова, которого помнила Катя Поленова. Вот только глаза остались прежние: пронзительные, задумчиво-грустные, глаза Младенца-Христа с алтарной абсиды Киевского Собора Святого Владимира...
P.S. Отец Михаил (Михаил Викторович Васнецов) скончался 3 января 1972 года в Праге. Похоронен на кладбище церкви Успения Пресвятой Богородицы, носящем название Ольшанское: от обилия ольхи на его аллеях. Таких же огромных и тенистых, как и в России.

Стихи, афоризмы, цитаты, мысли вслух, которые иногда захочется перечитать и вспомнить, и чаще всего ночью, когда не спится...