Бессонница

Притча Л.Н. Толстой — ТРИ СТАРЦА

в народе «Трое нас, трое вас»


Краткое содержание: Однажды, мимо острова проплывал на корабле известный и почитаемый всеми архиерей из Архангельска. Услыхав, что живут на острове рыбаки, которых народ почитает как святых чудотворцев, не поверил и решил сам все увидеть. А когда узнал, что рыбачки даже «Отче наш» не знают, стал их учить правильно молиться.


А молясь, не говорите лишнего, как язычники: ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны. Не уподобляйтесь им: ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у него.
(Матф. VI, 8.)

Лев Николаевич Толстой
Три старца

Плыл на корабле архиерей из Архангельска-города в Соловецкие. На том же корабле плыли богомольцы к угодникам. Ветер был попутный, погода ясная, не качало. Богомольцы — которые лежали, которые закусывали, которые сидели кучками — беседовали друг с дружкой. Вышел и архиерей на палубу, стал ходить взад и вперед по мосту. Подошел архиерей к носу, видит, собралась кучка народа. Мужичок показывает что-то рукой в море и говорит, а народ слушает. Остановился архиерей, посмотрел, куда показывал мужичок: ничего не видно, только море на солнце блестит. Подошел поближе архиерей, стал прислушиваться. Увидал архиерея мужичок, снял шапку и замолчал. Увидал и народ архиерея, тоже сняли шапки, почтенье сделали…

— Не стесняйтесь, братцы,— сказал архиерей. — Я тоже послушать подошел, что ты, добрый человек, рассказываешь.

— Да вот про старцев нам рыбачок рассказывал,— сказал один купец посмелее.

— Что про старцев? — спросил архиерей, подошел к борту и присел на ящик. — Расскажи и мне, я послушаю. Что ты показывал?

— Да вот островок маячит,— сказал мужичок и показал вперед в правую сторону. — На этом самом островке и старцы живут, спасаются.

— Где же островок? — спросил архиерей.

— Вот по руке-то моей извольте смотреть. Вон облачко, так полевее его вниз, как полоска, виднеется.

Смотрел, смотрел архиерей, рябит вода на солнце, и не видать ему ничего без привычки.

— Не вижу,— говорит. — Так какие же тут старцы на острове живут?

— Божьи люди,— ответил крестьянин. — Давно уж я слыхал про них, да не доводилось видеть, а вот запрошлым летом сам видел.

И стал опять рассказывать рыбак, как ездил он за рыбой, и как прибило его к острову к этому, и сам не знал, где он. Поутру пошел ходить и набрел на земляночку и увидал у земляночки одного старца, а потом вышли и еще два; покормили и обсушили его и помогли лодку починить.

— Какие же они из себя? — спросил архиерей.

— Один махонький, сгорбленный, совсем древний, в ряске старенькой, должно, годов больше ста, седина в бороде уж зеленеть стала, а сам все улыбается и светлый, как ангел небесный. Другой ростом повыше, тоже стар, в кафтане рваном, борода широкая, седая с желтизной, а человек сильный: лодку мою перевернул, как ушат, не успел я и подсобить ему,— тоже радостный. А третий высокий, борода длинная до колен и белая как лунь, а сам сумрачный, брови на глаза висят, и нагой весь, только рогожкой опоясан.

— Что ж они говорили с тобой? — спросил архиерей.

— Все больше молча делали, и друг с дружкой мало говорят. А взглянет один, а другой уж понимает. Стал я высокого спрашивать, давно ли они живут тут. Нахмурился он, что-то заговорил, рассердился точно, да древний маленький сейчас его за руку взял, улыбнулся,— и затих большой. Только сказал древний «помилуй нас» и улыбнулся.

Пока говорил крестьянин, корабль еще ближе подошел к островам.

— Вот теперь вовсе видно стало,— сказал купец. — Вот извольте посмотреть, ваше преосвященство,— сказал он, показывая.

Архиерей стал смотреть. И точно, увидал черную полоску — островок. Посмотрел, посмотрел архиерей и пошел прочь от носу к корме, подошел к кормчему.

— Какой это островок,— говорит,— тут виднеется?

— А так, безыменный. Их много тут.

— Что, правда,— говорят,— тут старцы спасаются?

— Говорят, ваше преосвященство, да не знаю, правда ли. Рыбаки,— говорят,— видали. Да тоже, бывает, и зря болтают.

— Я желаю пристать к острову— повидать старцев,— сказал архиерей. — Как это сделать?

— Кораблем подойти нельзя,— сказал кормчий. — На лодке можно, да надо старшо́го спросить.

Вызвали старшо́го.

— Хотелось бы мне посмотреть этих старцев,— сказал архиерей. — Нельзя ли свезти меня?

Стал старшо́й отговаривать. — Можно-то можно, да много времени проведем, и, осмелюсь доложить вашему преосвященству, не стоит смотреть на них. Слыхал я от людей, что совсем глупые старики эти живут, ничего не понимают и ничего и говорить не могут, как рыбы какие морские.

— Я желаю,— сказал архиерей. — Я заплачу за труды, свезите меня.

Нечего делать, распорядились корабельщики, переладили паруса. Повернул кормчий корабль, поплыли к острову. Вынесли архиерею стул на нос. Сел он и смотрит. И народ весь собрался к носу, все на островок глядят. И у кого глаза повострее, уж видят камни на острове и землянку показывают. А один уж и трех старцев разглядел. Вынес старшой трубу, посмотрел в нее, подал архиерею. «Точно,— говорит,— вот на берегу, поправей камня большого, три человека стоят».

Посмотрел архиерей в трубу, навел куда надо; точно, стоят трое: один высокий, другой пониже, а третий вовсе маленький; стоят на берегу, за руки держатся.

Подошел старшой к архиерею. — Здесь, ваше преосвященство, остановиться кораблю надо. Если уж угодно, так отсюда на лодке вы извольте съездить, а мы тут на якорях постоим.

Сейчас распустили тросо, кинули якорь, спустили парус — дернуло, зашаталось судно. Спустили лодку, соскочили гребцы, и стал спускаться архиерей по лесенке. Спустился архиерей, сел на лавочку в лодке, ударили гребцы в весла, поплыли к острову. Подплыли как камень кинуть; видят — стоят три старца: высокий — нагой, рогожкой опоясан, пониже — в кафтане рваном, и древненький сгорбленный — в ряске старенькой; стоят все трое, за руки держатся.

Причалили гребцы к берегу, зацепились багром. Вышел архиерей.

Поклонились ему старцы, благословил он их, поклонились они ему еще ниже. И начал им говорить архиерей.

— Слышал я,— говорит,— что вы здесь, старцы божии, спасаетесь, за людей Христу-Богу молитесь, а я здесь, по милости божьей, недостойный раб Христов, его паству пасти призван; так хотел и вас, рабов божиих, повидать и вам, если могу, поучение подать.

Молчат старцы, улыбаются, друг на дружку поглядывают.

— Скажите мне, как вы спасаетесь и как богу служите,— сказал архиерей.

Воздохнул средний старец и посмотрел на старшего, на древнего; нахмурился высокий старец и посмотрел на старшего, на древнего. И улыбнулся старший, древний старец и сказал: «Не умеем мы, раб божий, служить богу, только себе служим, себя кормим».

— Как же вы богу молитесь? — спросил архиерей.

И древний старец сказал: «Молимся мы так: трое вас, трое нас, помилуй нас».

И как только сказал это древний старец, подняли все три старца глаза к небу и все трое сказали: «Трое вас, трое нас, помилуй нас!»

Усмехнулся архиерей и сказал:

— Это вы про святую троицу слышали, да не так вы молитесь. Полюбил я вас, старцы божие, вижу, что хотите вы угодить богу, да не знаете, как служить ему. Не так надо молиться, а слушайте меня, я научу. Не от себя буду учить вас, а из божьего писания научу тому, как бог повелел всем людям молиться ему.

И начал архиерей толковать старцам, как бог открыл себя людям: растолковал им про бога отца, бога сына и бога духа святого и сказал:

— Бог сын сошел на землю людей спасти и так научил всех молиться. Слушайте и повторяйте за мной.

И стал архиерей говорить: «Отче наш». И повторил один старец: «Отче наш», повторил и другой: «Отче наш», повторил и третий: «Отче наш». — «Иже еси на небесех». Повторили и старцы: «Иже еси на небесех». Да запутался в словах средний старец, не так сказал; не выговорил и высокий, нагой старец: ему усы рот заросли — не мог чисто выговорить; невнятно прошамкал и древний беззубый старец.

Повторил еще раз архиерей, повторили еще раз старцы. И присел на камушек архиерей, и стали около него старцы, и смотрели ему в рот, и твердили за ним, пока он говорил им. И весь день до вечера протрудился с ними архиерей; и десять, и двадцать, и сто раз повторял одно слово, и старцы твердили за ним. И путались они, и поправлял он их, и заставлял повторять сначала.

И не оставил архиерей старцев, пока не научил их всей молитве господней. Прочли они её за ним и прочли сами. Прежде всех понял средний старец и сам повторил её всю. И велел ему архиерей еще и еще раз сказать её, и еще повторить, и другие прочли всю молитву.

Уж смеркаться стало, и месяц из моря всходить стал, когда поднялся архиерей ехать на корабль. Простился архиерей со старцами, поклонились они ему все в ноги. Поднял он их и облобызал каждого, велел им молиться, как он научил их, и сел в лодку и поплыл к кораблю.

И плыл к кораблю архиерей, и все слышал, как старцы в три голоса громко твердили молитву господню. Стали подплывать к кораблю, не слышно уж стало голоса старцев, но только видно было при месяце: стоят на берегу, на том же месте, три старца — один поменьше всех посередине, а высокий с правой, а средний с левой стороны. Подъехал архиерей к кораблю, взошел на палубу, вынули якорь, подняли паруса, надуло их ветром, сдвинуло корабль, и поплыли дальше. Прошел архиерей на корму и сел там и все смотрел на островок. Сначала видны были старцы, потом скрылись из вида, виднелся только островок, потом и островок скрылся, одно море играло на месячном свете.

Улеглись богомольцы спать, и затихло все на палубе. Но не хотелось спать архиерею, сидел он один на корме, глядел на море, туда, где скрылся островок, и думал о добрых старцах. Думал о том, как радовались они тому, что научились молитве, и благодарил бога за то, что привел он его помочь божьим старцам, научить их слову божию.

Сидит так архиерей, думает, глядит в море, в ту сторону, где островок скрылся. И рябит у него в глазах — то тут, то там свет по волнам заиграет. Вдруг видит, блестит и белеется что-то в столбе месячном; птица ли, чайка или парусок на лодке белеется. Пригляделся архиерей. «Лодка,— думает,— на парусе за нами бежит. Да скоро уж очень нас догоняет. То далеко, далеко было, а вот уж и вовсе виднеется близко. И лодка не лодка, на парус не похоже. А бежит что-то за нами и нас догоняет». И не может разобрать архиерей, что такое: лодка не лодка, птица не птица, рыба не рыба. На человека похоже, да велико очень, да нельзя человеку середь моря быть. Поднялся архиерей, подошел к кормчему:

— Погляди,— говорит,— что это?

— Что это, братец? Что это? — спрашивает архиерей, а уж сам видит — бегут по морю старцы, белеют и блестят их седые бороды, и, как к стоячему, к кораблю приближаются.

Оглянулся кормчий, ужаснулся, бросил руль и закричал громким голосом:

— Господи! Старцы за нами по морю, как по суху, бегут! — Услыхал народ, поднялся, бросились все к корме. Все видят: бегут старцы, рука с рукой держатся — крайние руками машут, остановиться велят. Все три по воде, как по суху, бегут и ног не передвигают.

Не успели судна остановить, как поравнялись старцы с кораблем, подошли под самый борт, подняли головы и заговорили в один голос:

— Забыли, раб божий, забыли твое ученье! Пока твердили — помнили, перестали на час твердить, одно слово выскочило — забыли, все рассыпалось. Ничего не помним, научи опять.

Перекрестился архиерей, перегнулся к старцам и сказал:

— Доходна до бога и ваша молитва, старцы божие. Не мне вас учить. Молитесь за нас, грешных!

И поклонился архиерей в ноги старцам. И остановились старцы, повернулись и пошли назад по морю. И до утра видно было сиянье с той стороны, куда ушли старцы.


Л. Н. Толстой притча "Три старца" или "Трое нас, трое...
violatorsleep.ru›news/pritcha…tolstoj…starca.html

ФОМА НЕВЕРУЮЩИЙ


Не осуждал Христос Фому

За то, что тот не верил слепо :

Быть может камень самому

Когда-то дали вместо хлеба !


Автор Виталий Подлевских
chitalnya.ru >work/12681268789/

МАРИНА ЦВЕТАЕВА

МОЛИТВА В СТОЛОВОЙ


Самовар отшумевший заглох;
Погружается дом в тишину.
Мне счастья не надо, - ему
Отдай мое счастье, Бог !

Зимний сумрак касается роз
На обоях и ярких углей.
Пошли ему вечер светлей.
Теплее, чем мне, Христос!

Я сдержу и улыбку и вздох,
Я с проклятьем рук не сожму,
Но только - дай счастье ему,
О, дай ему счастье, Бог !

СВЯТЫЕ ЖЕНЫ РУСИ

Держа светильники зажжены,
Шли до конца на Божий глас
Святой Руси святые жены,
С икон глядящие на нас.

Равноапостольная Ольга-
Первоугодница еси,
Монахини, княжны...О сколько
Святых заступниц на Руси!

Какие бури и метели -
Людскую зависть, гнев и злость-
Им о душе, а не о теле
Радевшим, потерпеть пришлось!

В духовной битве пораженный
Враг отступал от них не раз.
Святой Руси святые жены,
Молите Господа о нас!

Одни за веру жизнь отдали,
Другие - в подвиге святом
Терпеньм Богу угождали,
Трудом, молитвой и постом.

Мгновеньем пронеслись столетья.
Но, не забыв земли родной,
Вы были с нею в лихолетья
Глотком воды в духовный зной.

И ныне, в век наш прокаженный,
Не слушающий Божий глас,
Святой Руси святые жены,
Молите Господа о нас!

Евгений Санин.

История одного портрета

Анну Андреевну Ахматову охотно писали, лепили, рисовали многие мастера: Н.Альтман, Ю.Анненков, К.Петров-Водкин, Л.Бруни, Н.Тырса. Художники подчеркивали в ее облике изысканность, величавость, одухотворенность. Работая над портретом Ахматовой, А.А.Осмеркин отошел от этой традиции, усилил «земные» черты Анны Андреевны — человека сложной судьбы, мудрой простоты, сдержанной боли.


Приговор
И упало каменное слово
На мою еще живую грудь.
Ничего, ведь я была готова,
Справлюсь с этим как-нибудь.

У меня сегодня много дела:
Надо память до конца убить,
Надо, чтоб душа окаменела,
Надо снова научиться жить.

А не то... Горячий шелест лета,
Словно праздник за моим окном.
Я давно предчувствовала этот
Светлый день и опустелый дом.

Под этими стихами дата и место их создания — «22 июня 1939. Фонтанный Дом». А 21 июня в одном из писем А. А. Осмеркин рассказывал: «Каждый день бываю у Анны Андреевны, которую пишу в белом платье на фоне шереметьевских лип в белую ночь. Начинаю сеанс в 11 и до 2-х, чтобы успеть к мостам». Два года, вернее, два сезона ленинградских белых ночей создавался этот портрет. Работу задерживала сессия — художник руководил мастерской в Ленинградском институте живописи, скульптуры и архитектуры; не всегда устраивала погода: небо часто заволакивало, а нужна была ночная заря. Специально для портрета Анна Андреевна заказала белое платье, его не успели сшить — пришлось позировать в прокатном, но это ее не смущало. «Моя модель довольна, — замечал Осмеркин в другом письме, с грустью добавляя: — Здоровье у ней совсем плохое. Вчера еле двигалась из-за опухших ног...»

Ахматова изображена у окна Фонтанного Дома. Он был для нее не столько домашним очагом (она не умела вить гнезд), сколько местом свидания с Музой — «милой гостьей с дудочкой в руке», темой творчества, ведущей в глубь времени, истории. Во второй части «Поэмы без героя» Ахматова писала: «5 января 1941 г. Фонтанный Дом. Окно комнаты выходит в сад, который старше Петербурга, как видно по срезам дубов. При шведах здесь была мыза. Петр подарил это место Шереметьеву за победы... Автор прожил в этом доме 35 лет и все про него знает. Он думает, что самое главное еще впереди». Снова и снова всматриваемся мы в женщину, глядящую из окна в белую ночь, и пытаемся проникнуть в тайну ее поэтического дара.

Л.Алексеева

Лето 1939. Фонтанный Дом
akhmatova.org›verses/verses/635.htm
ruslitra.narod.ru›histori.htm