Бессонница

КРАСНАЯ ГОРКА



Красная горка - первое воскресенье после Пасхи


Последний день пасхальной недели - Красная горка (первое воскресенье после Пасхи).
Слова "Красная горка" были известны по всей России и означали весну с ее красным солнышком, с ее красной Пасхой. Весна красная, т. е. красивая, веселая, оживленная долгожданным теплом и водами, сбросившими ледяные оковы. В это время обыкновенно реки разливаются от снегов и заливают низменности, причем остаются возвышенные, гористые места, или горки, где на Пасху обычно и устраивают гулянья.
Еще в дохристианские времена на Руси весной отмечали Красную горку (другое название этого праздника - Ляльник. Леля - дочь Лады, богиня возрождающейся природы, первых всходов, молодости, любви. От имени Лели образовались такие слова, как лелеять, люлька, леля.

Обычно девушки выбирали Лелю, наряжали ее в белый вышитый сарафан. Они надевали на нее венок из свежих цветов, перевязывали лентами, вплетали в косы зелень. Лелю усаживали на скамью из дерна, на которой уложены приношения: по одну сторону - хлеб, а по другую - кувшин с молоком, масло, яйца, сыр, сметана, у ног складывали сплетенные венки. Вокруг нее водили хороводы, а Леля раздавала угощения и подарки подругам, бросала им венки. Эти подарки сохраняли на счастье. Праздник проводился на возвышенности, поэтому и называли его еще Красная (или Девичья) горка. Именно на этом празднике Снегурочка прыгнула через костер и превратилась в белое облачко. Во времена древнерусского язычества в этот день зажигали по холмам священные костры - огни в честь Даждьбога (бог Солнца, его олицетворение). Вокруг огней совершались жертвоприношения и мольбища. Здесь же вершился суд - "полюдье".

В большинстве краев России Красной горкой называли первое воскресенье после Пасхи, хотя в некоторых местах так именовали Юрьев день, но везде Красною горкою величали весеннюю пору, время свободы от тяжелого земледельческого труда, когда к сельскохозяйственным делам еще только приступают. Обыкновенно в это время еще вся молодежь была в деревне, никто из тех, кто занимался промыслами фабричными, плотницкими или речными работами, не уходил на заработки. Между тем - каждый крестьянин-семьянин желал принять работницу в дом, и если имел неженатого сына, то старался в это свободное время окрутить молодца.
Красная горка считается девичьим праздником, и поскольку в этот день происходят свадьбы и идет усиленное сватовство, то на игры являются обыкновенно все девушки до единой (конечно, в лучших нарядах, потому что в этот день происходит выбор женихами невест). Считается даже дурной приметой, если какой-нибудь парень или девушка просидят на Красную горку дома: такой парень или совсем не найдет себе невесты, или возьмет рябую уродину; а девушка или вовсе не выйдет замуж, или выйдет за какого-нибудь последнего "мужичонку-замухрышку".
"Сочтемся весной на бревнах - на Красной веселой горке, сочтемся-посчитаемся, золотым венцом повенчаемся", - гласит народная прибаутка. И ждут этих дней заневестившиеся девушки с неменьшим нетерпением, чем Светлого воскресения. Весело проходили "зеленые смотрины". В Костромской губернии, например, существовал обычай, позволяющий парням обливать водой приглянувшихся им девушек. Кто обольет которую, тот за нее и должен свататься.


До позднего вечера звучали песни и водились хороводы:

Не шелковая травинка
Окол пенья вьется,
Красавица девушка
Дружка не дождется.
Я ждала два месяца,
Подожду денечек:
Не воротится ль назад
Миленький дружочек ?
Встретила, заметила
Своего любезного:
"Ты пожалуй, молодец,
В нашу круговую,
Выбирай-ка, удалой,
Девицу любую ".
В Северном Поволжье Красная горка называлась "кликушным воскресеньем", т. к. в этот день односельчане ходили к домам молодоженов, "окликали молодых", которые за пение выносили по яйцу и стопочке.
Вьюница-молодица!
Выходи на крыльцо,
Выноси красное яйцо!
А не вынесешь яйцо,
Разломаем все крыльцо.

Заклинание весны.


В этот день совершалось заклинание весны. Оно начиналось с солнечным восходом и проходило на той же Красной горке. При первых лучах солнца молодежь с выбранной "хороводницей" во главе приступала к выполнению старинного обряда. Хороводница выходила на середину круга и произносила заклинание:

"Здравствуй, красное солнышко!
Празднуй, ясное ведрышко!..
Я, девушка (имя), путем-дорожкой шла-прошла, золот ключ нашла.
Кого хочу - того люблю, кого сама знаю - тому и душу замыкаю.
Замыкаю я им, тем золотым ключом, доброго молодца (имя)
на многие годы, на долгие весны, на веки-веченские заклятьем тайным нерушимым. Аминь!".
Все присутствующие при заклинании повторяли каждое слово, вставляя полюбившиеся каждому имена. Затем затягивались песни....
Была такая поговорка: "Веселы песни о Масленице, а веселей того - о Радонице". И еще: "Веселая Масленица - беспросыпная горе-пьяница, а гульливая Радоница - светлой радости приятельница". И, наконец, третье слово оба первые дополняет и поясняет: "Масленые пьяные песни о голодный Велик-Пост разбиваются, колокольным постным звоном глушатся, а радоницкие-вьюношные по Красным горкам раздаются, с семицкими - девичьими перекликаются.
По старинному поверью, песням этим радуются не только живые, а и мертвые...

http:// www liveihternet/ru/users/inna_kravchyk/post 257868302//

Отец Иоанн Ильич Сергиев (впоследствии прославленный как святой праведный Иоанн Кронштадтский), провидев духом истинного подвижника, не сказав ни слова, поцеловал руку этому офицеру, вошедшему в алтарь Андреевского собора в Кронштадте, будущему схимнику и старцу.

Этот удивительный человек, в миру Павел Иванович Плиханков, родился в семье купца, выходца из оренбургских казаков. Закончил Полоцкую военную гимназию, затем Оренбургское военное училище, дослужился до полковника. И уже 44-летним, а в XIX в. это был весьма зрелый возраст, в расцвете военной карьеры ушел в Оптину пустынь прямиком к преподобному Амвросию Оптинскому, по той самой лесной короткой тропиночке, ведущей и сегодня к келии старца, по которой хаживали монахи, Гоголь, Достоевский, братья Киреевские, И. Тургенев и Л. Толстой, и многотысячные паломники со всей России.

Читатели и критики повести «Отец Сергий» Льва Николаевича Толстого,обратили внимание,что образ главного героя был внешне похож на Варсонофия Оптинского.На этом сходство и заканчивается,преп.Варсонофия был человеком высокой духовной жизни. Он, получив телеграмму от графа Л. Толстого, отправился со Святыми Таинами на станцию Астапово Липецкой губернии, дабы принять предсмертную покаянную исповедь у умиравшего Льва Николаевича, отлученного от Церкви. Впоследствии он с грустью вспоминал: «Не допустили меня к Толстому… Молил врачей, родных, ничего не помогло. Хотя он и Лев был, но не смог разорвать кольцо той цепи, которою сковал его сатана». Ранее старец говорил: «Великое зло – это толстовское учение, сколько оно губит молодых душ. Раньше Толстой действительно был светочем в литературе, но впоследствии его фонарь погас, и он очутился во тьме, и как слепой он забрёл в болото, где завяз и погиб».

По отзыву преп. Нектария Оптинского, у которого преп. Варсонофий много лет был келейником, «из блестящего военного, в одну ночь, по соизволению Божию, Варсонофий стал великим старцем». Речь о том, что в 1881 г. Павел заболел воспалением легких, фактически умирал. Но когда по просьбе больного денщик начал читать Евангелие, последовало чудесное видение, во время которого наступило духовное прозрение больного, увидевшего открытыми небеса и содрогнувшегося от великого страха и света.Каждый вечер в течение трех лет ходил для бесед к старцам: сначала к преподобному Анатолию, а затем к преподобному Иосифу. Десять лет провел в затворе под руководством старцев Анатолия и Нектария.

Старец Варсонофий обладал всей полнотой даров, присущих оптинским старцам: прозорливостью, чудотворением, способностью изгонять нечистых духов, исцелять болезни. Он сподобился истинных пророчеств о рае. Его видели на молитве – озаренным неземным светом. По кончине своей он несколько раз являлся оптинским инокам.

Духовный сын старца игумен Иннокентий (Павлов) говорил: «Это был гигант духа. Без его совета и благословения и сам настоятель монастыря отец Ксенофонт ничего не делал, а о его духовных качествах и великом обаянии, которое он имел на всех своих духовных чад, можно судить по краткому выражению из надгробного слова: «Гиганта малыми деревцами не заменишь»».

В 1904 г. иеромонах Варсонофий был послан на русско-японскую войну священником при отряде Красного Креста; служил при лазарете имени преп. Серафима Саровского. По возвращении в духовной беседе с чадами рассказывал: «Когда я встретился лицом к лицу с русскими ранеными воинами, я убедился, какая бездна христианской любви и самоотвержения заключается в сердце русского человека, и нигде, может быть, они не проявляются в такой изумляющей силе и величии, как на поле брани. Только в тяжкие годины войн познается воочию, что вера Христова есть дыхание и жизнь русского народа ".


Преп. Варсонофий глубоко почитал преп. Амвросия, который когда-то впервые прозорливо принял его в своей келии, велел оставаться в миру еще два года «искушений», а в некий момент наставил покончить все дела в три месяца, указав, что если не приедет в обитель к сроку, то погибнет. Известно, что полковник Плиханков преодолел все немалые, как нарочно, возникавшие житейские препятствия и явился в Оптину пустынь в последний день указанного трехмесячного срока. Старец Амвросий лежал в гробу в церкви, и Павел Иванович приник к нему.

Этот удивительный человек, в сложенном ему современными оптинскими молитвенниками Акафисте названный «Небеснаго Иерусалима гражданином», «Божественных чудес изрядным дародателем», «ангельския крепости исполненным подвижником», этот воин Российской императорской армии и воин Христов имел правоту, любовь и дерзновение высказать ясно и глубоко:

ruspalom.ru›index.php/article/lasarev1

Рака преподобных Иосифа Варсонофия и Анатолия Оптинских во Владимирском соборе справа налево

Притча Л.Н. Толстой — ТРИ СТАРЦА

в народе «Трое нас, трое вас»


Краткое содержание: Однажды, мимо острова проплывал на корабле известный и почитаемый всеми архиерей из Архангельска. Услыхав, что живут на острове рыбаки, которых народ почитает как святых чудотворцев, не поверил и решил сам все увидеть. А когда узнал, что рыбачки даже «Отче наш» не знают, стал их учить правильно молиться.


А молясь, не говорите лишнего, как язычники: ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны. Не уподобляйтесь им: ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у него.
(Матф. VI, 8.)

Лев Николаевич Толстой
Три старца

Плыл на корабле архиерей из Архангельска-города в Соловецкие. На том же корабле плыли богомольцы к угодникам. Ветер был попутный, погода ясная, не качало. Богомольцы — которые лежали, которые закусывали, которые сидели кучками — беседовали друг с дружкой. Вышел и архиерей на палубу, стал ходить взад и вперед по мосту. Подошел архиерей к носу, видит, собралась кучка народа. Мужичок показывает что-то рукой в море и говорит, а народ слушает. Остановился архиерей, посмотрел, куда показывал мужичок: ничего не видно, только море на солнце блестит. Подошел поближе архиерей, стал прислушиваться. Увидал архиерея мужичок, снял шапку и замолчал. Увидал и народ архиерея, тоже сняли шапки, почтенье сделали…

— Не стесняйтесь, братцы,— сказал архиерей. — Я тоже послушать подошел, что ты, добрый человек, рассказываешь.

— Да вот про старцев нам рыбачок рассказывал,— сказал один купец посмелее.

— Что про старцев? — спросил архиерей, подошел к борту и присел на ящик. — Расскажи и мне, я послушаю. Что ты показывал?

— Да вот островок маячит,— сказал мужичок и показал вперед в правую сторону. — На этом самом островке и старцы живут, спасаются.

— Где же островок? — спросил архиерей.

— Вот по руке-то моей извольте смотреть. Вон облачко, так полевее его вниз, как полоска, виднеется.

Смотрел, смотрел архиерей, рябит вода на солнце, и не видать ему ничего без привычки.

— Не вижу,— говорит. — Так какие же тут старцы на острове живут?

— Божьи люди,— ответил крестьянин. — Давно уж я слыхал про них, да не доводилось видеть, а вот запрошлым летом сам видел.

И стал опять рассказывать рыбак, как ездил он за рыбой, и как прибило его к острову к этому, и сам не знал, где он. Поутру пошел ходить и набрел на земляночку и увидал у земляночки одного старца, а потом вышли и еще два; покормили и обсушили его и помогли лодку починить.

— Какие же они из себя? — спросил архиерей.

— Один махонький, сгорбленный, совсем древний, в ряске старенькой, должно, годов больше ста, седина в бороде уж зеленеть стала, а сам все улыбается и светлый, как ангел небесный. Другой ростом повыше, тоже стар, в кафтане рваном, борода широкая, седая с желтизной, а человек сильный: лодку мою перевернул, как ушат, не успел я и подсобить ему,— тоже радостный. А третий высокий, борода длинная до колен и белая как лунь, а сам сумрачный, брови на глаза висят, и нагой весь, только рогожкой опоясан.

— Что ж они говорили с тобой? — спросил архиерей.

— Все больше молча делали, и друг с дружкой мало говорят. А взглянет один, а другой уж понимает. Стал я высокого спрашивать, давно ли они живут тут. Нахмурился он, что-то заговорил, рассердился точно, да древний маленький сейчас его за руку взял, улыбнулся,— и затих большой. Только сказал древний «помилуй нас» и улыбнулся.

Пока говорил крестьянин, корабль еще ближе подошел к островам.

— Вот теперь вовсе видно стало,— сказал купец. — Вот извольте посмотреть, ваше преосвященство,— сказал он, показывая.

Архиерей стал смотреть. И точно, увидал черную полоску — островок. Посмотрел, посмотрел архиерей и пошел прочь от носу к корме, подошел к кормчему.

— Какой это островок,— говорит,— тут виднеется?

— А так, безыменный. Их много тут.

— Что, правда,— говорят,— тут старцы спасаются?

— Говорят, ваше преосвященство, да не знаю, правда ли. Рыбаки,— говорят,— видали. Да тоже, бывает, и зря болтают.

— Я желаю пристать к острову— повидать старцев,— сказал архиерей. — Как это сделать?

— Кораблем подойти нельзя,— сказал кормчий. — На лодке можно, да надо старшо́го спросить.

Вызвали старшо́го.

— Хотелось бы мне посмотреть этих старцев,— сказал архиерей. — Нельзя ли свезти меня?

Стал старшо́й отговаривать. — Можно-то можно, да много времени проведем, и, осмелюсь доложить вашему преосвященству, не стоит смотреть на них. Слыхал я от людей, что совсем глупые старики эти живут, ничего не понимают и ничего и говорить не могут, как рыбы какие морские.

— Я желаю,— сказал архиерей. — Я заплачу за труды, свезите меня.

Нечего делать, распорядились корабельщики, переладили паруса. Повернул кормчий корабль, поплыли к острову. Вынесли архиерею стул на нос. Сел он и смотрит. И народ весь собрался к носу, все на островок глядят. И у кого глаза повострее, уж видят камни на острове и землянку показывают. А один уж и трех старцев разглядел. Вынес старшой трубу, посмотрел в нее, подал архиерею. «Точно,— говорит,— вот на берегу, поправей камня большого, три человека стоят».

Посмотрел архиерей в трубу, навел куда надо; точно, стоят трое: один высокий, другой пониже, а третий вовсе маленький; стоят на берегу, за руки держатся.

Подошел старшой к архиерею. — Здесь, ваше преосвященство, остановиться кораблю надо. Если уж угодно, так отсюда на лодке вы извольте съездить, а мы тут на якорях постоим.

Сейчас распустили тросо, кинули якорь, спустили парус — дернуло, зашаталось судно. Спустили лодку, соскочили гребцы, и стал спускаться архиерей по лесенке. Спустился архиерей, сел на лавочку в лодке, ударили гребцы в весла, поплыли к острову. Подплыли как камень кинуть; видят — стоят три старца: высокий — нагой, рогожкой опоясан, пониже — в кафтане рваном, и древненький сгорбленный — в ряске старенькой; стоят все трое, за руки держатся.

Причалили гребцы к берегу, зацепились багром. Вышел архиерей.

Поклонились ему старцы, благословил он их, поклонились они ему еще ниже. И начал им говорить архиерей.

— Слышал я,— говорит,— что вы здесь, старцы божии, спасаетесь, за людей Христу-Богу молитесь, а я здесь, по милости божьей, недостойный раб Христов, его паству пасти призван; так хотел и вас, рабов божиих, повидать и вам, если могу, поучение подать.

Молчат старцы, улыбаются, друг на дружку поглядывают.

— Скажите мне, как вы спасаетесь и как богу служите,— сказал архиерей.

Воздохнул средний старец и посмотрел на старшего, на древнего; нахмурился высокий старец и посмотрел на старшего, на древнего. И улыбнулся старший, древний старец и сказал: «Не умеем мы, раб божий, служить богу, только себе служим, себя кормим».

— Как же вы богу молитесь? — спросил архиерей.

И древний старец сказал: «Молимся мы так: трое вас, трое нас, помилуй нас».

И как только сказал это древний старец, подняли все три старца глаза к небу и все трое сказали: «Трое вас, трое нас, помилуй нас!»

Усмехнулся архиерей и сказал:

— Это вы про святую троицу слышали, да не так вы молитесь. Полюбил я вас, старцы божие, вижу, что хотите вы угодить богу, да не знаете, как служить ему. Не так надо молиться, а слушайте меня, я научу. Не от себя буду учить вас, а из божьего писания научу тому, как бог повелел всем людям молиться ему.

И начал архиерей толковать старцам, как бог открыл себя людям: растолковал им про бога отца, бога сына и бога духа святого и сказал:

— Бог сын сошел на землю людей спасти и так научил всех молиться. Слушайте и повторяйте за мной.

И стал архиерей говорить: «Отче наш». И повторил один старец: «Отче наш», повторил и другой: «Отче наш», повторил и третий: «Отче наш». — «Иже еси на небесех». Повторили и старцы: «Иже еси на небесех». Да запутался в словах средний старец, не так сказал; не выговорил и высокий, нагой старец: ему усы рот заросли — не мог чисто выговорить; невнятно прошамкал и древний беззубый старец.

Повторил еще раз архиерей, повторили еще раз старцы. И присел на камушек архиерей, и стали около него старцы, и смотрели ему в рот, и твердили за ним, пока он говорил им. И весь день до вечера протрудился с ними архиерей; и десять, и двадцать, и сто раз повторял одно слово, и старцы твердили за ним. И путались они, и поправлял он их, и заставлял повторять сначала.

И не оставил архиерей старцев, пока не научил их всей молитве господней. Прочли они её за ним и прочли сами. Прежде всех понял средний старец и сам повторил её всю. И велел ему архиерей еще и еще раз сказать её, и еще повторить, и другие прочли всю молитву.

Уж смеркаться стало, и месяц из моря всходить стал, когда поднялся архиерей ехать на корабль. Простился архиерей со старцами, поклонились они ему все в ноги. Поднял он их и облобызал каждого, велел им молиться, как он научил их, и сел в лодку и поплыл к кораблю.

И плыл к кораблю архиерей, и все слышал, как старцы в три голоса громко твердили молитву господню. Стали подплывать к кораблю, не слышно уж стало голоса старцев, но только видно было при месяце: стоят на берегу, на том же месте, три старца — один поменьше всех посередине, а высокий с правой, а средний с левой стороны. Подъехал архиерей к кораблю, взошел на палубу, вынули якорь, подняли паруса, надуло их ветром, сдвинуло корабль, и поплыли дальше. Прошел архиерей на корму и сел там и все смотрел на островок. Сначала видны были старцы, потом скрылись из вида, виднелся только островок, потом и островок скрылся, одно море играло на месячном свете.

Улеглись богомольцы спать, и затихло все на палубе. Но не хотелось спать архиерею, сидел он один на корме, глядел на море, туда, где скрылся островок, и думал о добрых старцах. Думал о том, как радовались они тому, что научились молитве, и благодарил бога за то, что привел он его помочь божьим старцам, научить их слову божию.

Сидит так архиерей, думает, глядит в море, в ту сторону, где островок скрылся. И рябит у него в глазах — то тут, то там свет по волнам заиграет. Вдруг видит, блестит и белеется что-то в столбе месячном; птица ли, чайка или парусок на лодке белеется. Пригляделся архиерей. «Лодка,— думает,— на парусе за нами бежит. Да скоро уж очень нас догоняет. То далеко, далеко было, а вот уж и вовсе виднеется близко. И лодка не лодка, на парус не похоже. А бежит что-то за нами и нас догоняет». И не может разобрать архиерей, что такое: лодка не лодка, птица не птица, рыба не рыба. На человека похоже, да велико очень, да нельзя человеку середь моря быть. Поднялся архиерей, подошел к кормчему:

— Погляди,— говорит,— что это?

— Что это, братец? Что это? — спрашивает архиерей, а уж сам видит — бегут по морю старцы, белеют и блестят их седые бороды, и, как к стоячему, к кораблю приближаются.

Оглянулся кормчий, ужаснулся, бросил руль и закричал громким голосом:

— Господи! Старцы за нами по морю, как по суху, бегут! — Услыхал народ, поднялся, бросились все к корме. Все видят: бегут старцы, рука с рукой держатся — крайние руками машут, остановиться велят. Все три по воде, как по суху, бегут и ног не передвигают.

Не успели судна остановить, как поравнялись старцы с кораблем, подошли под самый борт, подняли головы и заговорили в один голос:

— Забыли, раб божий, забыли твое ученье! Пока твердили — помнили, перестали на час твердить, одно слово выскочило — забыли, все рассыпалось. Ничего не помним, научи опять.

Перекрестился архиерей, перегнулся к старцам и сказал:

— Доходна до бога и ваша молитва, старцы божие. Не мне вас учить. Молитесь за нас, грешных!

И поклонился архиерей в ноги старцам. И остановились старцы, повернулись и пошли назад по морю. И до утра видно было сиянье с той стороны, куда ушли старцы.


Л. Н. Толстой притча "Три старца" или "Трое нас, трое...
violatorsleep.ru›news/pritcha…tolstoj…starca.html

ФОМА НЕВЕРУЮЩИЙ


Не осуждал Христос Фому

За то, что тот не верил слепо :

Быть может камень самому

Когда-то дали вместо хлеба !


Автор Виталий Подлевских
chitalnya.ru >work/12681268789/

МАРИНА ЦВЕТАЕВА

МОЛИТВА В СТОЛОВОЙ


Самовар отшумевший заглох;
Погружается дом в тишину.
Мне счастья не надо, - ему
Отдай мое счастье, Бог !

Зимний сумрак касается роз
На обоях и ярких углей.
Пошли ему вечер светлей.
Теплее, чем мне, Христос!

Я сдержу и улыбку и вздох,
Я с проклятьем рук не сожму,
Но только - дай счастье ему,
О, дай ему счастье, Бог !