Жизнь идет по кругу

Lucy*, valcha заходите еще

*****
Одним прекрасным июньским днем мне захотелось показать старшей дочери славный город Елгаву. Столица Курляндии, дворец Растрелли и дикие лошадки...Нам недолго запрягать, сели и поехали.

Старинное название Елгавы, Митава, происходит от латышского слова «мит» - «менять», и названия реки, Аа. То есть, «обменный пункт на реке Аа». Есть и другие версии, но эта мне кажется верной. Особенно если учитывать, что земгальское поселение здесь известно с 1226 года, а на самом деле оно еще древней. Удобное место на острове земгалы вполне могли использовать для обмена товарами с немецкими и русскими купцами. «Новое» название долгое время производили от ливского «ялгаб» - «город», «поселение». Меня всегда смущала в этом объяснении привязка к ливам, они в этих местах не жили. Последние исследования топонимов (есть ведь еще в Латвии Елгавкрасты и Елгавкалнс, никак не связанные с Елгавой!) утверждают, что слово «елгав» латышского происхождения, и обозначало оно труднодоступное место. Для поселения на острове посреди большой реки очень даже подходит.

Последний раз в Елгаве (ударение на первый слог, пожалуйста) я была лет 16 назад. Основное впечатление от того посещения – советский бело-силикатный унылый город с рассыпанными кое-где облезлыми остатками былой роскоши; этакими побледневшими скорлупками, брошенными упорхнувшей красотой.... Надо сказать, город за это время сильно изменился к лучшему, я приятно удивлена. Удивление началось уже на набережной, где мы припарковались. Главная артерия земгальской равнины, река Лиелупе, разделяется здесь на два рукава: собственно Лиелупе и Дриксу; и омывает три острова. На набережной устроен двухуровневый променад со смотровыми площадками. Под площадками бьют фонтаны-водопады. На Почтовый остров перекинут красивый вантовый мост.

Набережная Дриксы носит имя первого президента Латвии, Яниса Чаксте. До Второй Мировой здесь возвышались дома богатых горожан. Летом 1944 года город был почти стерт с лица земли, не обошла эта судьба и набережную. Теперь новенький променад странно сочетается с советскими четырехэтажными коробками.

Трехметровые «водопады» льются в Дриксу через первый уровень променада, так что можно пройти под водяной завесой, что мы и сделали. Елгава (точнее, Митавский замок) в исторических источниках впервые появляется в 1265 году, поэтому город сейчас празднует 750-летний юбилей.

Митавский мост нам очень понравился. Изящный и легкий, он как бы парит над водой, давая возможность хорошенько рассмотреть оба берега. Длина моста 152 м, до прошлого года это был самый длинный пешеходный мост в стране. (Теперь эту честь отбила моя Царникава, наш мост длиной 220 м!) Два пилона высотой 22 и 24 метра держат 28 вантов. Еще чудесный мост как-то по особенному выгнут, но я в этом ничего не понимаю. Мне просто красиво. Прямо «в тело» моста оригинально встроены кирпичного цвета лавочки.

Мы пока остаемся на берегу, хотим заглянуть в башню Святой Троицы.
По дороге любуемся старейшим ВУЗом Латвии, Academia Petrina. Герцог Петр Бирон открыл академию аккурат в Петров день, 29 июня 1775 года. При академии открылась первая в Латвии обсерватория. Здесь трудились три поколения астрономов. Первым руководителем обсерватории стал профессор Вильгельм Бейтлер, определивший ее координаты, наблюдавший здесь Солнечные затмения, прохождение Меркурия по диску Солнца и прочие небесные явления. После присоединения к Российской Империи академия сильно понизилась в статусе, став гимназией. (Здесь сыграл роль случай: Павел Первый утвердил проект, по которому первый в Балтии университет должен был быть открыт в Митаве, на базе академии. Открытие было назначено на 29 июня 1801 года, но из-за известных событий отложено. А затем Александр Первый решил, что университету лучше находиться в Тарту.) Гимназия продолжала нести свет образования: из ее стен вышло немало выдающихся деятелей культуры и политики. Бейтлеру предложили должность в другом месте, однако профессор остался в Елгаве и продолжал наблюдения до конца жизни.

На смену ему в 1813 году заступил профессор математики Магнус Георг Паукер, продолжавший исследования. По его инициативе было создано Курляндское общество литературы и художеств, много внимания уделявшее естественным наукам. В числе прочих ученых, общество помогло вырасти Теодору Гротхусу, первому исследователю метеоритов в Латвии. Имя профессора часто вспоминают музейные работники – именно он основал первый в Курземе музей, музей Поэзии и Литературы. За заслуги на научном поприще Паукер был принят член-корреспондентом в Петербургскую Академию наук.
В 1841 году здание гимназии было перестроено, для астрономических инструментов не стало места. Вскоре и Паукер вышел на пенсию, работа обсерватории приостановилась. Однако через шесть лет учитель математики Август Вильгельм Напиерский добился постройки во дворе гимназии маленькой обсерватории, и астрономические наблюдения продолжались в Елгаве вплоть до прихода бермонтовцев в 1919 году. Сейчас здесь хозяйничает Елгавский музей истории и искусства. Здание музея охраняют пушки герцогских времен. Посещение Academia Petrina мы отложили на будущее, равно как и посещение православной церкви Св.Анны и Симеона, пока ограничившись лишь вздохом: «Как красиво!».

По дороге отдали дань моей слабости, фотографированию флагов. На флаге Елгавы красуется герб города - лось с маленьким гербом Латвии на шее. Права города Митава получила в 1573 году, а герб с лосем появился в 1576.

Примерно в то же время по приказу герцога Готхарда Кетлера началась постройка первой каменной церкви в городе. Строительство шло со скрипом, и освятили церковь лишь в 1615 году, а 50-метровую башню построили в 1688. Интересно, что церковь Святой Троицы стала первой в Европе каменной церковью, построенной как лютеранская (обычно протестанты приспосабливали католические церкви, но в Митаве нечего было приспособить). Страшным летом 1944 старинная церковь превратилась в руины. Десять лет спустя советские саперы избавились от развалин, оставив для нужд военных только башню. В 2010 на средства ЕС башню обновили, стараясь придерживаться облика 17 века. Вот она, белая свеча Елгавы!

Здесь обитают туристический центр, музей, кафе и обзорная площадка. В музее три экспозиции: о Латвийских президентах, об истории города, о земгальском народном костюме. Все имеют большую или меньшую степень интерактивности, что я считаю главным показателем качества современного музея. Проекции, пазлы, викторина (за правильные ответы дают диплом, мы получили!), кубики. Больше всего детей привлекает этаж земгальского костюма, ибо там можно самостоятельно вышивать народные узоры, прясть и ткать. Процесс вышивания:

Второе место у нас занял всамделишный зуб мамонта, третье – фрагмент водопровода 17 века. Неутомимый герцог Якоб приказал провести канал от реки Свэте, вода канала распределялась по деревянным трубам и доставлялась в некоторые дома и в насосы, поставленные на улицах. Первый водопровод действовал с 1660 года, деревянные трубы заменили на чугунные лишь в 1882 году! До сих пор при строительных работах в городе продолжают находить куски герцогских труб.

С девятого этажа башни, с высоты 37 метров, любуемся возродившейся Елгавой.

На лугах за дворцом видны дикие лошадки. Они делают важную работу – защищают заливные луга от зарастания кустами.

Мост сверху во всей красе.

Покидаем башню и возвращаемся на набережную. У основания моста стоит унылая скульптура знаменитого Елгавского студента.

Думаю, каждый латвийский студент хоть раз слыхал (а каждый второй в нетрезвом состоянии исполнял) старинную депрессивную песенку про несчастного студента, бродившего дождливой осенней ночью по Елгаве. Черствые бюргеры не пустили его на ночлег, в результате студент свалился в Дриксу и утонул. Мама его ждет домой и не дождется никогда, а по Елгаве уже бродит следующий кандидат в утопленники. Сплошной позитив, одним словом. По зонтику студента бегут капельки дождя, так как он еще и фонтан. Унылость всяческая нам претит, поэтому мне едва позволили щелкнуть затвором и увлекли на мост, не уставая повторять: «Видишь, как здесь красиво? Не зря я тебя сюда привела!»

Не зря, конечно. Кстати, имя мосту выбрали сами елгавчане. Популярными вариантами были также мост Любви и Студенческий мост, но Митавский победил.

С другой стороны моста поставлены «замочные деревья», чтобы брачующиеся не портили перила. Красиво и практично.

Путь наш ведет через остров Почтовый на остров Дворцовый. Если на Почтовом острове солнце, ветер и суета (две детские площадки, выставка песчаных скульптур); то Дворцовый встречает нас тишиной и спокойствием тенистых дорожек парка.

Постепенно среди деревьев показывается творение Растрелли.

Мы подходим с непарадной, нетуристической стороны.

И чем дальше, тем непарадней.

Странное дело, но эта сторона мне кажется более настоящей, моему сердцу ближе выцветшие краски и оббитые львы, чем отреставрированный глянец внутреннего двора. Здесь дремлет история...Дворец немного устало, но добродушно и светло щурится на солнце, как мудрый старичок, вышедший погреться на крылечко. Мы обходим его по периметру, тревожа редких рыбаков на канале, и обсуждаем историю.

Дочке нравится тот факт, что два раза во дворце жил самый настоящий король. Герцоги нам знакомы и привычны. В Курземе и Земгале куда ни поедешь, везде найдешь воспоминания о Якобе или Бироне. Так их обычно называют, у одного опуская фамилию, у другого имя, ведь всем понятно, о ком идет речь. То, что Биронов было два, никого не смущает. Графов и баронов тоже хоть пруд пруди. Король же – другое дело! Тем более король Франции, пусть и в изгнании.

Людовик XVIII прибыл в Митавский дворец 28 марта 1798 года. Жан Поль Кофман в книге «Курземе глазами француза» пишет, что поначалу король обрадовался, дворец напомнил ему Версаль. Но очень быстро он понял, что красота Митавы обманчива. Во дворце 669 комнат, 615 дверей и 674 окна. Тогда их было меньше, но кое-как обустроены были только апартаменты, отведенные королю: "Замок, в котором мне предстояло жить, находился на окраине Митавы со стороны полей. Он был роскошным, и в той части, которая не пострадала во время последнего пожара, являлся довольно хорошо сохранившимся строением. В последнее время здесь предусматривалось устроить казармы, которые портили настоящую величавость. Недавно здесь проживал герцог Бирон, эта жертва изменения многих судеб.
Павел I все преобразования проделал только до половины. Мои апартаменты, королевы и герцога Ангулемского были устроены великолепно, но никто не думал такие же приготовить членам моей свиты, а также их домочадцам. В этом огромном замке, который имеет четырехугольную форму и двор в центре, мы не нашли ничего, кроме как единственно четыре стены. Необходимо было приобрести вещи первой необходимости за деньги из моей казны. Прошли многие месяцы, пока был улажен вопрос о жаловании моей охране, и без благородного гостеприимства жителей Митавы, им невозможно было бы жить."

Изгнанник говорил, что он «принял Митаву, как принимают кровать в приюте для нищих, поскольку ничего лучшего не было». Ничего себе нашел приют для нищих, в жемчужине русского барокко! Воображала этот король, однозначно. Впрочем, Эрнст Иоганн Бирон тоже был воображалой. Разве скромник стал бы взрывать старый замок и приглашать для строительства нового придворного архитектора? Стал бы тратить средства Российской казны на монументальные воплощения своего величия? Стал бы, наконец, хамить гениальному архитектору? ("...это мой дом, и я могу покрывать его такой кровлей, какая мне нравится!"- пишет он Растрелли в 1737 году).

В «приюте» разместился не только сам Людовик, но и его маленький двор, всего около трех сотен человек. В январе 1801 года король уехал, чтобы вернуться снова в 1804 году, уже с гораздо меньшей свитой и возможно, с меньшей надмедностью. Историки пишут, что второй раз короля сопровождало не больше полусотни человек, и задержались они здесь на три года.

Внутренний двор имеет парадно-прилизанный вид. Чего-то здесь не хватает. Может, розария? Или вида на город? По замыслу Растрелли, двор визуально соединялся с городом. В 1937 году зачем-то построили еще один корпус, нарушивший замысел.

Но и после всех разрушений, пожаров, достроек и переделок Митавский дворец неизменно прекрасен. Его торжественное и полное достоинства сочетание белого с неярким, заземленным красным (как полоски на юбках национального земгальского костюма) и чугунными фигурками сперва может не вызвать особого восторга. Но побродите вокруг, последите за полетом ласточек над его трубами, ощутите запах скошенной травы, прохладу водной глади тенистого канала, вдохните резкий холодок ветра с Лиелупе и аромат красных роз в жаре внутреннего двора....и вы уедете из Елгавы навсегда очарованным аристократически сдержанной красотой ее сердца, ее дворца.

Внутрь мы заходить не стали, не хотелось портить впечатление. Во дворце располагается Сельскохозяйственная академия, и мне слишком хорошо известно, во что без надлежащего надзора могут превратить студенты даже самое дивное помещение. А здесь надо понимать, что оригинальные интерьеры дворца давно утрачены.
Вместо проникновения во дворец мы пошли искать лошадок. Совершили отличную прогулку по берегу Лиелупе, но лошадок не нашли, они были слишком далеко. Что ж, они дикие, ходят, где хотят. Это вам не зоопарк.

Еще раз прошли мимо дворца и вернулись на Почтовый остров. Здесь дочку интересовала детская площадка, а меня вид на набережную.

Завершающим пунктом программы стали песочные скульптуры, оставшиеся от недавнего фестиваля.
Честно говоря, этот вид искусства как-то всегда проходил мимо меня. И скульптуры из песка я видела впервые. Многие были весьма любопытны.

Из конкурсных больше всего понравилась работа китайского художника с непроизносимым именем Zhaozhuo Wang, "Голос моря".

В описании было сказано, что это голова дзен-монаха, тихо прижавшего свое ухо к морской глади и вслушивающегося в правду жизни. Заключенный смысл: медитация дзен-монаха, черпание силы в спокойствии, поиск настоящего себя вне рамок сознания, поиск жизни - жизненную силу можно черпать повсюду.

Самая же лучшая из скульптур была вне конкурса. "Демо" - было написано возле нее. Называется "Старое и новое".

Ну очень она мне понравилась. Очень-очень. Много всяких мыслей рождает.

В песчаном валу, окружающем скульптуры, ласточки-береговушки поспешили сделать норки. Всюду жизнь, "голос моря" прав.

Уже вечер, пора ехать домой. Вот здесь можно прочесть еще много интересного об истории Елгавского дворца.
Дочка просится приехать сюда зимой, на фестиваль ледяных скульптур. Как знать, как знать. Может, и приедем. Еще не осмотрели мы церкви, сохранившийся кусочек старого города, не показались нам лошадки, не попробован "Поцелуй Шарлотты" и "Парус герцога". Здесь еще много интересного.
Недаром туристический девиз города гласит: "Приехать, узнать, полюбить!" А свой, "домашний" - "Елгава - город для роста."

Ну что ж, вы хочете Тарту? Их есть у меня!

Есть на свете такие значимые для меня места, что никакие особенности встречи или степень неприглядности самого места не могут встать на пути моей пламенной к ним любви. Так было с мысом Колка: в ту же секунду, как я вышла из автобуса и почувствовала запах скошенной травы и моря, любовь к этому месту обрушилась на меня, как водопад, и не оставляла больше никогда, не смотря на все приключения, что пришлось там пережить.

Так, даже еще безумней, было с Тарту. Ну как можно любить место, не побывав там ни разу? Главную роль сыграла, должно быть, уже упомянутая мной книга. А еще много книг латышских писателей, в которых упоминания о Тербате были разбросаны подобно крупинкам золота. То там, то тут золотилось имя города, и всегда «с придыханием» говорили о нем писатели, всегда с восхищением. Объясняется это просто, уже с 1632 года здесь был Университет. Во время Северной войны он был закрыт, но в 1802 году открыт снова. В середине 19 века началось национальное пробуждение латышей, и потянулись в храм науки по раскисшим осенним дорогам зачарованные странники, гонимые неутолимой жаждой знаний. Классический образ студента в латышской литературе конца 19 – начала 20 века: бедный, голодный, больной чахоткой, из последних сил стремящийся в Тербату или в Петербург. Эти студенты создали латышскую литературу и искусство, стали первыми учеными, журналистами, общественными деятелями. Их потрясающая тяга к знаниям – высший образец для студентов нынешних.

Благодаря такой душевной писательской «рекламе» я явилась в Тарту, уже готовая любить всем сердцем. Злобные эстонские пограничники, не очень гостеприимные местные жители и мерзейшая погода ничего не смогли с этим поделать: я была совершенно очарована «Афинами на Эмайыги».

Фотоаппарата у меня тогда, конечно же, не было. Зато он был в 2010 году, когда я бродила по Тарту с годовалой дочкой в слинге, и в 2014 году, когда мне дважды удалось ненадолго заскочить сюда по дороге к другим эстонским интересностям. Таким образом, снимки в этом репортаже будут летние, весенние и осенние.

Начали мы, разумеется, с центра города, с Ратушной площади. Уже тысячу лет назад здесь велась торговля, площадь связывала древнее городище на холме Тоомемяги и пристань на Эмайыги. Сейчас главной частью площади и символом Тарту стал фонтан с целующимися студентами. Вечная молодость и все такое. Ратуша постройки конца 18 века создает для него прекрасный фон.

Площадь окружают и другие дома 18 века, самый интересный из которых – Кривой дом, или тартуская «Пизанская башня», или «дом Барклая». Дом строился в 1793 году, с опорой на крепостную стену. Теперь стены нет, и дом окривел. В 1819 году он был куплен вдовой великого полководца, что объясняет еще одно прозвание. Сейчас здесь филиал Художественного музея.

Поднимаемся на Домский холм. Впереди Ангельский мост. На Домберге в числе прочих достопримечательностей располагается Обсерватория, и легенда гласит, что мост на свои средства построил один из ее профессоров, вконец рассерженный опозданиями студентов. Студенты объясняли свои опоздания трудностью подъема на холм, вот профессор и расстарался. Случилось это вроде бы в 1816 году. Затем на месте временного деревянного мостика был построен в 1838 году и реставрирован в 1913 каменный мост, и назывался он первоначально «английским», так как на холме был разбит парк в английском стиле.

Вид с Ангельского моста на город.

В парке:

Далее на той же улице прячется в листве мрачный Чертов мост.

Название объясняют во-первых тем, что он черный; во-вторых тем, что построен в 1913 году в честь 300-летия дома Романовых, а все знают, что было дальше. Мост посвящен Александру Первому, заново открывшему в Тарту Университет. Как и в случае с Ангельским, это не первый мост на этом месте.

Могучие стены Домского собора не помещаются в кадр.

Говорят, что через эту галерею симпатичным особам женского пола нельзя ходить в одиночку. Обязательно нужна мужская защита. По собору уже сотню лет бродит прекрасная девушка с ключом на шее, хранительница сокровищ. Если встретит одинокую девушку, тут же повесит ей ключ на шею и освободится, а на ее место заступит та неосторожная.

За собором в парке стоит памятник Кристиану Яаку Петерсону, родоначальнику эстонской поэзии.

Вот он, тот самый типичный студент 19 века, только не латыш, а эстонец. Родился в Риге и в Риге умер от чахотки в 21 год. Кроме вклада в развитие эстонской культуры знаменит еще тем, что по недостатку средств пешком ходил из Риги в Тарту и обратно. В день рождения этого человека, 14 марта, в Эстонии отмечают День родного языка. Кристиан говорил на двадцати языках, но больше всего любил родной, и заботился о его развитии. На памятнике написаны строки из его собственного стихотворения: «Разве язык этой земли не может, поднимаясь высоко в небеса на песенном ветре, вечность обрести?». Забавно, что хоть поэт и был эстонцем до мозга костей, туристы из Латвии воспринимают его как своего, ибо рижанин же. А потому обычно и не задерживаются возле памятника: «А, ну это наш!», и дальше, дальше в поисках впечатлений.

Там же в парке находим памятник Иоганну Шютте в форме канцлерской печати.

Гуманист, просветитель и дипломат, будучи генерал-губернатором Ингерманландии, Лифляндии и Карелии, именно он инициировал создание в Тарту Университета в 1632 году. Заведение тогда называлось «Академия Густавиана», в честь короля Швеции, понятное дело. Шютте был первым канцлером Университета, отсюда и идея печати.

Спускаемся в город. Странным образом ни разу само здание Университета не попало в кадр, только его окружение.
Например, симпатичный кабачок

и дом фон Бока.

Построен этот дом в 1780 году, куплен Университетом в 1839 году. Со стороны Университета на студентов «смотрят» профессора всех времен,

а с другой стороны волшебная стена дает возможность заглянуть в прошлое. Очень «живой» рисунок на самом деле. Впервые я его увидела неожиданно, вывернув из-за угла. Поразительная иллюзия объема, кажется, что ты можешь спокойно продолжить путь и войти прямо туда, к ступеням того Университета. Фотография не в силах передать это очарование.

Неподалеку (да там все неподалеку!) стоит тот самый Густав Второй Адольф, король Швеции, подписавший в военном лагере близ Нюрнберга приказ об основании Университета. Первый памятник был установлен в 1928 году, демонтирован в 1950. В 1992 году Швеция помогла восстановить его в первозданном виде. Оба раза при открытии памятника принимал участие правящий король Швеции. Основной массе туристов все это глубоко безразлично, и они с удовольствием фотографируются на фоне «мушкетера».

Очень нравится мне Тартусский ботаничекий сад. Маленький (всего 3 гектара против 16 га в Риге!), очень уютный, прямо в центре города! В первый раз мы его обнаружили случайно, просто шли мимо, увидели свисающие через стену цветы и заглянули. Красивое местечко!

Идем дальше, к церкви Святого Яана. Древний храм (упоминается впервые в 1323 году!) гармонично смотрится вдали, на фоне неба.

Но когда подходишь близко, поражает прозаическое соседство – «уникальный образец зрелой кирпичной готики», словно через силу, мучительно прорастает сквозь пелену советской реальности. Почти вплотную к храму стоят унылые хрущевки. Надо как следует поднапрячься, чтобы снять Святого Яана без этого подавляющего окружения.

Церковь 14 века хранит в себе редкое сокровище – почти тысячу 700-летних терракотовых скульптурных фигурок. Когда-то весь храм был ими богато украшен снаружи и внутри.

Во время Второй Мировой Яанова церковь очень сильно пострадала, но сейчас восстановлена и дает приют не только вере, но и искусству.

Выходим к матери-реке, Эмайыги. Здесь высится арочный мост: тот редкий случай, когда советское наследие красиво. 157 лет на этом месте стоял каменный мост, построенный по указу Екатерины Великой. Обстрелы 1941 и 1944 годов оказались для него роковыми. Арочный мост построен в 1959 году, и с тех пор являет собой символ вызова здравому смыслу: говорят, что некоторые студенты проходят по верху арки, доказывая свое бесстрашие. Я б не пошла.

С набережной открывается вид на современную часть города.

Среди зелени скрывается Калевипоэг. Его история похожа на историю короля Густава. Памятник поставили в 1933, снесли в 1950, восстановили в 2003. Мне он напоминает одновременно Геракла и Лачплесиса. И конфеты

Возле тартусского рынка стоит улыбающаяся свинья. Поставлена в честь 70-летия рынка. На боку у нее подробная схема разделки. Но мне больше нравится свиная ухмылка.

Здесь заканчивается старый город и начинается город торговых центров, башен из стекла и бетона и прочей современности. Но даже в этой, обычно не привлекающей меня части, есть кое-что интересное: 23-этажный жилой дом Тигуторн, «башня-улитка».

Смешная реклама в витрине магазина тканей.

Возвращаемся в старую часть Тарту. Покажу еще пару памятников. Эта фантазия называется «Два Вильде». На скамеечке мирно беседуют Оскар Уайльд и эстонский писатель Эдуард Вильде. Литераторы жили в одно время, но никогда не встречались. (Уайльд по-эстонски звучит как «Вильде»). Кроме того, два Вильде сидят перед типографией, принадлежавшей Петеру Эрнсту Вильде, Вильде-третьему! Сейчас в доме ирландский паб. Копия памятника стоит в Ирландии в городе Голуэй.

Ну и наконец памятник генерал-фельдмаршалу Барклаю Де Толли. Установлен в 1849 году по инициативе и на пожертвования служивших под его началом офицеров.

Неспешные прогулки по Тарту всегда наводят на размышления о ходе истории, о литературе, науке и искусстве... Поэтому закончим прогулку стихотворением эстонского поэта Юхана Лийва. Этот снимок сделан неподалеку от города, в поместье Алатскиви. Перевод неуклюж, неграмотен и грубоват. Но мысль, выраженная в последних строках, стоит того, чтобы пробиваться сквозь неуклюжесть перевода. Как пробилась Яанова церковь. Как - я верю! - рано или поздно пробивается на свет через любую тьму все хорошее.

Жизнь Латвийских русских или "русских латышей", как она есть