Козьмодемьянск

Среди множества интересных людей родившихся и живших в Козьмодемьянске есть и известная русская певица оперетты Александра Алексеевна Смолина. Она родилась 1868 году. В юном возрасте Шура с семьёй переехала жить в Казань.

ОНА НАЧИНАЛА ВМЕСТЕ С ШАЛЯПИНЫМ]

Отец умер рано, и они с матерью были вынуждены съехать с квартиры и жили на «господской кухне» – мать кухарила и подрабатывала поденщицей-прачкой.
Когда ей было 12 лет, в одно из воскресений она зашла в соборную церковь послушать, как обычно, церковный хор. «Просунув голову сквозь решетку клироса, – вспоминала она много позднее, – я, как всегда, глядела, не отрываясь, в ритмически покачивающийся затылок регента. «Иже херувимы» Бортнянского было мне хорошо знакомо. И вдруг регент среди пения резко поворачивается в мою сторону, отыскивает меня глазами и с любопытством разглядывает.
Должно быть, я увлеклась и громок пела… Мне стало страшно: я решила, что меня сейчас выгонят из церкви и лишат навсегда моей единственной радости – слушать пение… Но ничего ужасного не произошло.. Напротив, после обедни регент подошел ко мне»:
– Как тебя зовут?
– Шура. Шура Смолина.
– Приходи завтра на спевку, Шура Смолина. Придешь?
– Приду.
С этого момента в жизни Шуры Смолиной появился смысл. И она впервые полюбила жизнь…
Она стала петь в церковном хоре, как говорили тогда «приходящей». Конечно, кое-что ей перепадало, но это были крохи, и когда Шуре исполнилось 14 лет мать нашла ей работу на табачной фабрике сортировщицей за 15 копеек в день. Это тоже были крохи (для тогдашнего времени), однако если учесть, что фунт свежей говядины можно было сторговать за пятак, сотня яиц стоила около 80 копеек, а французская булка 2 копейки, то, сообразуясь с ценами на указанные продукты сегодня, четыре рубля с полтиной, получаемые несовершеннолетней девочкой Шурой в месяц тождественны ныне сумме около 3 тысяч. Получается, что месячная зарплата 14-летней неграмотной девчонки были выше нынешних пенсий и в два раза больше тарифной ставки работника бюджетной сферы неплохого 10 разряда, имеющего высшее образование.
«Я была твердо убеждена, что мои певческие дарования будут единственной основой в моей дальнейшей жизни, – писала в своих воспоминаниях Смолина. – И не фабрика, а церковный хор по-прежнему был для меня настоящим делом. И вовсе не потому, что петь было гораздо легче и приятнее, чем возиться целый день с табаком. Я имела возможность на спевках в церкви, прислушиваясь к пению наших корифеев, вывести достаточно верное суждение о своих способностях… И я начала устраивать свою жизнь… Я никогда не была пустой мечтательницей… Со спокойным упорством искала путь к осуществлению своей мечты. И я нашла его, но на это ушло целых два года».
В августе 1884 года Городской театр вновь принял, уже в третий раз, выдающийся антрепренер, талантливый режиссер и актер Петр Михайлович Медведев. Он составил драматическую и оперную труппы. В последней был большой хор, набранный, в том числе, и из церковных певчих. Попасть в оперную труппу и стало мечтой Шуры.
«Мне исполнилось шестнадцать лет, – вспоминала Смолина, – и я была наделена от природы всеми необходимыми для сцены данными: сильным и приятным голосом, прекрасным слухом и музыкальной памятью, подвижным лицом и хорошей фигурой, здоровьем и молодостью. И все эти качества я отнюдь не прятала от людей. Я делала все, чтобы показать нашему регенту свои музыкальные дарования в самом выгодном свете. И Щербаков, поняв, разумеется, что из меня может выйти толк, решил взяться за мое устройство. Это ему удалось.
Антрепренер Петр Михайлович Медведев, испытав мой голос и слух, согласился принять меня в хор с обязательством платить мне пятнадцать рублей в месяц… Эту ночь я не спала, – и не от радостных переживаний, а от безумного страха, что завтра после первой репетиции меня, безграмотную и совсем не знающую нот, с позором выгонят со сцены как наглую авантюристку и обманщицу».
И вот – первый спектакль. Шурочка стоит перед большим зеркалом в одной из уборных городской оперы, и на нее смотрит прехорошенькая молодая девушка в ярком средневековом костюме немецкой горожанки, с длинными белокурыми волосами, подведенными глазами и нарумяненным лицом.
Страха не было. А потом она была в центре мощного хора, среди разноголосья звуков и совершенно не помнила, пела ли она, ли простояла всю оперу с открытым ртом.
– А у тебя Смолина, слух есть, – сказал ей после спектакля Петр Михайлович, проходя мимо. – Старайся.
Выходит, пела. И неплохо, раз получила от «самого» такую вот «рецензию».
«Театр с первых дней захватил меня целиком, – писала в своих воспоминаниях Смолина. – И сразу же все другие заботы и интересы отодвинулись куда-то вдаль. Мне казалось теперь, то все шестнадцать лет я искала что-то самое важное, без чего нельзя жить человеку, а теперь вот нашла и отнять это от меня никому не удастся. Только спустя много лет я дошла до той мысли, что не я нашла и держу что-то в руках, а театр тогда схватил меня своими цепкими щупальцами, из которых не вырваться, даже если я и захотела этого. Но должна сознаться, что никогда, ни одной минуты я не проклинала своего поработителя. Напротив, в этом сладостном плену я чувствовала себя по-настоящему счастливой, и путы, связывающие меня, ослабели только тогда, когда ослабел мой голос, упали силы и начало дряхлеть тело.
Пятьдесят лет я безраздельно принадлежала театру, отдала ему все силы и любовь – и он отпустил меня, когда я перестала быть ему нужной…»
Вскоре Шура знала наизусть не только хоровые номера, но почти все арии Маргариты, Азуцены, Марты и другие.
Солисты у Медведева всегда были сильные: Закржевский, драматический тенор, великолепная Ухтомская-Баронелли с неподражаемым колоратурным сопрано, баритон Любимов и Иляшевич с таким басом, что когда он, раскинув руки, начинал Мефистофельское «На земле весь род людской…» Шуру, подглядывающую у кулисной дырочки, буквально трясло, как в лихорадке.
И она училась: петь, держаться на сцене и запоминать нужные ей партии. Училась у всех, даже у пожилого отца семейства Иляшевича, который с серьезным лицом убеждал ее, 16-летнюю хористку, в полезности и прямо-таки необходимости стать его содержанкой и говорил все это с таким видом, будто ее согласие должно было обязательно принести несомненную пользу российскому оперному искусству. Позже бас все же нашел ей замену и еще долго поглядывал на нее с укоризной и некоторой обидой. Впрочем, как признавала сама Смолина, это было вполне рядовым и повсеместным явлением «из нашего театрального быта старой провинции».
За сезон 1884/85 года было поставлено множество пьес, и Шура не пропустила ни одной; она либо была занята в хоре, либо по обыкновению простаивала у кулисной дырочки. У ее товарищей по сцене, кроме театра, была еще и личная жизнь. У нее же, кроме театра, не было ничего. «Моя родина, мой дом, моя школа и все любимое находилось за кулисами театра», – писала Смолина.
За один сезон Шурочка прошла такую школу, приобрела такой багаж необходимых ей знаний, что они заменили ей и начальное училище, и гимназию. К концу сезона она знала все ставившиеся оперы наизусть, и ей стали поручать небольшие, меньше минуты, соло.
Однажды к ним в труппу пришел долговязый белобрысый парень, только что поступивший в хор на 20 рублей. Когда по режиссерскому знаку хористы высыпали на сцену, он, размахивая длинными руками, важно шествовал позади всех. Звали неказистого парня Федькой Шаляпиным. При хоровых мизансценах он вместе с басами пел в противоположной от Шуры части сцены, и она, не слыша его голоса, видела над толпой только голову и широко разинутый рот. В «адмиральский час» актеры посылали его, как самого молодого, за колбасой и водкой, что он быстро и безропотно исполнял.
Когда зимний сезон подходил к концу, хористки начинали похаживать к Архипову, опереточному антрепренеру, три летних месяца держащего так называемое «Соединенное собрание». Он отбирал из оперного хора нужных ему людей – случалось в его хоре пело более половины из оперного – и заключал с ними контракты на лето.
Пошла и Шура Смолина: в оперетте платили больше, а работать было веселей. «И, должна сознаться, полюбилась мне эта самая оперетта. Я сразу почувствовала, что именно здесь найду широкое применение всем своим способностям. Увлек меня и весь так называемый тон оперетты – жизнерадостный и праздничный». (А.А. Смолина. Первые шаги каскадной певицы. // Русский провинциальный театр. Воспоминания. М.-Л., 1937, стр. 216-217).
Оперетта в те времена, надо сказать, была весьма доходным предприятием. Если казанский обыватель несколько раз думал, выложить ему пять гривен на драму или оперу, или не выложить, то на оперетту выворачивал карманы охотно, сколько бы она ни стоила. Дело в том, что просто так люди тогда в оперетту не ходили; она требовала специального, праздничного настроения. Она оглушала роскошью и блеском! Шли под хмельком или провернув выгодно какое-нибудь дельце. Потому и не жалели денег: какой разговор – гуляем!
Шуре было весьма непросто. Ведь чтобы быть опереточным актером, нужно владеть голосом, обладать музыкальностью и точным чувством ритма, уметь танцевать, иметь изящную внешность, хотеть нравиться. И Шура работала и училась, училась и работала. И опять простаивала у кулисной дырочки целые спектакли.
Вскоре, подведя итоги всех своих театральных впечатлений, Смолина окончательно определилась: буду каскадной опереточной певицей.
На третьем спектакле в театре Архипова Смолина получила микроскопическое соло:
Что слышно новенького? Ну-с?
В оперетте «Мушкетеры» она пела конечную фразу, а на следующий сезон 1886 года Архипов уже пригласил ее к себе сам, назначив жалованье в 40 рублей, которое получал не всякий городской чиновник.
У нее было великолепное меццо-сопрано. И в этот сезон она ждала роли второй исполнительницы, выучив наизусть все, что ей могли поручить. Ждала, но дебют все равно стал неожиданностью.
В лето 1886 года труппа Архипова давала гастроли в Перми, привезя наиболее популярные в то время оперетты: «Веселая война», «Птички певчие», «Цыганский барон», «Синяя борода», и «Цыганские песни в лицах» и «Фатиница».
В один прекрасный день, когда она, за час до спектакля, неторопливо одевалась для «Цыганского барона», в уборную вошел Архипов.
– Переодевайся. Будешь петь вторую лирическую.
– ?
– Быстро!
– Да вы что? У Катерины было настоящее сопрано – и то она давилась на слишком высоких нотах. Куда же мне с моим меццо?
«Я стала просить Архипова освободить меня от этой роли и поручить ее кому-нибудь другому, вспоминала Александра Алексеевна. – Но он был неумолим. Я расплакалась. С таким трепетом ждать первой более или менее ответственной работы на сцене и, дождавшись наконец, позорно провалиться? – Нет, это было слишком ужасно. Я знала поручаемую мне роль второй лирической на зубок, не раз распевала ее по утрам, но… тона на три ниже. И вот, теперь мне дают испробовать свои силы на хорошо знакомом материале, а я должна отказаться. Мне казалось, что Архипов издевается надо мной и специально для меня придумал такую изысканную пытку».
Она продолжала плакать и отказываться.
– Ну и дура же ты, Смолина! – расхохотался Архипов. – Другая на твоем месте на шею бы мне бросилась.
– Да не могу я, не вытяну. Высоко… Прошу вас…
– Ну, а кто может, по твоему мнению? – стал уже сердиться антрепренер. – Скажи, если знаешь. Хористки своих-то партий запомнить как следует не могут. Одним словом, не рассуждай, а делай то, что тебе говорят. Если, конечно, хочешь у меня работать…
И ушел, хлопнув дверью. Шура в отчаянии пометавшись по уборной, успокоилась, сменила грим, переоделась, вышла на сцену с мрачным спокойствием, которое обычно охватывает человека, покорившегося судьбе, и… вытянула партию.
Затем от Архипова вдруг ушла единственная актриса, исполнявшая партию Стеши в мюзикле «Цыганские песни в лицах». Снимать с репертуара эту ходкую пьесу очень не хотелось, и Архипов поручил роль Стеши Шуре Смолиной. Это была ее роль, и она, конечно, уже не ломалась и не плакала. И играла так, что Архипов был вынужден устроить Шуре, нет, уже Александре Алексеевне Смолиной бенефис. «Бенефис Смолиной! Это было потрясающее событие если не в истории города Перми, то во всяком случае в моей личной жизни», – вспоминала Александра Алексеевна в середине 30-х годов прошлого столетия, живя в Ленинградском Доме ветеранов сцены.
А потом она вышла замуж за того самого церковного регента Щербакова, ставшего опереточным хористом. И в 1889 году они уехали в Санкт-Петербург завоевывать столичную сцену. Впереди была любовь, желанная работа, хорошее жалование и, казалось, бесконечное счастье…
В селе Сумки до начала 40-х годов прошлого века жила сестра Александры Алексеевны, Софья Алексеевна ( в замужестве Маясина) с семьёй. К фамилии Смолины имел отношение безвременно ушедший в прошлом октябре краевед Арнольд Валентинович Муравьев.
Эту заметку я посвящаю его памяти.

Город в котором я родилась, в котором живу и в который всегда так хочется вернуться.....