Путешествие в прошлое… Семейное древо

ГЛАВА 26
Лобором, 1954 г.

С каждым прожитым месяцем Соня все больше чувство­вала разобщенность между собой и мужем. Николай часто бывал раздражен, особенно когда получал письма от матери. Несколько дней ходил хмурый и невеселый, придирался по пустякам и пропадал до вечера на работе, а, приходя, молча падал на кровать. В доме царило напряженное молчание.
Соня безропотно все сносила, старалась понять и никогда не устраивала мужу скандалы, выжидая для выяснений нужного часа. По истечении такого периода все снова возвращалось на круги своя, привычная супружеская жизнь возобновлялась, мирно и тихо горел семейный очаг.
Как-то раз Соня пришла на работу, не выспавшись: маль­чишки неспокойно спали всю ночь, да и накопленная ду­шевная усталость и мысли об отъезде мужа не добавляли ей бодрости и сил. На пороге кабинета ее встретил Сергей Александрович.
– Утро доброе, Софья Федоровна. Вы сегодня неважно выглядите… Малыши не спали? И вам не давали? Зайдите ко мне ненадолго, нам надо поговорить.
Открыл дверь, пропуская женщину вперед. Прокашлялся и слегка помешкав, смущенно перебирая листки на своем столе, медленно поднял взгляд на Соню и прямо спросил:
– Софья Федоровна, не буду ходить вокруг да около, скажу, как есть. – Уперся о стол руками и выпалил: – Софья Федо­ровна, а вы в курсе, что Николай Ильич решил вас покинуть? Вернуться на родину, но уже… насовсем?
Соня помолчала, посмотрела в окно и тихо отрешенно ответила:
– Да, конечно, я предполагала. У него там мать и дочь. Они в нем нуждаются. Сейчас всем тяжело. Война стольких похоронила. В какую семью не глянь, везде требуется мужская рука и поддержка. Он нужен им. А что я могу? – Оторвавши взгляд от окна и переведя его на Сергея Александро­вича, сказала: – А кто я..? Спецпереселенка, без паспорта и прав… И выбор у меня не велик – до близлежащей комендатуры и обратно. А неволить и обременять собой я его не стану.
– Да… – покачав головой и растягивая слова, вздохнул Сергей Александрович. – Не думал я, Софья Федоровна, что на этом свете такие благородные люди остались. Вам ведь тяжело будет с двумя детишками.
– Ну я, слава Богу не одна, а с мамой… Бывало гораздо хуже. Вы же все понимаете. Я ничего не могу изменить, – спокойно и с достоинством ответила Соня.
– Хорошо, в любом случае это ваш выбор. С моей стороны вы можете рассчитывать на любую дружескую помощь, а время все расставит на свои места. Когда-нибудь и вам станет позволительно покинуть наш холодный край. Всё… Пора впрягаться в работу, – подытожив и хлопнув по столеш­нице плашмя ладонями, он направился с улыбкой к двери, выпуская ее за порог.
Соня, благодарно кивая, грустно улыбнулась и покинула кабинет, возвращаясь к своей работе. Весь день она ходила тенью, чувствовала, что рано или поздно грядет конец ее замужней жизни, и что ее ждет там, за следующим пово­ротом…неизвестно.

На рассвете какая-то неведомая сила вывела ее из небы­валого морока, и она, так и не сомкнув глаз, окончательно очнулась. И потянулось для нее унылое серое утро. Она на­пряженно вглядывалась в угол комнаты, слабо освещенный зарей. Из-за занавески показалась фигура Христины, она тихонько, на цыпочках, прошмыгнула во двор, вернулась с ведром воды, поставила на печь, которую принялась рас­тапливать.
Соня осторожно перелезла через мужа, легкий скрип пру­жин кровати отвечал ее внутреннему состоянию. Подойдя осторожно к матери, она тихо приобняла ее из-за спины, прижавшись крепко, как бывало в детстве, ища защиты. Христина обернулась вполоборота, поглаживая ее руки, мимоходом стирая слезу со щеки, нежно промолвила:
– Девочка моя, ты хоть поспала? – а обернувшись, была поражена лицом дочери, невольно отшатнувшись восклик­нула: – Господи! Ты совсем потерялась! Ты что – не спала?
Они обнялись и обе всплакнули. На Соню, действительно, было страшно смотреть: опухшие веки, потерянный пустой взгляд, бледный, мертвенный цвет лица, потрескавшиеся губы с запекшейся кровью.
– Ничего, мамочка, – как могла, успокаивала ее дочь, по­глаживая по спине. – Уже все решено, мамочка. У меня нет никаких сил спорить и надеяться на понимание. Мне ничего не остается, как верить, что когда-нибудь этому придет конец. И тогда мы сможем жить вместе в теплом краю. А главное – на свободе!
Христина молча утерла уголком платка слезы и пошла во двор. Кормила птиц, а сама, не унимаясь, плакала, в отчаянии осознавая, что старшего внука она не увидит более никогда.
До пристани шли в тишине, лишь иногда прерываемой всхлипываниями бабушки и редкими вопросами детей, что слышались легким, «призрачным» фоном. Соня держалась и не отпускала ручонку своего старшего сынишки, а Жорик засыпал вопросами и постоянно лепетал, вертя головёнкой по сторонам: «А когда приплывет наш пароход? А скоро? Мы не опоздаем? Ведь самолет без нас с тобой, папа, не улетит?» Он весело и радостно хлопал в ладоши, когда при­чалил маленький пароходик на дровяной топке, дымящийся, как самовар. Пассажиры засуетились, Христина заплакала навзрыд, почти завыла. Прижала к себе крепко маленького Жорика, расцеловывая его на прощанье.
Соня, с болезненной гримасой на лице глядя на мать, ска­зала:
– Мамочка, не плачьте, я к вечеру буду, – и поднялась сле­дом за мужем на палубу, держа крепко трехлетнего сынишку, нетерпеливо прыгающего в ожидании первого в его жизни путешествия.
При каждой остановке парохода он искренне кричал от не­поддельного восторга: «Мама, смотри! Это Грузия! Мы уже приехали!» – чем вызывал среди пассажиров радостный смех.
Соня с трудом сдерживала слезы, ее грусть и полное от­чаяние читались не только в отрешенном взгляде, но и в за­медленно неуклюжем, неповоротливом движении тела. С тру­дом передвигаясь, с затруднением дыша, с разрывавшимся в груди на части сердцем, она могла только реагировать на очередной крик и восторг сынишки, который возвращал ее к действительности.
Николай молча сидел рядом, временами отвечая на смыш­лёные вопросы Жорика. В Сыктывкаре им нужно было дойти до Главкомендатуры и получить разрешение на то, чтобы Соня могла проводить своих любимых родных – мужа и сынишку.

Женщины воодушевленно занялись сборами и хлопотами отъезда, благо пожитки были скромны.
Утром Соня сбегала к Марусе поделиться радостью и по­интересоваться – не пришли ли документы и на них. Маруся обрадовалась за подругу и за всех, для кого приблизился конец мытарствам. И, конечно же, лучезарная Маруся стояла на знакомом пригорке и махала вслед дымящему, качающемуся баркасу, провожая Соню с Христиной; а по дороге домой все больше и больше встречала улыбающихся, просветленных лиц людей, которые обрели надежду.
Отчаливающий маленький пароходик отдал гудок непростому прошлому, поднимая якорь в свободное будущее.
В Сыктывкаре, в милиции, лежали паспорта на их имена. Градус свободы зашкаливал! Пьянящий воздух свободы двинул женщин в сторону вокзала и, купив билеты до Ленинграда, они с радостными ожиданиями погрузились в дымящий ва­гон. Они сели и какое-то время безотрывно смотрели в окно быстро набирающего скорость поезда, наблюдали за меняю­щимися картинками и ускользающими постепенно знакомыми северными пейзажами, оставляя позади лишь воспоминания, прокопчённые черным выхлопом горелого угля.

Обходя небольшие лужицы, образовавшиеся после вчерашнего дождя, приехавшие направились к дому родственницы и с нетерпением забарабанили в слегка покосившуюся де­ревянную дверь. В ожидании переминались с ноги на ногу, вдруг заслышали мужской кашель и характерный шаг по половицам. Рывок и открылась дверь…
– Ефим! – воскликнула Христина и тут же краем глаза за­метила в стороне Доротею (Дашу). – Господи! Уж думала, боле не свидимся!
Даша обомлела на мгновение, а потом бросилась к ним навстречу.
– Отпустили! Слава Богу, все-таки всех отпускают. Господи! Христина, как же я рада!
От полноты чувств все хаотично обнимались, не скрывая слез радости.
– А Федор где? – ища глазами по сторонам, нетерпеливо спросила Христина.
– Он в лесу. Лес заготавливает. Уж и строиться начал. Дом-то ваш в щепки разнесло в войну, вот теперь заново и строит. Давайте проходите, располагайтесь. Придет – все сами и увидите. А сейчас я вас покормлю, поди – голодные с дороги! – засуетилась она, принимая вещи у обвешенной узелками Сони. А потом, обернувшись на мальчугана, который удивленно глядел на происходящее вокруг, поинтересова­лась: – Твой? А зовут как? – и подмигнула Юрочке.
– Да, мой. Только это младший, а старший уже с мужем уехал на родину в Грузию. Вот мы у вас погостим пару дней и тоже к ним поедем. Ведь никто ничего до последнего не знал, что амнистия идет! Слава Богу, что все закончилось! Уж теперь постепенно все выйдут из запятнанной комендатуры. Даже не верится…
– Ох, Господи, сколько же лет все это тянулось?! Но, слава Богу, все теперь позади! – сказала Даша и вышла из кухни, чтобы накрыть стол на веранде, с полным подносом угощения.
Ефим во дворе растапливал самовар. На закате вернулся Фе­дор. Еще с веранды, заприметив знакомый силуэт, Христина напряглась перед первой встречей с мужем, с которым не виделась много лет. Федор брел, не спеша, хромая на правую ногу, как в последствии оказалось – от неправильно сросше­гося перелома бедра, полученного на лагерных работах. Но шагал тем не менее уверенно, крепко и бодро. Поднялся на крыльцо, небрежно стряхнул со своей одежды остатки грязи, пыли и опилки, вошёл на веранду и обомлел от неожидан­ности, увидев родные лица.
Первая кинулась к отцу Соня и зарыдала у него на плече…
– Папочка, слава Богу, Вы живы!
В первую минуту Федор не мог освободиться от своего окаменелого состояния и, постепенно оттаивая, позволяя слезам скатываться по небритым морщинистым щекам, молча гладил повзрослевшую дочь по волосам и спине…
А Христина сидела напротив с маленьким внуком на руках и не сводила с мужа внимательных глаз, не решаясь к нему подойти, настолько отвыкла она от мужа за эти пережитые годы разлуки. Потом все же нерешительно встала и пошла к нему навстречу с внуком на руках. Молча подошла и тихо опустила голову на его плечо, прижимаясь все крепче и крепче. Так и стояли обе без слов, заливая слезами его рубашку.

ГЛАВА 28

ДОЛГОЖДАННАЯ ВСТРЕЧА
Кировская область, п. Гниловка, 1954 г.

Поезд уносил молодую женщину с ребенком в неведомые края… Соне совсем не верилось, что она скоро сможет уви­деться со своей надолго исчезнувшей семьей. Ей мерещилось, что сейчас войдут и потребуют предъявить документы, а их у нее нет… Ее высаживают с поезда, а она в отчаянии бежит за ним, бежит и падает, встает и снова бежит… но поезд удаляется от нее все дальше и дальше, ускользая железным змеем за горизонт.
Соня вздрогнула и проснулась в холодном поту… Испуганно оглянулась вокруг и поняла – это снова очередной кошмар, который все чаще и чаще преследует ее… Она посмотрела на мирно спящего рядом сынишку и успокоилась, предвкушая завтрашнюю встречу с родственниками.
Утром следующего дня Соня с сыном добралась по узко­колейке до нужного поселка, но, как оказалось, разминулась с сестрой Лилей, которая отправилась их встречать… Их встретил тихий полустаночек, спрятанный в тени листвы и заросших кустарников. Утро было солнечным и теплым, и казалось, что даже погода рада их приезду и с нежностью, и доброжелательностью встречает их здесь. Соня направилась в сторону поселка, крепко держа сынишку за руку, внимательно глядя под ноги и направляя ребенка по безопасной тропинке. Проходя мимо бараков и местных строений, она с грустью вспомнила все пережитое, но ей так не хотелось омрачать долгожданную встречу грустными вос­поминаниями, поэтому она стряхнула их с себя и радостно зашагала навстречу своему будущему. Соня шла и озиралась по сторонам в поисках нужного номера… И вдруг в окне узнала свою маму Шарлотту, которая с любопытством раз­глядывала незнакомку, подходившую к их дому. Сердце было готово вырваться наружу, и она рванулась навстречу родному человеку. «Мамочка! Мама!» Чувство настолько захватило ее, что она в миг машинально выпустила руку маленького сына и кричала, звала ее, плакала и радостно смеялась, и твердила лишь одно: «Мамочка! Мама! Мама!»
Маленький Юрочка побежал испуганно за матерью, не понимая, что происходит… Шарлотта выбежала на крыльцо и кинулась к дочери. Женщины долго рыдали, обнявшись, целуя заплаканные лица друг друга… Потом, понемногу успокоившись, не разнимая рук, поднялись на крыльцо. Малыш, напуганный непонятной ситуацией, заплакал. Соня, спохватившись, взяла Юрочку на руки и стала его успокаивать.
– Тише, Юрочка, это твоя бабушка, успокойся. Мы так давно с ней не виделись! – с любовью поглядывая на мать, поясняла она. – Видимо, напугался от нашей чувствительности, – вы­тирая ему слезки и целуя в щечку, добавляла: – Ну всё-всё… успокойся. Мы уже добрались, сейчас будем отдыхать.
Шарлотта погладила малыша по черным, почти смоляным густым волосам и поцеловала его в макушку.
– Слава Богу, вы дома. Мы так вас ждали!
Войдя в дом и ставя небольшой чемоданчик на пол, Соня сразу увидела ползающего посреди комнаты малыша, кото­рый с удивлением уставился на нее огромными синими, как море, глазенками.
– А это что за карапуз? – улыбнувшись, поинтересовалась она.
Бабушка Шарлотта тепло улыбнулась, переводя ласковый, нежный взгляд с одного внука на другого:
– А это наш Коленька! – А потом, обратившись к Юрочке, добавила: – Это твой двоюродный братик. Будете вместе играть! – и подняла его на руки.
Мальчишки с любопытством смотрели друг на друга.
– Это Лилин сынок, – пояснила она. – Такой слабенький был с рождения, что порой думали – не выживет... В пуховиках его прогревали, да на печке постоянно спал… Самостоятельно еще ходить-то толком не может, хоть и два года было весной, но за ручку уже топает. Бывало ползет, ползет и бум, ничком об пол, постоянно лобик синий был… головёнку тяжело дер­жать было. Слабенький с рождения, да и мать слаба вскормить его грудью. Что она ест? Сама понимаешь… Лиля с ним на улицу не выходит, боится, – с грустью произнесла бабушка.
– Почему? – удивленно спросила тетка.
– Да не просто ей это видеть. Он у нас с малого на улице ползет за курицей следом, та сходит, а он тут как тут – еще теплый помет в рот и ест… и опять следом за ней – с песком, с грязью… Дочка, как увидела первый раз, ее вырвало. По­том схватила его и домой, а он плакал так сильно. Аж сердце зашлось! Ручки тянет к двери, мол, пусти – мне надо… Я ей тогда и сказала, что не тронь его, пусть ест, это ему, может, жизнь спасет. Не смотри, отвернись, не смотри или уйди! А его не тронь! И камни, и угольки, и песок ел, да за кури­цей каждый день ползал, – в глазах Шарлотты стояли слезы, когда она рассказывала об этом. – Вот и выходили! Теперь сам топает. Господь миловал, не прибрал дитя.
Соня погрузилась в свои мысли.
Ее вернул оклик матери:
– Что с тобой, Соня? На тебе лица совсем нет?
– Да вспомнила о грустном, – неопределенно ответила дочь и, стряхнув с себя трагические воспоминания, с преувеличенной бодростью сказала: – У меня это младший, а стар­ший Жорик в Грузии. На родину к отцу уехали. Мы у вас погостим пару деньков и тоже домой поедем. Правда, сынок? К братику, – обратилась она к невозмутимому сыну, который не сводил глаз с двоюродного брата.
Ребята явно заинтересовались друг другом, и Шарлотта предложила:
– Отпусти их, пусть поползают вместе, поиграют.
На полу лежал «обучающий игровой материал»: ложки и плошки, пара самодельных деревянных игрушек, плетен­ная корзинка, в которой лежало старое тряпье, и соломенные самодельные человечки. Женщины присели друг напро­тив друга и долго разговаривали только глазами… Сколько было тепла и нежности в этих любящих взглядах, сколько упоенного счастья и безмолвной преданной любви! В этих взглядах читались и радость, и боль, и вина, просьба о про­щении и понимании, и бесконечная-бесконечная нежность! Женщины не могли налюбоваться друг другом. Им казалось, что они понимали друг друга с полувзгляда… всё понимали друг о друге и всё принимали…