Путешествие в прошлое… Семейное древо

Шарлотта резко вскочила в холодном поту, то ли от кош­марного сна, то ли от взрыва… Очередная бомба взорвалась во дворе, от взрывной волны посыпались осколки стекол. Очередной авианалёт разбудил семью Николая Керна. Дети со страха звали мать на помощь… Младшие, полугодовалые близняшки, Тамара и Луиза, закричали, истошно перекрикивая друг друга. Старшие, сестры Августина и Лиля, одевались быстро, как солдаты, и помогли собрать Валентина, который кричал пуще всех.
Шарлотта собранно и сухо говорила по делу:
– Так, быстрее. Собирайте теплые вещи. Бежим в лес, в укрытие, там безопасней. Лиля, возьми мой платок, держи. Ты понесешь Луизу. Николай, Иван, посмотрите в сарае… курицы уцелели ли? – обращаясь к мужу: – Заруби, с собой взять на первое время хватит. – И к сыну: – Федя, сынок, ты пойди, отлови кроликов, хоть парочку. Всё по мешкам и с собой! Пригодится.
Все разбежались… Мать с младенцами и Лилей устре­мились первыми к выходу, невольно пригибаясь на пугаю­щий свист снарядов, Августина схватила за руку Валентина. Выбежали во двор и, лавируя меж построек, перебежали в близлежащее укрытие; замыкали цыпочку отец и сыновья с окровавленными мешками на плечах… Пробегая мимо Киблеровского хутора, Шарлотта заметила там семью сестры, они упаковывали в мешок вопящего поросёнка. Суета, крики, вопли детей и скотины впечатались звуками новой страшной действительности.
– Боже, быстрее! – глядя на своих детей, подгоняла мать. – Пригибайтесь. Осторожно. Прячьтесь.
Озираясь по сторонам, двигаясь по дворам и прячась в по­павших на пути небольших постройках, они медленно до­бирались до цели. И скоро их принял густой зеленый лес.
– Как хорошо, сестренка, вы тоже здесь и все живы! – только сейчас могли обняться и поприветствовать друг друга сестры. – Ты знаешь, я Терезу недалеко заприметила, они, должно быть, тоже здесь неподалёку. Надеюсь, поплутаем и встретимся, – сказала сестра Лиля младшей Шарлотте.

Однажды двенадцатилетний Юра и четырнадцатилетний Володя, прогуливаясь в очередной раз по лесу, услышали немецкую речь – обрадованные выбежали на просторную поляну, понадеявшись, что здесь тоже беженцы, и, скорее всего, знакомые. Выйдя на просеку, ребята увидели военных, слегка испугались, замерли и стали наблюдать. Целая вереница танков и военных машин остановилась на развилке сельской дороги. Мальчишки понимали, о чем говорили танкист и стар­ший по званию офицер, посматривали с любопытством, как те читали карту города, не понимая куда точно двигаться.
– Господин капитан, нам сюда… – жестом показал направо танкист.
Заметив двух подростков, танкист посмотрел на ребят, чем обратил свое внимание на стоящего к ним спиной офицера, отчего тот обернулся, сделал паузу и скомандовал: «По ме­стам!» Ребята не сдвинулись с места, чем, по-видимому, заинте­ресовали военного, вслух он сказал:
– Ну надо же – отчаянные! И не боятся… Другие бы уже давно удрали.
– Нам привычно, мы слишком часто удирали. Родились изгоями, так говорят наши родители, и все время переезжали с места на место, чтобы спастись, – сказал спокойным тоном старший Владимир.
Удивлённо глядя на ребят, офицер спросил:
– А вы владеете немецким… откуда?
– Мы из Чудово. Из Киблеровского хутора. Там живут по­томки немецких семей, прибывших сюда еще при Екатерине Великой. У нас две огромные колонии со всего Новгородского района – Николаевская и Александров­ская, да хуторов немецких много. Так что живем в сторонке, чтобы минимально общаться с местными властями.
– Интересно… и что – вас под автоматы коммунисты ста­вили? – с любопытством, пытливо всматриваясь в глаза под­ростка, поинтересовался офицер. – Нас пока нет. Малы еще. А вот родителям и родственникам досталось в тридцатые. Многие до сих пор еще сидят, а кто и сразу расстрелян. Мутное время! Так говорит моя мама… – задумчиво и совершенно спокойно ответил Володя.
– Послушай, ты родителям скажи, если захотят отсюда вы­ехать в Германию, то мы вас эвакуируем. Ну, а коли не решатся, то, как Бог даст… Снаряд прилетит – не обессудь, – пожав плечами, сказал офицер. – Он-то не разберет кто есть кто! Хотя нет, давай, покажи, где они? Познакомь с родителями, они далеко?
– Да нет, километра полтора отсюда, в лесу, нас всех человек двести, если не больше, – ответил Владимир.
– Шульц, hеrkommen (Шульц, иди сюда). Возьми свое от­деление, со мной пойдешь, а остальные пусть здесь нас ждут.

Фашисты быстро исчезли в лесных зарослях. Только, когда стих хруст сухих веток под сапогами солдат, когда не слы­шен стал шорох листвы, звук ломающихся сочных веток и удалилась затихающая речь военных, только тогда все присутствующие как будто очнулись. Уселись вокруг костра и начали обсуждать происшедшее.
Братья Айкстер на всякий случай пошли за солдатами сле­дом, чтобы убедиться, что те ушли окончательно, а то вдруг отойдут и завалят гранатами… Они осторожно проводили тех до дороги и, услышав, как майор скомандовал головному экипажу: «Ab marsch!», успокоившись окончательно, побе­жали к родителям. Тем временем вокруг костра шло бурное обсуждение, и люди разделились на два лагеря.
– Господи! Так это наше спасение! – закинув голову и глядя в нежно-голубое небо, проскальзывавшее меж крон деревьев, перекрестившись троекратно, произнесла Лиля Айкстер. Народ стал собирать у костра свои вещи, размышляя о воз­вращении по домам и возникшей вдруг возможности. Боль­шая часть решила для себя покинуть страну, памятуя ужас последних лет и беспредел властей, зависть соседей и все пережитые с ними ситуации, но несколько семей не поддер­жали это решение. Они пытались убедить других в том, что именно теперь они могут быть полезны своей Родине, кото­рая, как никогда, будет нуждаться в переводчиках и людях, знающих немецкие традиции и быт в целом, для понимания поведения врага, посягнувшего на Советский Союз, который стал и им Родиной.
С языками пламени костра еще больше разжигался и спор, возникший тут же. Злобные обвинения так и сыпались со всех сторон, все больше и больше эмоционально люди вовлека­лись в водоворот раздора. Яков Шеф, мужчина сорока лет, с колким, ледяным, презрительным взглядом, демонстративно выражал яркую неприязнь ко многим присутствующим, по­тому что был глубоко убежден и твердо верил в свою идею о сближении народов разных сословий и национальностей для победы над фашисткой Германией; он убедительно раз­глагольствовал:
– Вот сейчас мы сможем реально помочь и доказать свою готовность в выявлении врагов и откровенных предателей! И проявить себя истинными борцами за свою страну, людей и товарища Сталина! ОН сейчас, как никогда, нуждается в нашей поддержке!
– Господи! О чем ты говоришь? Уже была первая мировая… Мы все это мутное время пережили, и ничего не изменилось, только стало хуже… В тридцать седьмом и восьмом годах пачками увозили под покровом ночи! Забыл? Постыдись! Наивный! Заблудший ты человек! – произнесла Лиля.
– Ты!!! – в бешенстве кричал Яков, тыча в Лилю пальцем. – Да как ты смеешь? Тогда, в первую мировую, наш народ был здесь почти чужой! А сейчас все изменилось! Да, были пере­гибы, были ошибки, была «Ежовщина», но разобрались… Да, было тогда очень тяжко, но ведь сейчас время другое, и люди к нам уже привыкли.
– Да ты что?! Как ты смеешь мне это говорить? Нашему дяде, отцу, умершему в заключении, дали десять лет лаге­рей. За что? И отцов, сыновей матери и жены лишались за что? За то, что картошку сажали в срок? И хороший урожай собирали?.. Расстреливали без суда и следствия. Садисты! Идиоты! – подскочившая со своего места Тереза кричала от­чаянно на Якова. – Моя мама ушла от горя раньше времени. Работали, как волы, и всё колхозы под себя подмяли, – всхли­пывала, вытирая влажные глаза и спорила разгоряченная женщина.
– Дура! Так сейчас у нас шанс доказать своей готовностью быть и стать одним цельным народом России-Матушке! – спорил Яков с плачущей женщиной.
– Если Родина – мать, а относится к своим детям хуже злобной мачехи, то не думаю, что, будучи взрослыми, дети захотят с ней жить по соседству! Уедут и забудут! – вклини­лась в разговор Шарлотта. – Я, к моему глубокому сожале­нию, сомневаюсь, что что-то изменится в головах у людей: Der Fisch verfault vom Kopf! (Рыба гниет с головы!). Все то, что действительно важно, потеряло человеческую ценность! Подменили все, перевернули с ног на голову. Все хорошее называют плохим, и, наоборот, все то, что грешно, подают как святость! Души вымотали! Служить заставляют фальшивому Богу! А когда Бога нет, то проклятья по пятам ходят. Живем – как в отражении треснутого зеркала. Они сами себя боятся, но гонят эти мысли прочь, потому что сами слабы признаться, что уродство у них налицо, – тихо и ненавязчиво, глядя вдаль по верх голов, как бы про себя, задумчиво сказала Шарлотта.
– Ты точно настоящая предательница! Враг народа! Я так и знал! Да я первый сдам тебя Советам! – в бешенстве про­хрипел Яков.
– Прочь от моей жены! Негодяй! И не смей тут махать руками! – подскочил Николай, накинувшись на Якова и обо­роняя собой, как щитом, жену. Он вцепился в рубаху Якова и заорал: – Я не позволю! Убирайся!
Подбежавший на ссору Федор, жених Лили, вцепился мертвой хваткой в Якова одной рукой, другой – оттаскивая Николая, решительно произнес:
– Решили оставаться? Так оставайтесь! – и оттолкав Якова, крикнул ему вслед: – Я надеюсь, тебя коммунисты не повесят при въезде в город как пособника и шпиона фашистского режима…
Повскакивали со своих мест и другие мужчины, начали разнимать конфликтующие стороны.
– Хорош! Сила в этом деле – не советчик. Тут надо решать с холодной головой, разумом! – сказал Георг Айкстер. – В спорах, а тем более в ссорах, никогда не рождается истина!
Стороны разошлись, оставшись каждая при своем мнении.

Покинутые не так давно дома оказались полуразрушены и разграблены, в них гулял один лишь порывистый ветер. «Кому война, кому мать родна… И кто-то неплохо нажива­ется на чужой беде», – подумала Шарлотта, и это стало еще одним знаком в подтверждении решения, что все же нужно уезжать отсюда. Когда-то родные стены стали холодными и чужими после лютого мародёрства. Угрюмые стены и про­низывающий вечерний холод – отвечали настроению долго отсутствующих хозяев.
Родители молча бродили по разоренному дому, потерянно поднимали разбросанные вещи, затем сели на раскиданные табуреты и тяжело вздохнули, ища глазами опору и под­держку друг в друге. Из дома как будто ушла душа! Только дети своим бесконечным щебетанием возвращали их к дей­ствительности. Разбежавшись по своим местам и зарывшись с головой под одеялами, дети быстро угомонились и заснули сладким сном. А взрослые еще долго не могли уснуть, слушая гуляющий в разбитых окнах ветер и мысленно прощаясь с прошлой жизнью.
Наутро многие русские немцы собрались у вокзала со своими пожитками в ожидании обещанного состава. Состав подогнали к переезду Грузинского шоссе, так как вокзал был весь раскурочен и практически разрушен. От страшных бом­бежек пострадали рельсы, выглядывали из глубоких воронок, словно копья, брошенные на поле брани… Все перроны были уничтожены, а на их месте оставалась взрыхленная, с камнями, арматурой да бревнами измученная земля.
Удивительно красивое классическое кирпичное здание, спроектированное архитектором Б. Лорбергом и построен­ное в 1876 году на отрезке первой Николаевской железной дороги Москва–Петербург, превратилось в руины, и только пытался устоять обугленный каркас некогда величественной постройки. Даже местные жители с трудом узнавали знако­мые места. Со всех сторон двигались люди к месту сбора. Колонисты толпились у длинных вагонов, озираясь по сторонам, как будто впервые увидели знакомый город.
Шарлотта с маленькой Луизой у груди, замотанной в платок, всматривалась в толпу, ища глазами сестру Лилю и Терезу с их семействами. Народ взволнованно гудел и перешёпты­вался в ожидании посадки. Лиля, стоящая рядом с матерью, первой увидела движущихся к ним на встречу родственников, показывая в глубь толпы пальцем.
– Мама, смотрите! Вон они, все пробираются к нам, – и вы­соко поднимая руку, замахала им для ориентира.
– Ну, слава Богу! Я уж было думала – не найдемся, –об­радованно улыбаясь, промолвила Шарлотта.
В воздухе смешалось всё: нервное напряжение, страх, не­вероятное отчаянье, злость на сложившиеся обстоятельства, всё сплеталось в большой тревожный комок, но решение было принято. И никто из них не предполагал, что последует за принятием этого решения. Какие повороты судьбы их ждут. Как неожиданно сыграет жизнь свою игру. А сейчас… они просто стояли и ждали время для посадки.

Утром плотный низкий туман висел как занавес, еще больше добавляя унылого настроения. Соня проснулась в холодном доме, встала, затопила печь, перекусила тем, что осталось с вечера, поглядывая периодически на часы, снова прилегла и начала читать книгу в ожидании мамы. День клонился к вечеру. Соня почувствовала неясную легкую тревогу и по­бежала к дому тети Ани. Долго и настойчиво стучала, почти тарабаня в закрытые двери что было сил, пока не вышла на грохот соседка.
– Соня, ты что так шумишь?
Девочка, испуганно поздоровавшись, спросила:
– А вы мою маму не видели? Она должна быть здесь! С утра ушла… – с тревогой, надеждой и мольбой в глазах смотрела она на пожилую женщину.
– Ты что, не знаешь? Она в милиции. Их с Анной еще в обед забрали, – с жалостью в голосе ответила сердобольная женщина.
В голове девочки как будто одновременно зазвучали два колокольных звона, один – глухой и тревожный, а другой – отчаянно зовущий и придающий силы бежать и действовать. Следуя за голосом этого второго колокола, она сорвалась с места, бросив на ходу короткое: «спасибо!» Ей необходимо было найти мать.
– Беги, девонька, может, успеешь еще ее застать, – вытирая слезы фартуком и перекрещивая ее вослед, крикнула вдогонку добрая женщина.
Соня мчалась, не помня себя, а в ее голове крутилась только одна мысль, она повторялась вновь и вновь. Сначала Соня повторяла её про себя, потом нашептывала вперемешку с тяжелым придыханием, временами – в отчаянном крике, сопровождаемом беспомощным детским плачем… и снова и снова:
«Надо успеть! Надо успеть! Надо успеть!»
Соня влетела в помещение и, переводя дыхание, выпалила в окошко дежурному:
– Здрасте, здесь моя мама должна быть, посмотрите, по­жалуйста… Христина Яковлевна Керн.
Неохотно оторвавшись от важных дел, на взволнованный голос подростка участковый рявкнул:
– Немцы? Всех высылают. Завтра!
– Соня, девочка моя! – неожиданно послышался за спиной теплый знакомый мамин голос.
Соня обернулась и увидела вдоль стены стулья, на которых сидели люди и среди них заплаканная мама, а рядом с ней тетя Аня.
– Мама! Я так за вас испугалась! – Кинулась она к матери и припала к коленям, уткнулась ничком в мамино тепло, обняла её и, разрыдавшись от радости и волнения, сказала: – Слава Богу! Я вас нашла… Что случилось? Почему вы здесь?
Христина, вытирая платочком слезы и всхлипывая, рас­сказывала:
– Они забрали у нас паспорта. Сказали, что завтра вместе с колонистами поедем… куда опять… один Бог ведает. На сборы два часа, а потом к школе идти, там сборный пункт. Сказали… и ночевать дома нельзя, – вздыхая и вглядываясь устало в глаза дочери, добавила: – Сонечка, что нам делать?
Две взрослые женщины как будто на миг лишились рас­судка, глядели обреченно и безнадежно в пустоту, не понимая, что делать.
Соня подняла голову, мгновенно успокоилась и, собрав­шись, посмотрела в мертвенно-бледные лица, которые были более похожи на восковые фигуры – неестественные, опух­шие и чужие, с холодными и безразличными взглядами, прощающиеся с жизнью. Девочка всмотрелась в знакомые и так вдруг резко постаревшие лица матери и тетки, та тихо сидела и не проронила ни слова, казалось, что она совсем не слышит их разговор.
В это мгновение они как будто поменялись местами, Соня стала взрослой, решительной и ответственной, а мама – бес­помощным, испуганным и потерянным ребенком.
Дочь нежно погладила мать по щеке, убирая выбившиеся ей из-под косынки волосы и сказала:
– Мама, ну куда мы без паспорта? Надо идти домой, со­бираться.
Встала сама и помогла подняться женщинам, и так втроем потихоньку они двинулись к выходу: посредине – маленькая, хрупкая, но стойкая девочка, а по обе стороны – две вымо­танные, душевно истощённые женщины.
Пронизывающий ветер встретил их на улице, дверь за ними с грохотом захлопнулась, так они и пошли до дому, пресле­дуемые приговором, звучащим низким, неэмоциональным голосом: «Псковское направление фронта, Старорусское и Новгородское, держатся на пределе… Правительство реко­мендует эвакуироваться из опасных районов на безопасную землю. Плановая эвакуация мирного населения идет полным ходом, в первую очередь женщин и детей…»