Яренский уезд

НАСЛЕДСТВО КУПЦА ЩЕГОЛЕВА
(продолжение комментария к статье О.А.Угрюмова, размещенной ВКонтакте в группе «Окна Яренска» 10 ноября 2021 г.), часть четвертая.

ЩЕГОЛЕВ АЛЕКСАНДР ПАВЛОВИЧ
Перейдем к следующему сыну купца Щеголева Павла Ивановича – АЛЕКСАНДРУ ПАВЛОВИЧУ.
Об Александре я раньше не знал ничего, пока не нашел архивные документы, связанные с его раскулачиванием.
ВЫПИСКА ИЗ ДОКУМЕНТА (название документа отсутствует, по содержанию – расчет взимаемого с.х. налога).
2. Щеголев Александр Павлович.
Пос. спис. – 7/10
Едоков – 3,
Труд. – 1/0
Систематическая сдача квартир п.15 – 186 руб.
Торговое посредничество в Яренске с братьями до 1930 г. п. 7 – 120 руб.
Посев 0,65 – 104 руб.
Заливной сенокос 1,20 – 84 руб.
Незаливной сенокос 0,30 – 9 руб.
Лошадь 1 – 60 руб.​ ​ ​ ​ ​ ​ ​ ​ ​ ​ ​ ​ ​
Коров 1 – 120 руб.
Телят 1 – 8 руб.
Нетель 1 – 8 руб.
Лесозаготовки – 338 руб.
Тяж. извоз – 19 руб.
Зарплата сына – 450 руб.
Разный заработок – 8 руб.
ИТОГО – 1514 руб.
ПРИЧИСЛИТЬ Е.С.Х. Налог – 529 руб. 15 коп.

ВЫПИСКА ИЗ ДОКУМЕНТА (название документа отсутствует, по содержанию – решение о начислении налога)
2. ХОЗЯЙСТВО ЩЕГОЛЕВА Александра Павловича.
До революции имелось с братьями 6 домов, была крупная торговля, которая продолжалась и после революции. Раздельного приговора с братьями не имеет и числится одно хозяйство. До настоящего времени занимается систематической сдачей оборудованного помещения, торговое посредничество до 30 года.
Всего дохода 1514 руб. ПРИЧИСЛИТЬ налог 529 руб. 16 коп.

Из содержания этих двух документов видно, что в 1930 году Александр Павлович Щеголев имел землю под посев 0,65 га или 6,5 соток (1​ га​ = 100 х 100 метров). Также у него была земля под сенокос 1,5 га или 15 соток, лошадь, корова, телка и нетель. Обычное крестьянское хозяйство… По нынешним меркам очень даже среднее.
Шести домов, как видим, у Щеголевых уже не было – основная часть была изъята. Из этого же документа видно, что основной заработок Александра Щеголева заключался в извозе. При этом, учитывая, что налогом была обложена только зарплата сына, наемный труд Александр не использовал.
В то же время Александр Павлович имел и «нетрудовой доход», который заключался в сдаче двух комнат своего дома под жилье. Об этом свидетельствуют следующие документы.

СПРАВКА
Дана настоящая Иртовскому с/с в том, что 21-го декабря 1930 года зав. конторой л/п был заключен договор на аренду помещения под контору л/п с гр-ом Щеголевым Ал-ром Павловичем, который сдал верхний этаж своего дома, состоящего из двух комнат, с оборудованием за плату 16 руб. в месяц сроком на один год, без отопления и оказания услуг.
Копия договора прилагается.
9.05.31 г. Счетовод Шиесского л/п (подпись)

ДОГОВОР
1930 года декабря 21 дня.
Я нижеподписавшийся завед. Шиесским л/п Лодчинкуин (? – неразб.) Петр Андреевич, заключил настоящий договор с гр-ном с. Ирты Щеголевым Павлом в нижеследующем:
Гр-н Щеголев сдает под контору Шиесского л/пункта в дому вверху две комнаты за плату шестнадцать 16 руб. в год без отопления и услуг.
Срок занимания помещения устанавливается один год, т.е. до 21 декабря 1931 г.
К сему подписал зав. л/п (подпись)
Хозяин дома (подписи нет).
Ниже надпись карандашом:
Настоящий договор засвидетельствован в Иртовском с/совете Ленского района С.Двинского края от имени зав. л/пункта Лодчинкуина Ю.И.(?) и хозяина дома Щеголева А.П. лично известных и живущих​ в селе Ирта, подписавших договор собственноручно. Взыскано госпошлины 3 руб. 84 коп. и внесено под кв. № ___
Пред. с/совета Лиханов п/п
Секретарь Чувашев п/п
24 декабря 1930 г.
Учитывая, что при заключении этого договора была взыскана госпошлина, получается, что Александр Щеголев сдавал жилье в поднаем вполне на законных основаниях.

Однако уже в 1931 году в рамках борьбы с кулачеством Александра Павловича также признали кулаком.
ВЫПИСКА из протокола собрания актива Иртовского с/с от 3 января 1931 г.
Присутствовало 26 человек.
Слушали:
Выявление кулацких хоз-в телеграмма КИК к/хоз-в ЩЕГОЛЕВА АЛЕКСАНДРА ПАВЛОВИЧА.
Крупный торговец живет на нетрудовой доход полученный ранее.
Щеголев А.П. систематически сдает квартиры с мебелью.
Захаров: Во время коллективизации вел за собой бедноту и средняков против колхозов.
Председатель: Ивашин
Секретарь Тельтевская
Верно: (подпись) Воро… (неразб.)

ВЫПИСКА из протокола группы бедноты от 8 мая 1931 года
Пункт 7. ЩЕГОЛЕВ АЛЕКСАНДР ПАВЛОВИЧ. Ирта. Сдача квартир, посредничество с братом Николаем Павловичем и Иваном Павловичем (торговцы).
Верно: Секретарь (подпись) Чувашев(?)

ВЫПИСКА из протокола №​ 87 призидюма Иртовского с/с от 6 октября 32 г.
Слушали: хозяйство ЩЕГОЛЕВА АЛ. ПАВЛ. Торговое посредничество с братьями в Яренске до 30 года. Систематическая здача помещений до 30 года.
Постановили: хоз-во утвердить кулацким.
п/п Предс. с/с Волков
члены приз. Щеголев, Туробов
Верно: Ин. РИК (подпись) В.Афанасов
7 октября 32 г.

Самое интересное, что последние два протокола о признании хозяйства Александра Павловича кулацким были составлены уже после того, как Александра арестовали и осудили на 7 месяцев.
ПОМОРСКИЙ МЕМОРИАЛ: КНИГА ПАМЯТИ АРХАНГЕЛЬСКОЙ ОБЛ.
"ЩЕГОЛЕВ АЛЕКСАНДР ПАВЛОВИЧ (1876, Ленский р-н, д. Ирта,1931). Крестьянин, житель: Ленский р-н, д. Ирта. Арест: 16 МАРТА 1931 г. Осужден 06 октября 1931 г. тройкой при ПП ОГПУ Северного края. Обв. по ст. 58-10 УК РСФСР. Приговор: 7 месяцев. Реабилитирован: сентябрь 1989 года".

После этого следы Александра Павловича Щеголева теряются. Очевидно, его постигла та же участь, что и многих заключенных в лагерях и на великих социалистических стройках.
А что же семья?

По воспоминаниям родственников, сыновья Александра – Павел и Евгений, уехали в Архангельск, устроились сначала работать на стройке. Евгений потом до начала войны работал диспетчером на пристани Архангельск Северного управления речного пароходства (с 5 августа 1936 г. по 23 июня 1941 г.). Жена Александра Павловича – Екатерина Лукична (в девичестве – Алексеева, см. статью об Алексееве Иване Лукиче) жила в бане. Она приезжала несколько раз в Ирту. Останавливалась у Александра Лукича Алексеева в «доме Лукиных» на Горе.
В последний раз приехала в 1954 году. Пошла в лес, набрала голубики. Принесла своей крестнице Задориной Анне Васильевне, до замужества Щеголевой, родственнице по мужу, и говорит: «Аннушка, мне тебя дарить нечем, я тебе в подарок ягод насобирала». А до этого дарила льняную скатерть…
Сын Александра Павловича Щеголева – Евгений, впоследствии погиб в Великую Отечественную войну (о нем – отдельная история).

Итак, подведем небольшой итог…
Благодаря сохранившимся документам нам стало известно, что у Яренского купца, уроженца Ирты ЩЕГОЛЕВА Павла Ивановича, 1853 года рождения, было как минимум 5 сыновей: Александр, Алексей, Михаил, Иван и Николай. Судьбу троих сыновей – Александра, Алексея и Михаила удалось установить. Александр был арестован и осужден, его дальнейшая судьба понятна.​ Алексей Павлович уехал в Великий Устюг, где работал ветеринарным фельдшером. Михаил Павлович жил в г. Никольске Вологодской обл., работал заведующим аптекой. Судьба еще двух сыновей – Ивана и Николая, неизвестна. Будем надеяться, что дальнейшие их поиски увенчаются успехом.

(продолжение следует)

PS. Упомянутая Задорина (Щеголева) Анна Васильевна, крестница Щеголевой (Алексеевой) Екатерины Лукичны, приходится мужу Екатерины Лукичны - Щеголеву Александру Павловичу, 5-юродной сестрой.

ОБ ОСКОРБИНЕ АЛЕКСЕЕ ПЕТРОВИЧЕ, ХОЗЯИНЕ 2-ЭТАЖНОГО ДОМА В ИРТЕ НА ГОРЕ

Сегодня я публикую воспоминания внучки Оскорбина Алексея Петровича, ДАНИЛОВОЙ ОЛЬГИ ВАСИЛЬЕВНЫ. Не думаю, что родные и близкие будут против…
ТАКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ НАДО ЗНАТЬ И ПОМНИТЬ!

Воспоминания Даниловой Ольги Васильевны (внучки Оскорбина Алексея Петровича)
СЕМЬЯ МОЕГО ДЕДА.
Дед мой, отец моей матери, Алексей Петрович Оскорбин, родился 30.03.1879 г. и жил в селе Ирта Ленского района Архангельской области. Дед рассказывал, что фамилию Оскорбин дал его прадеду сам государь Петр I, проезжавший по тем местам, за то, что прадед чем-то оскорбил его подчиненного. Фамилия эта больше мне никогда не встречалась, но в поезде случайный попутчик из Ирты рассказал недавно моей сестре, что в Ирте недавно умер последний человек с этой фамилией, но что там все еще стоит последний из трех «кулацких» домов под железными крышами – под зеленой крышей, дом моего деда. Дом был построен из лиственницы, он еще в хорошем состоянии, древесина крепкая, но его продают под снос, так как умерли проживавшие там старушки. Дом этот был нарисован моей мамой на куске обоев, огромный, двухэтажный, с тремя рядами бревен спереди, с огромным количеством окон, на второй этаж вела винтовая лестница, дом был рассчитан на большую семью.
Большая семья, в которой родился дедушка Алеша, была очень бедной, жила в маленькой избушке. Отец возил зимой в обозе боровую дичь в Петербург, мать заботилась о детях, вела домашнее хозяйство. До 12 лет у моего деда не было штанов, ходил в длинной домотканной рубахе. Зимой дети спасались от холода на печке, чтобы выйти во двор, одевали по очереди валяные огромные «катанцы». В школу дедушке не пришлось ходить. У меня хранятся его письма, написанные огромными корявыми буквами, о пользе и необходимости учения.
Невысокий, добрый, веселый, он говорил быстро и умел делать все по дереву – дома, бани, сани, детские саночки, телеги,​ плёл из соснового корня красивые корзинки, делал берестяные туеса, делал мебель, которая без ремонта служит до сих пор – столы, стулья. Помню нашу любимую игрушку – большого деревянного коня Корька, которого мы возили за веревочку, привязанную там, где были у коня ноздри. Шумно крутились деревянные колесики, служившие вместо ног, а в тележке в задней части туловища, ездили наши немудреные игрушки. Зимой дед во дворе делал высокую горку, мы влезали наверх по ступенькам из снега и слушали шум четырех елок, принесенных дедом из леса и поставленных наверху горки, чтобы мы не упали.

Случилось так, что в Ирту приехала семья разжалованного за что-то урядника, и его дочь Елена и мой дед полюбили друг друга. Ее родители согласились на свадьбу с тем условием, что дед построит собственный дом. Дом этот дед строил до 30 лет, потом они поженились и пошли дети: Иван, Анна, Дмитрий, Николай, Мария (моя мама), Александра, Серафима. Впоследствии тетя Нюра рассказывала мне, что трудились все, кто мог, с утра до ночи: рыли канавы, чтобы осушить болотистую землю, распахивали поля под рожь и ячмень, ухаживали за скотом (у деда было 13 коров), заготовляли сено (в дождливое лето сушили сено на вешалах под навесом). Девочки учились у матери рукоделию, ведению домашнего хозяйства, мальчики у отца – ремеслу.

Семья стала жить зажиточно благодаря собственному труду, прилежанию, умению экономно вести хозяйство, отсутствию дурных привычек, и в 1930 году подверглась репрессиям – раскулачиванию, как и сотни тысяч других зажиточных крестьянских хозяйств в Советском Союзе. Дед вспоминал, что руководителями колхоза были самые ленивые и бедные поэтому люди. Результатом преступного отношения власти к сельскому хозяйству является теперешнее состояние этого хозяйства – заросшие сорняками поля, кустами – луга, пустые, разрушающиеся деревни, отсутствие животноводства, орудий обработки почвы, навоза («всему живитель и виновник» по Пастернаку).
Сначала, вспоминал дед, дали первое твердое задание – отняли часть урожая, земли, скота; затем – второе. С этим семья еще справилась, с третьим справиться не смогла, и тогда арестовали и отправили в ссылку на каторжные работы дедушку и бабушку, а дети остались одни в разграбленном, опустошенном доме. Младшей, тете Симе, было 2,5 года, затем – тетя Шура, а маме моей, Марии, было 10 лет, она должна была смотреть за младшими.
Мама рассказывала: «Однажды так захотелось попить молока, а молока не было. Было так тоскливо, одиноко, я взяла веревку, сделала петлю и хотела повеситься. Но зашла соседка и вытащила меня из петли». Так росли плохо одетые, полуголодные дети. Бабушка Елена в ссылке простудилась, заболела, не могла работать. Умирающая, она отпросилась домой, к детям, и приехав, скончалась.
Дети подрастали. Какой-то добрый человек давал им в сельсовете справки, и они по этим справкам постепенно переехали к отцу в Архангельск, где он тогда работал. Там они могли работать и получать образование в вечерних учреждениях образования. Так моя мама вечером училась в пединституте. В 1942 г. после 3 курса ее направили под Елици, в Пингишу учителем русского языка и литературы, пединститут она заканчивала заочно.
В Пингишу она увезла отца, который от голода почти совсем не мог ходить.
В 1944 году из Сибири, из госпиталя, на костылях вернулся в Пингишу инвалидом мой папа, Данилов Василий Семенович. Он был ранен под Ленинградом, на Невской Дубровке, осколком снаряда оторвало большую часть стопы. Рана не заживала, ногу хотели ампутировать выше, отец не разрешил, и его выписали с не зарастающей полностью всю его жизнь раной. Струп, причиняющий боль, он срезал бритвой, и струп нарастал снова. Мои родители встретились не «вечеринке», полюбили друг друга, в 1946 году поженились. Жили в доме матери моего папы, школа была за озером и рекой Пингишей, поэтому решили купить дом у жены погибшего на войне хозяина. У дедушки были деньги, сбережения и посланные детьми (пенсии ему государство не давало), он дал маме денег на дом. Дом был не достроен, деду пришлось делать все внутренние работы, мебель.​ Дед вместе с папой построил баню, колодец, которыми пользовалась вся деревня много лет. Мама работала в школе, здоровье у нее было плохое. Сказалось голодное детство, тяжелая юность, жизнь в военном Архангельске. Она рожала 2 двойни, в 1947 и в 1950 г., декретных отпусков не было, очень трудно было добираться до школы. Отец, хромой, стал рыбаком и охотником, надолго, недели на 2 уходил в тайгу, на озера, сдавал рыбу в магазин, пушнину – государству, кормил семью.
Братик мой умер, мне было 3 года, когда переехали от бабушки в новый дом.
Деду, 72-летнему, пришлось нянчиться с двумя трехмесячными девочками, одна из которых была названа Еленой в честь его жены и была его любимой внучкой. К сожалению, девочка вскоре умерла, говорили, что дед перекормил. Да еще я постоянно просила внимания, привыкла к этому у бабушки. Тогда мама принесла из школы букварь, дедушка научил меня читать, и с тех пор и до сих пор меня трудно оторвать от книги. Но читать было нечего, и на чердаке я нашла старенький, без обложки, двухтомник Пушкина, вероятно оставшийся от старых хозяев.
Читать мне уже запрещали, боясь за мое зрение, да и по дому всегда находились у меня дела, нужно было помогать маме, смотреть за младшей, но я убегала на чердак, стелила на опилки старые газеты и, лежа, самостоятельно стараясь понять смысл неясных мне слов, так и росла «на Пушкине», и еще в начальных классах мама заставляла меня проверять тетрадки пятиклассников. Груды тетрадей она приносила вечерами из школы.
Когда подросла младшая сестра, и решено было, что я могу за ней присматривать в мамино отсутствие, дед, изрядно подуставший от обязанностей няньки, перебрался на житьё в другую деревню, которая была за рекой, недалеко от леса. Он снял комнату на втором этаже, а на первом жила старушка, хозяйка дома с пятью маленькими внучатами, мать которых, ее дочь, работала на лесопункте и лишь изредка появлялась, навещая детей, с деньгами и продуктами на их пропитание. В деревне этой почти не было мужчин – погибли на войне, вдовы одни растили детей. Все были рады появлению в деревне моего дедушки. Он никому не отказывал в помощи, что-то чинил, ремонтировал, ловил в лесу силками дичь и давал в обмен на молоко, помогал советом. Старшая внучка хозяйки дома до сих пор вспоминает его как родного. Деда любили, уважали, звали по имени-отчеству. Было ему тогда уже за семьдесят. Дед часто ходил в лес, который очень любил, собирал ягоды, носил на продажу, а потом приходил к нам, купив гостинцы. Мы тоже часто навещали его, приносили мамину выпечку, рыбу из папиного улова. Зимой ходили к нему напрямик по тропинке, на которой он ставил вешки из ивовых веток, через поле, луг, через замерзшую реку. Придя, грелись на русской печке, пили чай, обязательно приносили и читали газеты. Дед с удовольствием слушал речи Хрущева, а потом приносил церковные книги, старые, с картинками. Мы читали их деду и знакомились с православной верой. Из окон дедовой комнатки за озером у леса виден был бабушкин дом. Навестив деда, мы с сестрой бежали по санной дороге к бабушке.
Бабушка держала корову, сеяла ячмень на участке возле дома. Зерно запаривала корове, пекла из ячменной муки, делала творог, масло, сметану, помогала нашей семье и мы тоже помогали ей, чем могли. Дед тоже ходил к ней в гости.
Когда мне было 12 лет, а сестре – 9, умерла наша мама. Папа уходил в лес на охоту, на рыбалку. Дедушка часто навещал нас, помогал, чем мог, но часто мы оставались одни. Утром я топила печь, варила еду, доила и кормила коз и кур, отправляла в школу сестру, заплетя ей косички, а сама в школу опаздывала. Соседи боялись, что может случиться пожар. Папин друг познакомил его со своей двоюродной сестрой, справили скромную свадьбу, и через год после маминой смерти у нас появилась сестричка, которую назвали Леной. Дед приходил к нам по-прежнему, нянчился с девочкой, вспоминая свою любимую, дорогую ему по-прежнему, единственную в его жизни, бабушку Елену.
Дети его жили в разных местах нашей страны, писали ему постоянно, слали деньги, посылки, иногда приезжали, звали его к себе.
Деду было 85 лет, когда он решил доживать остаток дней со своими детьми. Я к тому времени уехала из деревни, жила в общежитии, училась в техникуме. Дедушка написал мне прощальное письмо, наказывал хорошо учиться, достойно вести себя. Сначала он поехал к тете Симе в Устьваенгу на Двине. У нее было четверо детей (Леонид, Ангелина, Елена, Александр – дети тёти Симы), работала она учительницей. Навестив семью дочери и попрощавшись с ними, поехал к сыну Дмитрию в Воркуту, жил у него, потом поехал к дяде Коле в Донецк, где тот работал главным инженером на шахте. Дядя Коля много учился, имел высшее военное и техническое образование, был участником партийных съездов, в т.ч. ХХ съезда, о котором, помню, он рассказывал у нас в гостях, работал за границей – в Монголии, Чехословакии, в Польше, имел множество наград за войну и за труд.
У дяди Коли было 2 дочери, Света и Валя. Он несколько раз приезжал к нам с женой, ездил на родину, рассказывал о ней деду.
У дяди Коли деду не понравилось – не было печки, и он поехал в 1972 г. в 93 года к старшей дочери, тете Нюре в г. Лубны Полтавской области. Тетя Нюра с мужем жила в половине небольшого домика, квартира была небольшая, однокомнатная, но печка была, и дед остался доживать у дочери. Дочь тети Нюры, Людмила, работала на БАМе, сын Герман жил с семьей в Литве. Деду было хорошо и спокойно. Умер он в 1975 году, 96 лет, в небольшом садике возле дома, сидя на скамейке под яблоней, как будто уснул.
Старший сын его, Иван, погиб на войне.
Дмитрий работал в Коми АССР, на пенсии с женой переехал в Лубны, купив квартиру.
Тетя Шура с мужем работала инженером в Магадане, они вырастили двух дочерей – Ларису и Ирину, на пенсии жили в Орджоникидзе. У меня сохранились ее письма, добрые, душевные.
Дед тосковал по родине, по своему родному дому. На груди, кроме креста, он носил на шнурке мешочек с землей, взятой от своего дома.
- Когда совсем тяжело станет, я возьму и пожую немного землицы, легче станет, - говорил он. Реабилитировали деда где-то в шестидесятых годах, тетя Сима Мошарева, младшая дочь, хлопотала. Где-то в девяностых сын младшей дочери Александр пытался вернуть дедовский дом, но не получилось – там еще жили люди.
Помню, как ходили с дедушкой в лес. Он знал ягодные места, водил нас за морошкой, черникой, шел всегда впереди, срубая маленьким топориком ветки, чтобы не мешали ходить по тропинке. Когда заготовляли веники для коз, он не рубил осинки. Я залезала на деревце до верхушки и своей тяжестью наклоняла деревце, а дедушка ломал ветки, связывал веники и оставлял сохнуть на суку, чтобы легче было нести домой. На большой телеге, сделанной дедом, всегда перевозили что-нибудь тяжелое, впрягаясь в нее, например, возили от реки ушаты с папиной рыбой. Ему не полагалось ничего – ни пенсия, ни земельный участок. Осенью он перекапывал убранное​ картофельное поле, найденного картофеля хватало ему на пропитание. Обязательно помогал нам садить и убирать наш огород. Папа был благодарен ему за то, что он многому научи его, в 7 лет оставшегося без отца (дедушку Семена убило срубленным при расчистке земельного участка деревом).
Дедушка не пил, не курил, никогда мы не слышали от него грубых, бранных слов, ругани.
Я смотрю на его фотографию: высокий лоб, добрая улыбка, большие, натруженные руки. И чем-то похожая на него бабушка Елена в темном, длинном, с красивым воротником и манжетами платье на фотографии от 17 февраля 1925 года рядом с дочерью Нюрой и сыном Колей…
Я запомнила людей старшего поколения добрыми, умными, трудолюбивыми, хорошо воспитанными, высоконравственными, порядочными, с честью пережившими все трудности и испытания жизни, вырастившими детей хорошими людьми. Они несли в мир помощь, добро, свет своего разума, хранили и передавали детям святую православную веру, никому не причиняя зла.
Сколько потеряла Россия, притесняя и уничтожая этих людей, сколько горя пришлось пережить их потомкам… Вечный им покой и вечная память! Как мне с сестрой не хватало мамы, нашим детям – бабушки…
В 1992 году я с 12-летним сыном и десятилетней дочерью в отпуске поехала к тете Нюре. Встретили нас при выходе из поезда тетя Нюра и дядя Коля. Мы ходили с ними на кладбище в Лубнах на могилку к дедушке. Дядя Коля уехал, а мы жили там недели две, ходили рано утром на рынок, пройдя через огромный парк, купались в реке Суле, загорали, рвали груши с деревьев в парке, собирали под деревьями абрикосы прямо на улице возле тетиного дома.
И до сих пор жалею, что мало говорила с тетей Нюрой о своих родных, всё что-то мешало, и не думалось о том, что это наша последняя встреча. И родители, постоянно занятые повседневными делами, редко говорили о прошлом. Тяжелые это были воспоминания. Пишу сейчас о том, что осталось в моей памяти. Ведь когда-нибудь моя внучка будет жалеть о том, что мало говорила со мной о моих родных, память о которых так быстро стирает время. А как хотелось бы увидеть их снова, сказать самые лучшие слова о любви к ним, о благодарности за все, что видела от них, обнять, расцеловать их, самых любимых, дорогих, лучших на свете людей, вечно живых в моей памяти, попросить прощения за то, что, может быть, была когда-то невнимательна по отношению к ним, чем-то огорчила, хотя, помню, нас с сестрой односельчане ставили в пример своим детям.
На фото: 1. Дом Оскорбина Алексея Петровича.
2. Алексей Петрович с дочерью Даниловой Марией, ее мужем Василием, их дочерью Ольгой и матерью Василия Павлой Ефимовной.
3. Алексей Петрович с дочерью Даниловой Марией, ее мужем Василием, их дочерьми и матерью Василия Павлой Ефимовной.
4. Супруга Оскорбина Алексея Петровича Елена Александровна с детьми Анной и Николаем.

ivn_vk написал:

[q]

крестьянина Кирила .......

[/q]

Векшинова ?

ivn_vk написал:

[q]

Читаю как:
у Ивана жена Дарья
взятая в Заводской(Зеленецкой)? волости дочь
крестьянина Кирила ........
у них сын

[/q]

По-моему, написано всё-таки "Оквадской волости"...

Stas1960 написал:

[q]

ivn_vk написал:

[q]

Читаю как:
у Ивана жена Дарья
взятая в Заводской(Зеленецкой)? волости дочь
крестьянина Кирила ........
у них сын

[/q]

По-моему, написано всё-таки "Оквадской волости"...

[/q]

Да. Читается: Оквадской. В Усть Выми до 1710 года было семейство Пасынковых. Фамилию семья получила от Гришки Афанасьева который был пасынком у Сысоейки Григорьева. Дальше не прослеживала.