Не генеалогией единой

X

— А сзади мы имеем румынского шпиона, — Прядкин огладил себя по груди, где вскорости должны были занять свое законное место штык и молот под знаменем, обрамленным дубовыми ветками.
— Не больно похож он на румына, — недоверчиво покачал головой Парасюк. - На румына наш Сталснис больше смахивает, хоть он и бывший латышский стрелок по факту биографии.
— Отвечаю по фактам, — назидательно произнес комиссар, потрясая документом. — Факт первый. Пингвин. Много вы у нас пингвинов наблюдали? А в Румынии их, как куриц. Под каждым кустом. Факт второй. Долорем ипсум.

— Какой ипсум? — с хрипотцой, словно ему не хватала воздуха переспросил Сталснис.
— Долорем. Или лорем, тут на сгибе затерто. И ведь как расстарался военспец. Почерк, как на мандате.

— Мой это ипсум, то есть, почерк, — упавшим голосом сказал побледневший писарь.

Два вторых обозных номера, как по команде, сделали шаг назад. Гендель замахал руками, отгоняя от себя образовавшуюся между ним и Сталснисом пустоту.

Марсельеза покинула строй, просеменила к внезапно осевшему Прядкину и, просунув голову между ног комиссара, с опаской посмотрела на Сталсниса.

— Пригрели на груди румынского пингвина, — Парасюк, с лопатой наперевес, ждал распоряжений комиссара.
— Сдать оружие, гражданин! — закричал посыльный, наставив перочинный ножик на писаря.

Сталснис покопался в карманах галифе, достал перевязанный суровой ниткой бумажный сверток с директивами и протянул его Николаю.

— Сапоги сымай, — скомандовал золотарь, поигрывая шанцевым инструментом.
— Сначала допросить надо, пока он не опомнился, — запричитал с дерева Гендель. - Товарищ комиссар, Вы языки знаете.

Прядкин, верхом на Марсельезе, рванул ворот гимнастерки, глотая воздух.

— Ворбиць руса? — прохрипел комиссар, вспомнив тревожную бессарабскую молодость.

— Мин белмим, — машинально ответил Сталснис, бивший колчаковцев на подступах к Казани. — Братцы, ошибка вышла! Свой я! — Писарь рванулся к комиссару.

Марсельеза высвободилась из-под Прядкина и галопом метнулась к дереву, ища защиты у Генделя.

— Расстреляю, ...! — рыкнул комиссар, употребив для убедительности пару слов из классиков.
— Он, гад, к бочке доступ имел, — охнул Парасюк. — Настроения среди бойцов по ней вынюхивал.

Николай схватился за карман френча, где была припрятана заветная страница из дамского журнала.

— И Марсельезой брезговал. С душком, говорит, — внес свою лепту Гендель.
— Сейчас их благородие нам во всем признается, — засучил рукава Парасюк. — Пингвин — та же кошка, только не мяукает.

В тройку по делу бывшего тылвоенспеца Сталсниса вошли Парасюк, Николай и Гендель.

— Пусть скажет последнее слово, — начал свою обвинительную речь Парасюк. — Нечего рассиживаться, обед скоро. Паек врага предлагаю разделить между членами трибунала. У меня все.

— Имущество конфисковать и передать на нужды обоза, — поддержал золотаря Николай.

— Гражданин Сталснис, Вы раскаиваетесь? — спросил Гендель, промакивая покрасневшие глаза изъятым у писаря вещественным доказательством.

— Что ты сообщил своим хозяевам в последнем донесении? — брезгливо процедил Прядкин.

— Я, я, я не писал, — заикаясь, ответил Сталснис. — Я для обоза, для журнала, для билютеня, я почерк тренировал, умные мысли. Клянусь директивой товарища... Горячо любимым обозом клянусь. — поправился писарь.

— Кто нашептал тебе эти мысли, паскуда?! — задохнулся от ярости комиссар.

— Ко-ко-респондент Ко-ко-робейников. Бло-блокнотик свой дал переписать, — освобождаясь от груза выдавил Сталснис. — "Изречения замечательных людей на каждый день". На тот день как раз ипсум с пингвином выпали. А бумажку он потом забрал, как будто для проверки.

— И-у-да!!! — страшным голосом закричал Прядкин, запрокинув голову.

"Да, да, да", — повторило эхо откуда-то сверху, обдав комиссара жаркой волной.
"Да, да", — передала по эстафете обозная бочка, обращаясь к дереву.
"Мее", — подхватила Марсельеза и растворилась в близлежащей рощице среди белых березок.

По обозу была объявлена боевая тревога. Комиссар, взяв себя в руки, вернулся к исполнению служебных обязаностей.

— Ставлю задачу личному составу. Первое. Корреспондента...

— Изловить и доставить для допроса, — перехватил инициативу золотарь.
– Предварительно конфисковав имущество, — согласился посыльный.
— Прошу взамен меня включить в состав тройки невинно пострадавшего Сталсниса, — поднял руку Гендель. — Мне на наблюдательный пост надо.

— Корреспондента, как пока ничего не подозревающего, вежливо попросить провести лекцию на тему... — Прядкин задумался. — На тему "Смычка обоза и культуры". Скажем, на завтра, после бани. Второе. Привести себя в порядок, на лекции демонстрировать доброжелательность и радушие. Парасюк, это тебя касается.
— А что я? Я каждому человечку рад, — оскалился золотарь.

— Я в баню не иду, — закончил комиссар. — На мне список наводящих вопросов для выявления подноготной Коробейникова. Отбой по расписанию.

Обоз спал. Из рощицы показалась козья мордочка. Обнюхав воздух и не обнаружив ничего подозрительного, Марсельеза прокраласаь в расположение, прошлась вдоль спящих бойцов и, по-кошачьи подогнув под себя передние ноги, улеглась рядом с Генделем.

Конец этой части.
Неплохие, в целом, ребята.
Революционный вопрос и поиск врагов их испортил.
Ву ме компрене.

Летним утром, недалеко от Нотр-Дам, еще сонные, но от этого не менее опасные парижские гопники обокрали добропорядочного зеваку.
Зевакой был я. Обобран я был изящно и, если бы не природная русская подозрительность, обостренная пребыванием в краю партнеров, плакали бы мои, вернее, условные единицы условного противника, до того безмятежно пребывающие в кармане моей рубашки.
По сравнению с Капиталом Маркса, мой капитал, сложенный на манер matriochka russе, а именно: маленькую купюру в пять евро нежно покрывал десятиевровый денежный знак, обернутый, в свою очередь, для надежности в двадцатиевровую броню; был сущей безделицей.
В таком виде, то есть, с некоторой припухлостью в районе, где у парижанок находится грудь, я безмятежно взирал на творение великих, но неизвестных мне зодчих, не подозревая, что на мою грудь не без интереса пялятся любители менее изящных форм.
— Пардон, мсье, как нам..., — прощебетало что-то внизу, тыкая в мое лицо картой Парижа. Что-то состояло из двух юных туристок, со стоящим в шаговой доступности довеском брутального вида.
Как им, я был абсолютно без понятия, что и обозначил слегка разведенными в стороны руками. Жест, понятный даже парижанам, был, однако, воспринят как готовность поводить пальцем по карте с последующей подробной словесной инструкцией как и куда. Для моего удобства карту расположили в непосредственной близости от моей головы, из которой и ожидалось сакраментальное "маршрут построен".
"Нежные у девушки пальчики", — почему-то подумал я, почувствовав легкое прикосновение к груди.
"И быстрые", — пришла еще одна мысль. Третья, не успевшая оформиться, состояла уже не из изящного парижского лексикона, а из сермяжного русского моветона. Моветон, слетевший с моих непорочных до того губ, унесся вслед юным прелестницам и моей, видимо, уже бывшей матрешке.
Простые русские слова крутой горкой скользнули по парижскому воздуху, вспыхнули бенгальским огоньком и, рассыпавшись как конфетти, нехотя осели на неродную им землю, задев брутального довеска, зачарочаванно вслушивающегося в незнакомую, но такую понятную всем мелодию.
— You are crazy, — переходя, на дипломатический язык, сказал парижский фраер, насильно расположившийся рядом со мной на скамейке.

Антон Павлович Чехов

Жалобная книга

«Находясь под свежим впечатлением возмутительного поступка... (зачеркнуто). Проезжая через эту станцию, я был возмущен до глубины души следующим... (зачеркнуто). На моих глазах произошло следующее возмутительное происшествие, рисующее яркими красками наши железнодорожные порядки... (далее всё зачеркнуто, кроме подписи).»

vyach23 написал:

[q]

Беременели и рожали, рожали и беременели.
...
Грехи наши тяжкие.

[/q]

Интересные эксперименты проводил один теннессиец .
https://cameralabs.org/10810-e...hinym-adom
В раю-то особо и не рожается