Занкевичи и породненые с ними

Генеалогическое древо рода БАЛК см.

https://forum.vgd.ru/1142/107938/10.htm?a=stdforum_view&o=

Продолжение
Деятельность военных атташе всегда оказывалась в особенно нелегком положении: они находились под неустанным присмотром контрразведки страны пребывания. Вот оценки деятельности работы М.И.Занкевича современными историкамиэ

"Верно подмечают в своей книге: «Не подлежит оглашению» Евгений Сергеев и Артем Улунян: «Что касается деятельности русских военных агентов в Австро-Венгрии, то их значение для разведывательной и аналитической деятельности Главного управления Генерального штаба трудно переоценить. Работа двух из них — полковника М. К. Марченко и сменившего его на этом посту полковника М. И. Занкевича была настолько активна, что местные контрразведывательные органы пытались вынудить их покинуть страну, используя дипломатические каналы. В конечном счете оба военных агента были выдворены из империи. Однако им удалось создать широкую сеть нелегальных агентов, включая высокопоставленных австро-венгерских военных и гражданских чиновников…»
В 1900 году Михаилу Ипполитовичу предложили скромную должность в разведке — младшего делопроизводителя канцелярии Военно-ученого комитета. Он согласился, и с тех пор его жизнь была связана с военной разведкой.
В 1903 году Занкевич едет в зарубежную командировку — помощником военного агента в Вену. Через два года становится военным агентом в Румынии, а в 1910-м — в Австро-Венгрии.

Если говорить о работе военного агента по сбору военно-политической информации об Австро-Венгрии, то дел у Марченко было невпроворот. Достаточно привести слова 2-го обер-квартирмейстера генерала Борисова в письме к полковнику Марченко в ноябре 1908 года, чтобы понять всю степень тревоги Генерального штаба. «Мы здесь деятельно готовимся к войне с Австрией», — сообщил Борисов. И обер-квартирмейстера можно было понять. Князь Фердинанд и правящие круги Болгарии активно отходили от России. Сам же Марченко сообщил в Петербург о секретных переговорах министра иностранных дел Австро-Венгрии по заключению конвенции между Веной и Турцией, Болгарией, Грецией и Румынией.Занкевич был переведен в Вену, на смену скомпрометированному и отозванному М.К.Марченко.
«Взамен Марченко, — писал в своей книге «Разведка и контрразведка» Макс Ронге, — мы получили столь же опасного руководителя русской агентуры в лице полковника Занкевича».
Ко времени прибытия Михаила Ипполитовича в Вену в октябре 1910 года обстановка в Австро-Венгрии представлялась российскому Генштабу как лихорадочная подготовка к войне. Во всяком случае, так охарактеризовал ее предшественник Занкевича полковник Марченко за три месяца до своего отъезда.
Возможно, в этой оценке и было некоторое преувеличение, но оно объяснялось тем, что в предвоенные 1911–1914 годы основное внимание уделялось Германии, Балканским странам и в первую очередь Австро-Венгрии.
Интересно проследить деятельность военных агентов в Болгарии, Черногории, Сербии, Турции и, разумеется, в Австро-Венгрии в короткий, но напряженный отрезок времени — две последние недели сентября 1912 года. Эти недели обусловлены для России, как определяют некоторые историки, «синдромом скорой войны».
Но что, собственно, произошло в эти, казалось бы, ничем не примечательные недели? Только то, что у военной разведки России была достоверная информация о неизбежном военном конфликте на Балканах, когда малые страны региона готовы были выступать против турок.
Возникает, естественно, главный вопрос — когда начнется война и кто ударит первым.
Первым на него ответил военный агент в Черногории генерал-майор Николай Потапов. Он считал, что боевые действия начнутся 1 октября 1912 года, и раскрыл предполагаемый план действий антитурецкой коалиции. Письмо его было направлено в отдел генерал-квартирмейстера 15 сентября.
На следующий день, 16-го, туда же поступает донесение военного агента в Турции генерал-майора Ивана Хольмсена. У Ивана Алексеевича совершенно противоположное мнение. Он считает, что сосредоточение и наращивание воинских частей на некоторых участках турецко-болгарской границы оказывают «успокаивающее влияние на умы болгарского королевства».
17 сентября генерал-майор Николай Потапов сообщает в Петербург: в течение недели ожидается общая мобилизация четырех балканских государств.
19 сентября военный агент в Болгарии полковник Георгий Романовский доносит в Генштаб: «Болгария ни при каких условиях не остановится, для нее теперь отступления нет…»
В тот же день из Австро-Венгрии от военного агента полковника Михаила Занкевича приходит сообщение, в котором он утверждает о возможности принятия Веной решения занять Санджак в случае вступления в него сербов.
20 сентября военный агент в Сербии полковник Виктор Артамонов подтверждает информацию Занкевича о том, что возможность столкновения сербов и австрийцев в Санджаке не исключается.
Практически каждый день получая такие сообщения, офицеры генерал-квартирмейстерства в Петербурге в растерянности: военные агенты в Черногории, Болгарии, Румынии, Сербии высказывают одну точку зрения, агент в Османской империи — другую. В штаб-квартире военной разведки нарастает напряжение — руководству империи необходимо изложить целостную картину развития событий на Балканах. Но как ее изложить при таком разнообразии мнений?
Следует признать, что зарубежные силы военной разведки — военные агенты — не смогли до конца «вскрыть» намерения противоборствующих сторон. Первой в войну вступила Черногория 9 октября 1912 года, следом за ней — Болгария, Греция, Сербия. Однако в то же время надо признать, что стратегическая информация, предоставляемая в отдел генерал-квартирмейстера, была верной — предупреждения о скором начале войны соответствовали действительности, как, впрочем, и состав противоборствующих сил.
На мой взгляд, добывающие службы (военные агенты) в данной ситуации сработали достаточно продуктивно. Но обрабатывающие органы генерал-квартирмейстера еще не были столь профессиональны, чтобы на основании разнообразной, а порой и весьма противоречивой информации выработать точный, безошибочный прогноз. За них это пытались сделать сами военные агенты, но, увы, они могли опираться только на данные своей агентуры в конкретной стране. Общую картину из мозаики агентских разведсведений под силу было сложить только офицерам-аналитикам отдела генерал-квартирмейстера. Но они ее не сложили. Почему? Это тема большого отдельного разговора.
А мы вернемся к фигуре военного агента в Австро— Венгрии Михаила Занкевича. Как понятно из приведенных ранее фактов и документов, Михаил Ипполитович активно участвовал в сборе разведсведений военно-стратегического характера. Однако он так же умело добывал информацию непосредственно по вооруженным силам страны пребывания.
Из его материалов, донесений, справок делопроизводители отдела генерал-квартирмейстера составили сборник «Вооруженные силы Австро-Венгрии».
Тот же Макс Ронге в уже названной работе «Разведка и контрразведка» раскрывает секрет провала агентов Занкевича — братьев Чедомила и Александра Яндричи. В эту агентурную группу входили также Артур Итцикуш, Юлиус Петрич, Флориан Линднер. Их выследили контрразведчики и венское полицейское управление.
Ронге признает, что «Занкевич… в качестве трофеев увез с собой в Россию агентурные донесения обоих Яндричей и прочих упоминаемых лиц, а также многое другое».
Право же, Макс Ронге знал, что говорил: в ту пору он был одним из руководителей контрразведки.
А завершить рассказ о Михаиле Ипполитовиче хотелось бы словами российского посла в Вене Николая Гирса: «О заслугах полковника Михаила Занкевича как военного я, конечно, судить не берусь: они могут быть справедливо оценены лишь его военным начальством. Я бы не исполнил долга совести, если бы не просил вашего высокопревосходительства при случае засвидетельствовать последнему о высоком мнении, которое я имею и продолжаю иметь о редких умственных и душевных качествах полковника Занкевича и об искреннем моем сожалении по поводу его ухода».
Дипломаты в погонах.
М.Е.Болтунов
Кучково поле. 2011.

"Военный агент в Вене Генерального штаба полковник Занкевич. Прибыв в Вену в конце 1910 года, он, ознакомившись с состоянием дел, доносил генерал-квартирмейстеру, что для получения необходимых сведений о военных приготовлениях Австро-Венгрии следует «прибегнуть к содействию негласной разведки». «Считаю нужным доложить, — указывал Занкевич, — что подвергаюсь опасности быть скомпрометированным». Среди иностранцев, привлеченных им к сотрудничеству с русской военной разведкой, был чех Яндрич, который «доставил ряд документальных сведений из не подлежащих оглашению учебников, принятых в австро-венгерской академии Генерального штаба» а также «курс военной географии (пограничный район Австро-Венгрии и России); организационные сведения по австро-венгерской армии (устройство артиллерии и снабжение ее огнестрельными припасами); средства связи; санитарная и ветеринарная служба...» Деятельность Занкевича на должности военного агента в Австро-Венгрии в первой половине 1913 года была высоко оценена в Особом делопроизводстве Отдела генерал-квартирмейстера ГУ ГШ. Отмечалось, что «работа его вообще, а во время балканского кризиса в особенности, при значительной производительности отличалась добросовестностью и аккуратностью. Сведения о военных приготовлениях австрийцев были настолько полны, что обрисовывали последние вполне определенно... Такой же обстоятельностью отличались и те многочисленные статьи, которые послужили главным основанием для составления изданных делопроизводством 1-й и 2-й частей сборника «Вооруженные силы Австро-Венгрии». Кроме того, полковник Занкевич оказывал делопроизводствряд очень полезных услуг по выписке и доставлению разных карт изданий, частью даже не подлежащих оглашению; им же вполне успешно выполнялись также все поручения главных управлений Военного министерства по сношению с лицами, предлагающими свои изобретения... » «В общем, — делался вывод, — полковник Занкевич представлял собой тип образцового военного агента»

Алексеев М.А. По ту сторону фронта. Военная разведка России накануне Первой мировой войны
Родина. 1994. №8. С.82-87.

Глава Особого делопроизводства О. К. Энкель писал М.И.Занкевичу в частном письме «Мы все здесь восхищаемся Вашей деятельностью, объемом, содержательностью и объективным тоном Ваших донесений, благодаря которым картина австрийской подготовки нам совершенно ясна».

Начальник агентурного отделения разведывательного бюро австрийского Генштаба Макс Ронге в своей книге «Разведка и контрразведка» писал: «Занкевич проявил неприятную любознательность, появлялся два-три раза в неделю с бюро дежурного генерала военного министерства и задавал больше вопросов, чем все прочие военные агенты вместе взятые. На маневрах он вел себя настолько вызывающе, что его пришлось ввести в границы. К военным учреждениям он подходил под предлог» дачи заказов. Он являлся на военные заводы с целью узнать их производственные мощности. Он был хитер и скоро заметил, что за его жильем установлен надзор. Потребовалось много времени, прежде чем удалось установить методы его работы.»

Известный специалист по истории шпионажа Р. У. Роуан писал о нём: «Полковник Занкевич, русский военный атташе в Вене, был популярный офицер и любимец общества, но его изобличили в подкупах и шпионстве. Прямого повода к аресту полковника найти не удалось. Тогда на одном из балов австрийский император Франц-Иосиф намеренно оскорбил его обидной неучтивостью. Занкевич понял это как намёк на то, что он разоблачён, и в течение недели устроил так, что его отозвали».
17 апреля 1913 в газетах было опубликовано о дипломатическом скандале. В публикациях говорилось, что военный атташе Русского посольства в спешке покинул Вену прошлой ночью не побывав на аудиенции у Императора, как это положено по этикету. Далее сообщалось, что полковник Занкевич часто навещал квартиру двух братьев лейтенанта австрийской армии Зедомила Яндрича и господина Александра Яндрича , артиста, которые были арестованы за шпионаж. Эти два брата серба родились в Боснии. Их стала подозревать полиция, поскольку они жили не по средствам и держали дом открытым. В конце концов полиция уведомила Военное Министерство и их квартира подверглась обыску. Молодые люди пытались уничтожить некоторые документы, но были арестованы. В квартире были обнаружены и карты, приготовленные к отправке, а также большие суммы денег, полученные от агентов в Варшаве (Русская Польша), Будапеште (столица Венгории) и Париже. Квартира остается под наблюдением и сообщается, что несколько арестов будет произведено в ближайшее время. Дело осложняется тем, что лейтенант Яндрич друг сына генерала Конрада фон Гоцендорфа, начальника генерального штаба. Он занимает необычно конфиденциальную позицию в военной школе и имел доступ к самым секретным документам»

Начиная с марта 1913 г., группа контрразведки генштаба, венское полицейское управление и командование военной школы следили за братьями Яндрич, из которых один, а именно Чедомил, был обер-лейтенантом и слушателем военной школы, другой же, Александр — бывший лейтенант. Одновременно возникли подозрения против лейтенанта Якоба. Наши наблюдатели установили, что в квартире окружного фельдфебеля в отставке Артура Итцкуша появляется полковник Занкевич. После третьего посещения им Итцкуша, против последнего было начато следствие. В начале апреля уже не было больше сомнений в том, что все эти нити вели к Занкевичу, сумевшему завлечь в свои сети также и отставного полицейского агента Юлиуса Петрича и железнодорожного служащего Флориана Линднера. Лица, замешанные в шпионаже, были арестованы, и мне было приказано сообщить об этом министру иностранных дел. Граф Берхтольд от изумления «превратился в соляной столб», и когда я кончил свой доклад, он долго молчал.

Занкевич поступил подобно своему предшественнику. В качестве трофеев он увез с собой в Россию агентурные донесения обоих Яндрич и прочих упомянутых лиц, а также многое другое». https://roman-rostovcev.livejournal.com/214088.html
Делопроизводство ГУГШ в заключении о работе Михаила Ипполитовича за 1912–1913 годы подводило такой итог: "В общем, полковник Занкевич представляет собой тип образцового военного агента"

Использованы следующие источники:
Oamaru Mail V.38. Is.11959. 17 June 1913 p.1
Цит. по: Болтунов М. Разведка «под крышей». Из истории спецслужбы. https://books.profilib.org/cht...hby-31.php
140 лет со дня рождения известного военного дипломата, генерал-майора Генерального штаба царской России М.И. Занкевича. 17 сентября 2012
Алексеев М.А. По ту сторону фронта. Военная разведка России накануне Первой мировой войны
Родина. 1994. №8. С.82-87.
РГВА. Ф. 37967. Оп. 2. Ед. хр. 11. Л. 25. О.К. Энкель — М. И. Занкевичу. 29 ноября 1912 г. № 1208 . Каширин В.Б. Дозорные на Балканах с.160.
Авдеев В.А., Карпов В.Н. Секретная миссия в Париже Граф Игнатьев против немецкой разведки в 1915-1917 гг.

Фотография Ксения Занкевич - жена М.И. Занкевича

Продолжение

14 января 1915 года произведен в генерал-майоры «за отличия в делах против неприятеля». На 6 марта 1915 года — командующий 146-м пехотным Царицынским полком,
28 мая 1915 года — командир бригады 37-й пехотной дивизии.
22 августа 1915 года назначен командиром лейб-гвардии Павловского полка, в котором отбывал цензовое командование ротой (1901—1902).
20 мая 1916 года — начальником штаба 2-й гвардейской пехотной дивизии.
11 июля 1916 года назначен и.д. генерал-квартирмейстера Генерального штаба (ГУГШ)
14 января 1917 года временно, в связи с болезнью генерала Аверьянова, исполнял обязанности начальника Генерального штаба.
После 3 часов дня 27 февраля 1917 года был назначен начальником войсковой охраны Петрограда вместо заболевшего полковника В.И.Павленкова.

ФРАНЦИЯ
Представитель Ставки Верховного Главнокомандующего и Временного правительства во Франции.

10 мая Занкевич выехал из Петрограда и 3 июня прибыл в Париж и вступил в должность, сменив Федора Федоровича Палицына в начальный этап Куртинского кризиса. Здесь надо отметить, что Палицын был крайне обижен своей отставкой и дал очень неприглядные характеристики новым назначенцам в том числе и Занкевичу. По словам современников, к моменту отставки Палицына , он не только не пользовался никаким влиянием среди солдат, но последние открыто выступали против него.
10/23-го мая 1917 года генерал Ф. Ф. Палицын получил телеграмму из Петрограда: «Вх. №111, №3533. От Ген. Деникина, 10-го мая 1917 г. Генерал Занкевич выехал 27 апреля (10 мая) и ближайшие дни должен прибыть. Не найдете ли более удобным воспользоваться лечением после приезда Занкевича. Деникин».
РГВИА, ф. 15234, оп. 1, д. 30, л. 44 об.

Одновременно Занкевич в июле 1917 — декабре 1918 года замещал военного агента графа Игнатьева.
3 июня Занкевичем был объявлен приказ №1 по русским войскам во Франции.
"§1. Указом Временного Правительства я назначен Представителем Временного Правительства при Главной Квартире Французских Армий и сего числа вступил в исполнение своих обязанностей, пользуясь в отношении русских войск, находящихся на Французском фронте, правами Командующего Армией. «§2. 1 и 3 Особые бригады сводятся в первую Особую пехотную дивизию. Временно и. о. начальника дивизии назначаю Генерал-майора Лохвицкого. Командиром 1-й бригады назначаю командира 1-го Особого полка полковника Котовича. Командиром 2-й бригады назначаю командира 5-го Особого пехотного полка полковника Нарбута».
РГВИА, ф. 15234, оп. 1, д. 19.

Весной 1917 года французская армия начала масштабное наступление на немецкие позиции. В этом наступлении, названном по имени командующего французской армией генерала Робера Нивеля «наступлением Нивеля», войска Франции несли огромные потери – французская армия потеряла более 180 тысяч человек. Естественно, очень сильно «бойня Нивеля» потрепала и русские бригады. Примерно 4500 человек потеряли 1-я и 3-я особые пехотные бригады российской армии во время «наступления Нивеля». В итоге русские бригады отвели на отдых и переформирование в военный лагерь Ла-Куртин в районе Лиможа. Там, в Ла-Куртине, две бригады были слиты в 1-ю особую пехотную дивизию. Командиром дивизии назначили генерал-майора Николая Лохвицкого.
Воспоминания коменданта русской базы на юге Франции в Тулоне подполковника Георгия Александровича Танастшерна, служившего во Франции в 1917 году.
«Известие о революции в России было получено в период оживленных боев на французском фронте, когда русская дивизия особенно отличилась своими доблестными действиями при взятии дер. Курси и тем вызвала всеобщее восхищение французов… Дивизия… после боев отведена для отдыха и пополнения в лагерь Куртин, стала распропагандироваться русскими революционными идеями и дисциплина начала в ней падать. По настоянию солдат был устроен первомайский парад. Против присутствовавшего на параде генерала Палицына уже раздавались из строя неодобрительные окрики и свистки. Примерно в июне, при попытке отправить дивизию снова на фронт, она отказалась туда следовать.
После революции представителем русских войск во Франции от Временного правительства был назначен генерал Занкевич. С его приездом совпал ряд требований солдат. Сначала о проведении в жизнь приказа №1 и введения комитетов. Затем стали требовать введения винной дачи, как во французских войсках, хотя русские войска жили на своих совершенно иных раскладке и пайке. Далее – требование о выдаче винных денег за 1 ½ года. Каждое такое требование сопровождалось обещаниями по его проведению идти на фронт. Генерал Занкевич все эти требования утверждал, но солдаты предъявляли все новые требования и на фронт не шли. Генерал Лохвицкий предлагал вместо удовлетворения всех этих требований перевести войска на французский паек и дисциплину, но генерал Занкевич на это не соглашался. При получении винных денег, около 700 франков на человека, началось сплошное пьянство в лагере Куртин и разгром соседних деревен и городов (Chalon sur Marne – примерно в 15 верстах). В это время на фронте шли упорные бои – июльское наступление на Chateau Thiery и Soisson. Популярность и доверие к своим офицерам стали в русском лагере быстро падать, чему много способствовало поведение французских переводчиков… Видя полное падение офицерского авторитета, генерал Занкевич пригласил для революционного увещевания солдат русских эмигрантов старых времен, живших в большом числе, главным образом, на юге Франции… Эмигранты для поднятия к себе доверия в глазах солдат еще более роняли авторитет офицеров… В один день, из-за угроз, почти всем офицерам пришлось из лагеря бежать, причем некоторые были побиты. Вместе с офицерами покинула лагерь небольшая часть солдат. В последующие дни из лагеря стали понемногу перебегать и в конце концов оставила лагерь Куртин около половины солдат дивизии, образовав в 5-6 верстах новый лагерь, где из них были сформированы два полка…"
Памятные дни. Под ред. Э.А.Верцинского. 1932. Таллинн-Ревель. Служба во Французской и Добровольческой армиях. Записано со слов Г. А. Тавастшерна. С.39-45.

Перед французским правительством встала серьезная проблема - что делать с русскими войсками? Не без усилий справившись с беспорядками в своих собственных войсках, французское командование опасалось новой вспышки анархии, но и применять оружие против союзников не решалось. В июле вопрос о даль нейшей судьбе русских войск стал предметом переговоров между Францией и российским Временным правительством. В приказе по ди визии 31 июня приведена телеграмма Керенского, в которой говорится, что вопрос о возвращении в Россию решен резко отрицательно и рассматривается вопрос о переброске дивизии в Салоники. Тут же генерал Лохвицкий добавил, что те, кто не выйдут из Курти, будут рассматриваться как бунтовщики и изменники. Однако французское правительство выступило против отправки дивизии на Балканы, не желая повторения подобных инцидентов в пока еще надежных войсках в Салониках.
Пока Париж и Петроград обменивались телеграммами, генералы Занкевич и командир 1-й Особой пехотной дивизии Н. А. Лохвицкий пытались урегулировать обстановку. Они несколько раз посещали Ля-Куртин, уговаривая солдат сдать оружие и добиться от них повиновения, но безуспешно. 28 июля Занкевич получил телеграмму N 3172 от Керенского, где последний писал, что он "...находит необходимым восстановить... порядок самыми решительными мерами, не останавливаясь перед применением вооруженной силы и руководствуясь только что введенным положением о военно-революционных судах с правом применения смертной казни ...приказываю привести к повиновению первую русскую бригаду на французском фронте и ввести в нее железную дисциплину" . На основании этой телеграммы Занкевич издает приказ-ультиматум N 34 от 30 июля, в котором куртинцам было приказано подчиниться Временному правительству.
«Получив сведения о проезде через Францию 2-й Артиллерийской Особой бригады, находившейся в отличном порядке, генерал Занкевич по соглашению с Комиссаром Раппом решили воспользоваться этой частью для приведения силой оружия мятежных солдат к покорности. Командиру 2-ой Особой артиллерийской бригады генерал-майору Беляеву было поручено сформирование и командование сводным отрядом, составленным из частей вышеупомянутой артиллерийской бригады и 1-ой Особой пехотной дивизии. По просьбе артиллеристов из их состава была послана к мятежным солдатам выборная депутация, которая и вернулась через несколько дней, придя к убеждению о бесполезности переговоров.»
Тем временем в Курно для подавления мятежа формировался сводный полк из наиболее надежных солдат под командованием полковника Готуа. После прибытия артиллерии оставшимся в Курти предъявили последний ультиматум и затем был открыт огонь. В первый день было выпущено 30 снарядов, после чего большинство находившихся в лагере солдат сдалось. И только небольшая, около 200-300 человек, группа особо упорных подверглась серьезному обстрелу. Генерал Занкевич в докладе от 14 октября в Петроград сообщает о 10 убитых и 44 раненых среди солдат Курти и 1 убитом и 5 раненых в верных войсках.
Число сдавшихся куртинцев, по официальным данным, составило 8515 человек, по другим - 8383 человек. Атакующие, по словам Занкевича, потеряли убитым 1 солдата 2-го Особого полка и 5 ранеными (французские войска, участвовавшие в кольце заграждения, также понесли потери - одного убитого и одного раненого - по "несчастной случайности") .
Как сообщил 20 сентября Занкевич Верховскому, "...Куртинский бунт ликвидирован нашими войсками без какого-либо активного участия французов".

Использованы:
Павлов А.Ю. Русские войска во Франции в период Первой мировой войны. Новый Часовой №2 с.92-97 1994.
Степанов Е.Е. Поэт на войне. Николай Гумилев 1914-1918 М. Прогресс-Плеяда 2014
Как русские солдаты в 1917 году стреляли друг в друга во Франции. Исторический экскурс Александра Сабова. Огонёк"№ 37 (18.09.2017) стр. 48
Чиняков М. К. Мятеж в Ля-Куртин // Вопросы истории. - 2004. - № 3. - С. 57-73.


Фотография: Маршал Франции Ж. Жоффр (в центре), представитель Времпенного Прави тельства Генерального штаба генерал-лейтенант М.И. Занкевич (сидит шестой слева), военный агент Генерального штаба генерал-майор граф А.А. Игнатьев (*сидит третий слева)... Париж 1917 РГАКФД.

Продолжение

М,И. ЗАНКЕВИЧ. СИБИРЬ. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА. КОЛЧАК.

После того, как А.В. Колчаком было образовано Верховное Правительство Государства Российского, которое должно было координироват все боевые операции сибирских армий в Сибирь из Франции был приглашен генерл-лейтенант Н.Н. Головин в прошлом профессор Военной Академии Генерального Штаба. Колчак и его правительство рассчи тывали, что Головин получит должность военного министра и штаба Верховного главнокомандующего. Н.Н. Головин прибыл с пятью офицерами Генерального штаба, служившими в частях Русского Легиона во Франции, генерал-лейтенантом М. И. Занкевичем и полковниками Котовичем , Ракитиным , Базаревским и Григорьевым. В Сибирь Россию они плыли из Гавра (12 августа 1919) через Соединенные Штаты на пароходе "La Touraine"
В это время в Омске была тяжелая обстановка и многие верили, что прибывшие смогут стабилизировать положение. Н.Н. Головин не решился принять назначение и отбыл в Японию, ва оттуда назад во Францию. Пять офицеров, прибывших с ним были оставлены в распоряжение адмирала А.В. Колчака. Все они получили назначение во вновь созданное квартирмейстерское управление при Верховном правителе, во главе управления был назначен М.И.Занкевич, а его помощником В.В.Ракитин. Сначала Занкевич
Занкевич М. И. возглавлял штаб Колчака с 17.11.1919 по 04.01.1920. Штаб размещался в одном из вагонов специального поезда, в котором убыл из Омска адмирал Колчак. В это же время он приказал генералу Лохвицкому Н. А. подготовить и обеспечить прием и размещение в Иркутске правительства и своего штаба, включая и подбор помещений как для самого адмирала, так и для сопровождающих его членов правительства и штаба Главнокомандования. Одновременно генералу Лохвицкому было приказано предварительно подготовить переезд адмирала Колчака, его правительства и штаба в Читу, в Забайкалье, под защиту войск атамана Семенова, в случае если войска Русской (Сибирской) армии не остановят катящийся вал наступления Красной армии и им (войскам) также придется искать убежища в Забайкалье.

№ 2. Телеграмма генерала М.И. Занкевича Главнокомандующему союзническими войсками в Сибири генералу М. Жанену
Поезд Верховного прави теля 14 декабря 1919 года
Верховный правитель приказал мне поставить Вас в известность, что движение наших поездов продолжает встречать на каждом шагу препятствия со стороны чехов. За последние 24 часа мы прошли 90 верст. Одна из основных причин медлительности движения состоит в том, что нам не позволяют двигаться несцепленными поездами. Верховный правитель приказал мне попросить Вас дать распоряжения разрешить нам движение несцепленными поездами. № 239/р.
Начальник штаба генерал Занкевич.
Grondjis L. H. Le Cas-Koltchak, p.80.

№ 4. Телеграмма генерала М.И. Занкевича Главнокомандующему союзничскими войсками в Сибири генералу М. Жанену
поезд Верховного правителя 24 декабря 1919 г.
Докладывая о беспокойной ситуации на линиях железной дороги и о невозможности обеспечить достаточные меры охраны поезда Верховного правителя, который продолжает сохранять основы государства, я прошу Вас отдать приказ срочно следовать на восток от Красноярска поездам, обозначенным в моем письме, начиная с тех, которые названы как «Viedi» и «Ons». № 21500.
Генерал Занкевич.
Grondjis L. H. Le Cas-Koltchak, p. 112.
Сибирская заимка Шишкин В.И. 18.02.2013 Арест адмирала А.В. Колчака (декабрь 1919- январь 1920 г.)

М.И. Занкевич оставил воспоминания "Обстоятельства, сопровождающие выдачу адмирала Колчака революционному правительству в Иркутске"
Белое дело. Берлин, 1927, т. 2. С.148–157.
"«К началу ноября 1919 года армия правительства Колчака фактически уже перестала существовать, потеряв всякую способность к дальнейшему сопротивлению. Совершенно деморализованная, плохо одетая, она стихийно катилась назад, оставляя в руках противника богатую военную добычу и большое число солдат, передававшихся красным. Резервов, способных восстановить бой, не было.
Положение на фронте было совершенно безнадежно. Не лучше было оно и в тылу.
Вся огромная страна между Омском и Владивостоком находилась в состоянии сильнейшего революционного брожения, а целые ее области, расположенные вдали от магистрали, как то Барнаульский, Кузнецкий и Минусинский районы, северные уезды Забайкалья и часть Приамурья уже перешли в руки большевиков.
Ясно было, что революция на магистрали и захват ее с важнейшими центрами Сибири большевиками — вопрос самого короткого времени. Правительство адмирала Колчака доживало свои последние дни.
12 ноября, поздно вечером, верховный правитель, адмирал Колчак, покинул город Омск. 14 ноября утром Омск, после непродолжительного боя, был занят большевиками.
На протяжении от Омска до Тайги поезд адмирала Колчака двигался в непосредственной связи с армией, с штабом Главнокомандующего. На всех больших станциях поезд останавливался на продолжительное время. Адмирал совещался с командным составом армии, с местными властями. Все это до чрезвычайности замедляло движение поезда.
На ст. Тайга адмирал решил отделиться от армии и возможно скорее продвинуться в Иркутск, дабы предупредить надвигавшуюся в этом городе революцию.
Но было уже поздно.
За ст. Тайга пошли новые затруднения, поезда адмирала вошли в район эвакуации чехов, фактически захвативших всю железнодорожную линию в свои руки. Чехи спешили возможно скорее уйти из угрожаемой большевиками зоны. На почве открытого отказа чехов пропустить вне очереди поезда адмирала вышел целый ряд острых конфликтов с чешскими военными властями и войсками, что имело результатом огромные задержки в движении поезда адмирала. Так, в Красноярске чехи задержали адмирала на 6 дней, в течение которых шли бесконечные переговоры с ними о дальнейшем пропуске адмиральских поездов вне очереди; на 6-й день чехи, наконец, согласились пропустить вне очереди поезд с адмиралом и поезд с золотым запасом, остальные же поезда адмирала всего числом до 5-ти так и застряли где-то за Красноярском.
Адмирал, жестоко страдая морально от постоянных недоразумений с чехами, приказал атаману Семенову воздействовать на них угрозой не пропуска их эшелонов через Забайкалье; атаман Семенов, не отдавая себе отчета в слабости своих сил, слишком энергично принялся за воздействие на чехов и, к сожалению, довел впоследствии дело до вооруженного с ними столкновения, окончившегося неудачно для войск Семенова. Чехи, неправильно отождествляя действия Семенова с адмиралом, прониклись большой к нему неприязнью. Атаман Семенов своими действиями адмиралу не помог, а только сильно восстановил против него чехов, а частью и союзников, что и послужило одной из роковых причин его гибели.
Прибавлю к этому, что отношения между адмиралом и чехами давно уже имели весьма натянутый характер.
Недостаток угля, паровозов и постоянные недоразумения с чехами продолжали донельзя тормозить движение адмирала и за Красноярском, и только в 20-х числах декабря его поезд, равно как и поезд с золотым запасом, подошли к станции Нижнеудинск (1100 верст от Иркутска).
К этому времени обстоятельства уже приняли чрезвычайно трагический оборот для адмирала.
Через три дня после отъезда адмирала из Красноярска им была получена телеграмма от командира 1-го Сибирского корпуса, генерала Зиневича, в которой этот генерал, захватив с группой эсэров г. Красноярск, требовал от адмирала немедленного созыва Земского Собора и отречения от власти. Вместе с тем, распоряжением Зиневича была прервана связь адмирала с армией. Через несколько дней после этого события 1-я Сибирская армия, находившаяся в районе Красноярска, почти в полном составе перешла к большевикам. Армии правительства адмирала Колчака уже не было.
Не могу не упомянуть здесь еще об одном обстоятельстве, тоже имевшем тяжелые последствия для адмирала.
В начале октября началась эвакуация чехов от ст. Тайга. В конце сентября было приступлено к эвакуации Омска, откуда было выпущено около 300 эшелонов. За ст. Тайга головные эшелоны омской эвакуации уперлись в хвостовые эшелоны чехов, которые, стремясь скорее уйти на восток и совершенно уже перестав считаться с правительством адмирала и с самим адмиралом, отказались пропустить вперед русские эшелоны; это вызвало сначала приостановку движения русских эшелонов, а потом захват их большевиками; лишь около половины этих эшелонов были заполнены материальной частью — остальные эвакуировали, главным образом, семьи офицеров, а частью и солдат. Многие из этих семей погибли в ужасных условиях от голода, холода и сыпного тифа еще до захвата их большевиками. Гибель эшелонов с семьями нанесла огромный моральный удар офицерству армии и была одной из главных причин быстрого и окончательного ее разложения. Офицерство открыто роптало на адмирала. Адмирал обвинял чехов в предательстве. Чехи обвиняли адмирала в непредусмотрительности, заявляя, что еще в конце июля они довели до сведения правительства, что их эвакуация, которая должна была поглотить всю ничтожную провозоспособность жел. дор., начнется с 1 октября. Адмирал же говорил мне, что о предстоящей эвакуации чехов он узнал только в начале сентября.
Катастрофа с русскими эшелонами еще больше обострила и без того уже вконец испорченные отношения между адмиралом и чехами.
Остается пожалеть, что эвакуация Омска была начата столь поздно. Мне известно, что адмирал хотел начать эвакуацию Омска еще в конце июля; однако эта мысль встретила решительную оппозицию в Совете Министров, который в своей слепоте, совершенно не отдавая себе отчета в обстановке, вынес приблизительно такую формулу по сему вопросу: «Эвакуация Омска дурно отразится на моральном состоянии армии, к тому же в ней не встречается и необходимости, ибо Омск не может быть сдан и не будет сдан».
К сожалению, адмирал, вопреки своему убеждению, подчинился мудрому решению сих государственных мужей.
Не менее трагичны были и события внутри страны.
Иркутск, после нескольких дней боя, перешел в руки новой революционной власти, именовавшей себя правительством политических бюро, по существу то были эсеры, но уже дышавшие на ладан под угрозой скорого захвата власти большевиками; все города и важнейшие поселения на магистрали к западу от Иркутска перешли во власть местных правительств, явно большевистского типа. Самая же магистраль в это время всецело находилась в руках чехов, единственной организованной вооруженной силы, с которой все эти новоявленные правительства очень и очень считались.
При такой обстановке рано утром, в 20-х числах декабря, поезд адмирала подходил к ст. Нижнеудинск. В версте от ст. поезд был остановлен сигналом. Дежурный офицер с паровоза доложил мне, как начальнику штаба адмирала, что ко мне явился чешский майор в сопровождении 2-х офицеров и сообщил, что согласно полученному им из штаба союзных войск в Иркутске приказанию поезд адмирала и поезд с золотым запасом должны быть задержаны на ст. Нижнеудинск до дальнейших распоряжений.
На мой вопрос, как надлежит понимать это распоряжение и что предполагает он предпринять во исполнение полученного приказания, чешский майор (командир чешского ударного батальона, майор Гассек) заявил мне, что он намерен разоружить конвой адмирала. Я ответил ему, что абсолютно не согласен на эту меру и предложил майору запросить по прямому проводу дополнительных указаний и разъяснений штаба союзных войск.
Адмирал, которому я немедленно доложил о происшедшем, одобрил мои распоряжения. Через несколько часов майор Гассек явился ко мне и сообщил дополнительные инструкции, полученные им из штаба союзных войск от генерала Жанена. Инструкции эти заключались в следующем:
1) поезда адмирала и с золотым запасом состоят под охраной союзных держав;
2) когда обстановка позволит, поезда эти будут вывезены под флагами Англии, Северо-Американских Соединенных Штатов, Франции, Японии и Чехословакии;
3) станция Нижнеудинск объявляется нейтральной. Чехам надлежит охранять поезда адмирала и с золотым запасом и не допускать на станцию войска вновь образовавшегося в Нижнеудинске правительства;
4) конвой адмирала не разоружать;
5) в случае вооруженного столкновения между войсками адмирала и нижнеудинскими разоружить обе стороны; в остальном предоставить адмиралу полную свободу действий.
Последний пункт ясно указывал, что союзники уже не рассматривали адмирала как Верховного правителя.
Одновременно с этим майор Гассек передал мне телеграмму генерала Лохвицкого на имя адмирала, в которой генерал Лохвицкий советовал адмиралу приостановить дальнейшее движение в Иркутск. (Вскоре по оставлении Омска, генерал Лохвицкий был послан адмиралом в Иркутск с поручением организовать войска Иркутского гарнизона.)
Начался период нижнеудинского сидения, продолжавшийся около двух недель.
Чехи окружили станцию своими караулами, непосредственная же охрана поездов адмирала и с золотым запасом неслась чинами адмиральского конвоя. К этому времени никакой связи ни с фронтом, ни с тылом, ни с союзниками у нас уже не было, и все сведения о происходившем, весьма притом скудные, получались нами от охранявших нас чехов. Высокие комиссары были еще в Иркутске. Там же находились французская и японская военные миссии, все же остальные военные миссии уже уехали на Дальний Восток.
Еще до прихода в Нижнеудинск, адмирал, получив сведения о восстании в Иркутске, отдал атаману Семенову приказание занять город Иркутск и ликвидировать восстание. Бои в Иркутске шли сначала с переменным успехом, потом успех окончательно склонился на сторону восставших.
В это-то именно время чехами была получена новая инструкция из Иркутска из штаба союзных войск, а именно: если адмирал желает, он может быть вывезен союзниками под охраной чехов в одном вагоне; вывоз же всего адмиральского поезда не считается возможным. Относительно поезда с золотым запасом должны были последовать какие-то дополнительные указания.
Это новое распоряжение поставило адмирала в чрезвычайно трудное положение.
В поезде адмирала находилось около 60 офицеров (конвоя, штаба, чиновники) и около 500 солдат конвоя. Ясно, что разместить всех людей в одном вагоне возможным не представлялось...
При создавшемся положении оставался еще один выход — правда проблематичный — уйти в Монголию. От Нижнеудинска к границе Монголии идет старый почтовый, ныне почти заброшенный, тракт длиною в 250 верст; границу этот тракт переходит по перевалам, высотою до 2,5 тысяч метров, — почти непроходимым в зимнее время: по ту сторону границы на тысячи верст простирается огромная пустыня Гоби, где нет ни сел, ни городов, а лишь изредка встречаются кочевья монголов. Возникла мысль искать спасения в походе в Монголию. Адмирал был горячим сторонником этой идеи. Я должен был принять на себя начальствование этой экспедицией. Переговорив конфиденциально, по поручению адмирала, с майором Гассеком, я получил от него заверения, что со стороны чехов никаких препятствий нашей экспедиции сделано не будет; мало того, чехи дали нам сведения о силах большевиков, занимавших тракт, в предвидении нашей попытки пробиться на Монголию.
Адмирал глубоко верил в преданность солдат конвоя. Я не разделял этой веры тем более, что большевики Нижнеудинска засыпали конвой прокламациями, требуя его перехода на их сторону. Адмирал собрал чинов конвоя и в короткой речи сказав им, что он не уезжает в Иркутск, а остается здесь, предложил желающим остаться с ним, остальным он предоставляет полную свободу действий.
На другой день все солдаты конвоя, за исключением нескольких человек, перешли в город к большевикам. Измена конвоя нанесла огромный моральный удар адмиралу, он как-то весь поседел за одну ночь.
Решено было пробиваться на Монголию с одними только офицерами. Поздно вечером я собрал старших офицеров в вагоне адмирала, чтобы отдать распоряжения для похода, который был решен на следующую ночь.
Когда распоряжения были отданы и я уже хотел отпустить офицеров с разрешения адмирала, один из старшин морских офицеров (моряки обслуживали броневик, охранявший поезд адмирала) обратился к адмиралу со словами: «Ваше Высокопревосходительство, разрешите доложить». «Пожалуйста». «Ваше Высокопревосходительство, ведь союзники соглашаются Вас вывезти». «Да». «Так почему бы Вам, Ваше Высокопревосходительство, не уехать в вагоне, а нам без Вас гораздо легче будет уйти, — за нами одними никто гнаться не станет, да и для Вас так будет легче и удобнее». «Значит, Вы меня бросаете», вспылил адмирал. «Никак нет, если Вы прикажете, мы пойдем с Вами».
Когда мы остались одни, адмирал с горечью сказал: «Все меня бросили». После долгого молчания он прибавил — «Делать нечего, надо ехать». Потом он сказал: «Продадут меня эти союзнички». Я ответил адмиралу, что отданные союзниками до сего времени распоряжения не дают оснований для таких предположений, но что, если у него есть сомнения, я самым настойчивым образом советую ему этою же или ближайшею ночью переодеться в солдатское платье и, взяв с собою своего адъютанта лейтенанта Трубчанинова, скрыться в одном из проходивших чешских эшелонов. (Эвакуировавшиеся чехи беспрепятственно принимали и вывозили в своих эшелонах спасавшихся от большевиков наших офицеров.)
Для большей верности, я предлагал адмиралу в течение 48 часов скрывать от всех его исчезновение. Адмирал задумался и после долгого и тяжелого молчания сказал: «Нет, не хочу я быть обязанным спасением этим чехам».
Я ответил адмиралу, что, если у него есть сомнения, я еще раз настойчиво советую ему прибегнуть к указанному мною способу уйти от большевиков. Но после долгого внутреннего колебания, адмирал все же решил ехать в вагоне.
Я составил телеграмму на имя г-на Като, что адмирал ввиду изменившейся обстановки согласен на выезд в одном вагоне.
Дабы разместить адмирала и 60 офицеров пришлось взять пульмановский вагон 2-го класса, в коем адмиралу было отведено маленькое купе, а в остальных купе по 8—10 человек помещались офицеры; некоторым пришлось за неимением места разместиться в коридоре на полу. Вагон с адмиралом был прицеплен к эшелону 1-го батальона 6-го чешского полка. К этому же эшелону был подцеплен и вагон председателя Совета Министров В. Н. Пепеляева, который по пути со ст. Тайга присоединился к нам в Нижнеудинске.
Перед отъездом из Нижнеудинска, я получил от Като телеграмму, в ответ на посланную мной, с просьбой адмирала о вывозе всего его поезда, а не одного только вагона. Телеграмма Като гласила, что Высокие Комиссары сделали все, что могли; большего сделать они не могут ввиду все осложняющейся обстановки, громадности расстояний и общего возбуждения в Иркутске, вызываемого действиями войск Семенова.
В заключение своей телеграммы г-н Като сообщал, что вместе с сим Высокие Комиссары выезжают из Иркутска на Восток. Перед самым отходом поезда в Иркутск, начальник чешского эшелона, к которому был подцеплен вагон адмирала (майор Кровак), сообщил мне следующие, полученные им из штаба союзных войск, инструкции:
1) вагон с адмиралом находится под охраной союзных держав;
2) на этом вагоне будут подняты флаги Англии, Северо-Американских Соединенных Штатов, Франции, Японии и Чехословакии;
3) чехи имеют поручение конвоировать вагон адмирала до Иркутска;
4) в Иркутске адмирал будет передан Высшему Союзному командованию (т. е. генералу Жанену).
Действительно, битком набитый людьми вагон с адмиралом вскоре изукрасился флагами перечисленных наций и, в таком виде, в хвосте чешского эшелона, двинулся в Иркутск.
Путешествие до Иркутска длилось 6 или 7 дней и сопровождалось большими трудностями. На всех главнейших станциях большевики собирались в значительных силах, требуя от чехов выдачи адмирала, угрожали взрывом железнодорожного пути и нападением на эвакуировавшиеся чешские эшелоны. Железнодорожники грозили забастовкой. По мере приближения к Иркутску возбуждение на линии и в самом Иркутске все росло и росло. При таких условиях было ясно, что чехи не повезут нас дальше Иркутска. Но мы знали, что в Иркутске находятся два батальона японцев и твердо рассчитывали, что дальнейшее конвоирование вагона с адмиралом будет возложено на японцев. Так же думали и чехи, нас сопровождавшие.
15 января, по прибытии на ст. Иннокентьевская, чехи объявили нам, что поезд пойдет в Иркутск только на следующий день, так как ст. Иркутск забита и принять нас не может.
Я написал письмо генералу Жанену, в котором благодарил его за оказанные им услуги по охране адмирала и сообщал, что по приезде в Иркутск не премину зайти к нему. Должен сказать, что еще в Нижнеудинске адмирал просил меня проехать к генералу Жанену для выяснения обстановки.
Адмирал был очень обижен тем обстоятельством, что Жанен прекратил всякую связь с нами, адмирал неоднократно говорил, что сам он первым к Жанену не пойдет. Я обратился тогда к чехам с просьбой устроить мне поездку к Жанену, но они почему-то тянули ответ и так и не дали его мне до самого нашего отъезда из Нижнеудинска. Написав письмо, я просил чехов тотчас же отправить его Жанену.
Поздно вечером чехи вернули мне это письмо обратно, сказав, что оно не могло быть передано Жанену, так как он еще на рассвете уехал из Иркутска на Восток. Когда я передал об этом адмиралу, он выразил свое сожаление, что мне не удастся видеть Жанена.
Хотя чехи нас сопровождавшие и относились к нам в высшей степени любезно, но далеко не всегда держали нас в курсе того, что происходило, приходилось каждый раз обращаться к ним с просьбами об ориентировке, посылая к ним офицера.
Ввиду приближения к Иркутску и все усиливавшейся нервозности среди лиц, окружавших адмирала, я лично зашел к чехам и просил начальника эшелона немедленно сообщать мне все распоряжения штаба союзных войск, касающиеся адмирала. (Вагон штаба эшелона находился в голове длинного 120-осного поезда чехов, вагон адмирала — в хвосте.)
Уже к ночи начальник эшелона прислал ко мне офицера, который сказал, что в данное время происходят какие-то переговоры по прямому проводу между генералом Сыровым (командиром корпуса чехов), находящимся на ст. Иркутск, и Жаненом; переговоры идут об адмирале, но их суть пока неизвестна.
Я отнесся спокойно к этому заявлению, полагая, что переговоры эти связаны вопросом о передаче вагона адмирала японцам, и спросил чеха, не известно ли им, куда будет направлен вагон с адмиралом — в Харбин или во Владивосток, — вопрос этот очень интересовал как адмирала, так и его окружающих; чех ответил, что по слухам, во Владивосток и прибавил: «Но мы вообще не знаем, пойдет ли вагон с адмиралом дальше Иркутска».
Тогда я попросил чеха сказать мне с полной откровенностью, имеются ли у них какие-нибудь данные, указывающие на возможность выдачи адмирала. Чех, по-видимому, с большой искренностью ответил, что таких данных у них нет, но что ввиду моей просьбы держать нас в курсе всего происходящего, они считают необходимым довести до моего сведения им вышеизложенное.
Я спросил чеха — где находится Жанен. «На ст. Байкал». (60 верст от Иннокентьевской.) «Можете ли вы устроить мне теперь же поездку к генералу Жанену». «Думаю, что можем». Я просил чеха зайти ко мне по выяснении этого вопроса и отправился к адмиралу.
В его купе сидела в это время одна дама, ехавшая в нашем вагоне и находившаяся в очень нервном состоянии. В кратких чертах я передал адмиралу мой разговор с чехом. Адмирал просил меня проехать к Жанену и прибавил: «А вдруг он Вас не примет, — всего можно теперь ожидать». Я ответил адмиралу, что раз мне удастся доехать до генерала Жанена, я не сомневаюсь в том, что он меня примет.
Спустя короткое время, улучив момент, когда адмирал остался один, я снова зашел в его купе и текстуально передал ему мой разговор с чехом. Адмирал был вполне спокоен. Было условлено, что я буду ждать адмирала на ст. Байкал...
Уже поздно ночью за мной зашел чешский офицер, с которым мы отправились в штаб эшелона. В штабе я узнал, что генерал Жанен находится не на ст. Байкал, как мне ошибочно сообщили чехи, а на ст. Танхой, т. е. не в 60-ти, а в 260-ти верстах от Иннокентьевской.
Ехать к генералу Жанену этою же ночью смысла уже не имело.
Я спросил чехов, кончены ли переговоры между Жаненом и Сыровым. Мне ответили, что переговоры еще не окончены, но что Сыровой обещал тотчас же по их окончании подозвать к прямому проводу начальника эшелона; вызов ожидается с минуты на минуту. Я решил выждать окончания переговоров; чехи обещали мне сейчас же сообщить об их результатах.
Прошел час, два; я задремал. Когда я проснулся, было уже совсем светло; передо мной стоял начальник эшелона, который сказал мне, что Сыровой только что вызывал его к прямому проводу и сообщил ему, что вопрос об адмирале решен, но в каком смысле он сообщит по прибытии поезда в Иркутск; начальник эшелона добавил также, что только что со станции Иркутск запросили номер вагона адмирала.
Я спросил, когда мы выезжаем в Иркутск; начальник эшелона ответил, что тотчас же.
Слова начальника эшелона не вызвали во мне беспокойства; мне представлялось, что если бы было решено выдать адмирала, Сыровой мог бы свободно сообщить об этом начальнику эшелона по прямому проводу, не опасаясь огласки, так как если бы это решение и стало известным на линии, оно могло бы вызвать только успокоение умов, это было бы именно то, чего так жаждали враги адмирала; наоборот, решение передать адмирала японцам требовало соблюдения строжайшей тайны, во избежание самых острых конфликтов с большевиками и железнодорожниками, номер же вагона адмирала был необходим станции при любом из решений, которые могли быть приняты.
Подумав, однако, я написал генералу Мартьянову, начальнику гражданской канцелярии адмирала, такую записку: «Положение неопределенное, но крайне тревожное».
Когда эта записка была уже передана мною начальнику эшелона, я просил его вернуть ее мне обратно, мне казалось, что я слишком сгустил краски и мне хотелось ее перередактировать, но записка была уже отправлена по назначению.
Сейчас же вслед за сим, поезд медленно двинулся вперед, задерживаемый по пути загруженностью линии.
Было уже почти темно (вероятно, часов около 4—4,5 дня), когда поезд пришел на ст. Иркутск.
Начальник эшелона почти бегом направился к Сыровому. Спустя короткое время он вернулся и с видимым волнением сообщил мне, что адмирала решено передать Иркутскому революционному правительству; сдача назначена на 7 часов вечера. Я настойчиво просил начальника эшелона сейчас же предупредить об этом адмирала и его окружающих. Он ответил, что это им уже сделано, немедленно по выходе от Сырового он послал в вагон адмирала своего адъютанта.
Между 5—7 часами вечера многим офицерам, сопровождавшим адмирала, удалось уйти из его вагона, пользуясь темнотой и тем обстоятельством, что окружавшие вагон адмирала чехи беспрепятственно пропускали всех выходивших из вагона офицеров; вооруженные большевики держались в это время еще поодаль и от них было нетрудно скрыться на забитой вагонами станции.
Иркутское правительство просуществовало не больше десяти дней, после чего, в сознании своей слабости, добровольно передало свою власть большевикам, в руках которых и оказался таким образом адмирал Колчак.
Распоряжения, отданные Высшим союзным командованием перед вывозом вагона адмирала давали, казалось бы, твердую уверенность, что адмирал не будет выдан своим врагам на жестокую расправу, а напротив будет вывезен под охраной союзников из Сибири.
Принимая близко к сердцу трагическую участь адмирала, я приложил много стараний, чтобы выяснить причины неожиданной для нас всех выдачи адмирала. Опросом ряда лиц — русских, французов и чехов — мне удалось до известной степени восстановить картину этого печального события, но не имея никаких документальных подтверждений приводимым мною ниже фактам, я не могу ручаться за их достоверность.
Вот что мне удалось выяснить.
Вопросом о спасении адмирала занялись Высокие Комиссары под председательством японского представителя г-на Като. Решив принципиально спасти адмирала, Высокие Комиссары возложили вывоз адмирала из Сибири на Главнокомандующего союзными войсками генерала Жанена, которому были подчинены все союзные войска в Сибири, кроме японцев. (К осени 1919 года из союзных войск в Сибири, кроме японцев, находились только чехи, поляки и сербы, на Дальнем Востоке были небольшие контингенты американцев.)
Генерал Жанен отдал чехам приказание сначала охранять (в Нижнеудинске), а потом вывезти адмирала в Иркутск.
Еще до выезда адмирала из Нижнеудинска генерал Жанен вошел в переговоры с Иркутским правительством о беспрепятственном пропуске адмирала.
7 января (за верность этой даты не ручаюсь) в 2 часа дня было достигнуто соглашение и в 6 часов вечера акт о беспрепятственном пропуске адмирала за пределы Сибири должен был быть подписан обеими сторонами. Но в 6 часов вечера представители Иркутского правительства заявили, что ввиду изменившейся обстановки, каких-то недоразумений с войсками Семенова и зверств ими произведенных, они берут первоначальное свое решение назад и акта не подпишут, что они и исполнили.
Самый факт вывоза чехами адмирала вызвал сильное против них движение среди большевиков и железнодорожников.
Эвакуировавшиеся чешские эшелоны тянулись в это время лентой почти от Красноярска до Иркутска, причем хвостовые их эшелоны уже вели арьергардные бои с наступающими большевиками. (Бои эти не могли быть серьезными, — потери чехов были совершенно ничтожны.)
Сильно озабоченные участью своих эшелонов и обуреваемые одним только желанием возможно скорее и без новых боев уйти из Сибири, чехи не пожелали осложнять своего положения дальнейшим вывозом адмирала за Иркутск. Огромную роль при этом, конечно, сыграла и явная неприязнь чехов к адмиралу, отношения с которым приняли у них особенно острый характер в последнее время.
Встретив отказ чехов, генерал Жанeн счел себя вынужденным санкционировать решение о выдаче адмирала.
По прибытии вагона адмирала в Иркутск, помощник генерала Жанена полковник Марино, находившийся тогда еще в Иркутске, обратился к японцам с предложением принять адмирала от чехов; японцы ему в этом отказали, ссылаясь на неимение на то инструкций.
Если изложенные мною факты верны, остается пожалеть, что союзники (или генерал Жанен) с самого начала не заявили адмиралу просто и прямо, что меры к его спасению ими принимаются, но они далеко не уверены, что им удастся спасти адмирала.
Это открыло бы глаза адмиралу и его окружающим. При принятом же союзниками образе действий и при полном отсутствии связи с ними, адмирал, несмотря на овладевавшие им сомнения, все же имел вполне, как казалось, обоснованную надежду, что он не будет выдан своим врагам.
Генерал-лейтенант — ЗАНКЕВИЧ»