село Канаевка

...


По-канаевски ее зовут Аксютка. Спроси ее: “С какого года?”, ответит: “Да кто знает? С двенадцатого, поди...”

Небольшого роста, худенькая, энергичная, она сидит за столом, на нем — нитки, цветные тряпки. Это все для половиков.

Сроду в их деревне ткали. Холсты сами делали. Ткали и в клеточку, и в зев. В зев — основа красная и белая. Мужикам рубахи, портки делали. Рубаха красная, портки синие — мужик нарядный ходил. Баба одевала мужика, покупать не на что было. И полотенца ткали, столешницы. Сундуки натыкали пестрядью. Замуж когда выдавать — целый сундук пестряди. Все наткано. И половики ткали. Это уж слепой выткет. Столько тряпков — жалко бросить. Перервешь — и в дело. Сейчас не ткут, побросали, а тогда некуда было деваться. Ребятишек полна изба. Работа, коровы, телята, гуси.

“Всю ночь хлопаешь, бывало. Задремлешь — и опять хлопаешь. Стан большой. Переступишь одной ногой, положишь нитку, другой переступишь — опять нитку швырнешь”.

Муж Аксютки ругался:

— С шаболами своими отдохнуть не даешь. Иди к телятам.

Уйдет Аксютка. Телята перегорожены. Она там постановит стан и ткет. Серенький цвет покладет, красненький, к зеленому беленький. “Чай, веселее будет половичок”, — думает.

Сейчас Аксютка не ткет.

Соседи донимают: “Аксютка, сделай. У нас ведь паласов нет”.

Всем раньше ткала. И в Алексеевку людям ткала, и в Сурск ткала. И в Никоново. Раньше половичок — метр рубль пятьдесят стоил. Года четыре назад Аксютка по пяти рублей продавала1. В Пензе была как-то на базаре. Ей говорят:

— Канаевска, ты нам дорогу перешла, мы по десяти рублей продавали, а ты продешевила.

— Ой, из махров, и по десяти? Чего Бога гневить? — ответила.

Года два уже Аксютка не ткет. Стан стоит “несобратый”. “Упрятала за голанку, чтоб робята не утаскали”. Хочется ткать, “зуда берет”, а все никак не соберется. “Надо перва нитки “на стену” в огороде намотать. Стан постановить. Там сбор большой...”

Аксютка перебирает разложенные на столе нитки, цветные тряпки, смотанные в клубки. Знают соседки: если “зуда берет”, скоро примется она за старинное ремесло. Соберет стан и начнет ткать. Одна на все село...

1 Речь идет о конце 80-х годов.
...

...
А баба Рая опять за свое, хорошее:

— У нас в деревне церковь была — в золоте вся. Вот войдешь в нее — Христос во весь рост — на нем хрестов! Одна помолилась — повесила, другая. Кто хочет. Помолилась и подала. Кто полотенце повесит, кто крест. Как живой стоял! Напротив полотно на всю стенку — черт с вилами, написано: “Батюшка одну обедню может в рай попасть, а может в пропасть”. Золотые сосуды в церкви были, ложечки для причастия — все золотые. Там одно золото было. А колоколы у нас — прям вот изо всей России! — такой нежный удар был. К обедне звонят: “Дон-дон” — “К нам — к нам”, а с обедни: “Дзи-ли-ли-ли-ди-ли-дон” — “Что вы были, что вы нет”. Это так у нас мужики в Канаевке подлаживают. А сейча-а-а-с в той церкви — ни пола, ни потолка, ни духа не осталось... — баба Рая так же, как соседка, тяжело вздыхает.

— Сей-ча-а-а-а-ас, — поддерживает ее баба Мария. — Сейчас мы совсем другие люди. Раньше-то, бывало, у одной соседки корова и у другой. У энтой не отелилась, не доит. А живут через забор. Вот та, другая, и кричит: “На-ка, замеси блинчиков, скоко надо”, и кринку, полную молока, дает. А жили бедно. Каждому надо было. Та ей так же, когда у той нет. Бывало, кто умрет, помогают друг дружке. А сейчас есть такие люди? Счас мы — у нас ведь хвостов тока нету.
...

...
Смотрит на эту жизнь старуха Таня, и тяжелей в десять раз ей становится. “Все свободные стали — ни рукава не стягивают, ничего. Все пушистые ходят. А мы ходили — все подобратое, волоска не увидишь”. И вспоминает, как приезжала к матери: “Соберусь я по-канаевски”. Собралась к обедне: шаль малиновую повязала с окрайками, как павлины, перья на нем, запон на золоте, жерельев ниток шестнадцать округ шеи надела, до самого пупка — горят прям... Сарафан надела — счас шьют сарафанья — два клина сбоку, третий в жопу — а у Тани сарафан — сорок клинов. В церкви как скованна стояла: год в платье походила и уж не могла в наряде канаевском стоять.

Сейчас над собой удивляется старуха Таня: сколько у нее нарядов было! Куда все делось? И пониток — летняя одежда, как плащ, только без застежек — сами ткали и шили. И зипун — осеннее со сборками пальто. Зимой шубы носили. Овцы свои, шерсть не стригут. Ширнешь руку в рукав — там одна шерсть. Ни штанов, ничего не надо.

Когда мама умерла, пошла Таня к сестре (она все забратала, по-канаевски ходит, ей лет на двести хватит):

— Сястра, отдайте мои рукава. У меня их штук двадцать было.

Это по-деревенски кофты под китайки называют “рукава”. А от пояса к рукаву — стан называется. Все ткатое. Был в магазине материал — полно, да дешевый какой, а заведено было сроду и у мордвов, и у русских ткать и шить.

— Шаль мне отдайте, — говорит сестре, — это мама мне дала.

— Возьми шаль, — сестра говорит, — а рукава — просили в клубе нарядиться, я отдала. А больше что у меня осталось? Только валянки одни чесанки.

Взяла Таня шаль. Такая большая — выездная — ею накрывались, куды ехали на лошади на дальнее расстояние, а так в ней не пройдешь — кисти по земле...

А настроения у старухи Тани не стало жить: ни снарядиться, ни собраться. Не то, что ране — жить было охота.