"САГА" о Проскуро-Сущинских

Документы собираются в Интернетбиблиотеках, архивах, книжных магазинах и предлагаются любезными форумчанами, совсем немного нашлось дома.

А однажды случилось ЧУДО! На Форуме на меня случайно набрела историк из Винницы, Татьяна Кароева и прислала такой ДОКУМЕНТ, от которого у меня по сей день бегут мурашки. В документах, известных в Виннице личностей по фамилии Бриллинг, обнаружен небольшой очерк, посвящённый моему прадеду и его семье. Такой информации не мог бы предоставить никакой архив!
Предлагаю его Вашему вниманию.

Павел Игнатьевич Проскуро-Сущинский

В недошедших до нас мемуарах отец написал очерк о жизни и деятельности своего сослуживца по Окружному суду Павла Игнатьевича Проскуро-Сущинского. Кое-что из этого очерка отец читал нам, членам семьи. Мы все хорошо знали Павла Игнатьевича, его жену Юлию Сергеевну и дочь Веру Павловну – они были нашими семейными друзьями.
В настоящем очерке я делаю попытку собрать всё, что сохранилось в нашей памяти, – и из мемуаров отца, и из собственных наблюдений.
Сознаю, что мой очерк весьма односторонен – в нём Павел Игнатьевич выступает как человек и семьянин, но почти ничего нет о его служебной деятельности. Об этой деятельности хорошо знал отец и очень мало мы, молодёжь.
После окончания университета отец был назначен в Костромской окружный суд, где проходил предварительную стажировку (2-3 года) перед занятием должности судебного следователя. Обычно работа таких кандидатов оплачивалась очень плохо или совсем не оплачивалась, но отцу повезло: его назначили секретарём окружного суда с окладом 70 рублей в месяц. Там же в Костроме отец женился и к концу своего кандидатского стажа имел уже двух детей.
По долгу службы отец познакомился со всеми чиновниками и их семьями, в том числе и с товарищем прокурора или членом окружного суда Павлом Игнатьевичем Проскуро-Сущинским.
Это был чрезвычайно сухой господин, происходивший из какого-то дворянского рода, и чрезвычайно гордившийся этим. Маленького роста, сухой, стройный, элегантный, всегда подтянутый, он говорил медленно, убедительно, на очень низких тонах, почти басом, но всегда спокойно и рассудительно. Был он человеком высокообразованным, интересным собеседником и отличным чтецом-декламатором. Я помню, он у нас в саду однажды громко читал какой-то рассказ Гарина-Михайловского, – это было высокохудожественное чтение настоящего артиста.
Но вернемся к дням его молодости. Люди, знавшие его, утверждали, что в те годы он был очень неравнодушен к женскому полу, волочился за актрисами, певичками, шансонетками. О нём смело можно было сказать:
Лелеет он дворянские
Замашки Дон-Жуанские
И с этими замашками
Волочится за Машками.
Часто и умные люди бывают полны противоречий. Вот и Павел Игнатьевич, будучи человеком обеспеченным и высокообразованным, бывал безобразно скуп и нетактичен. Брат вспоминает рассказ отца об одной поездке на пароходе. Из Костромы выехала выездная сессия Окружного суда, – человек 6-7 и с ними курьер Новиков. После какой-то трапезы в ресторане Павел Игнатьевич ходит по оставленным столикам, подбирает с тарелок какие-то остатки «церемонии», потом подзывает курьера Новикова и густым сочным басом изрекает: «Новиков, а тут и Вам кое-что осталось!»

* * *
Жена его, Юлия Сергеевна, была очень приятной и умной дамой, у них три дочери и сын. В семейной жизни Павел Игнатьевич был чрезвычайно тяжелым человеком. Почти всю жизнь Павел Игнатьевич и Юлия Сергеевна жили на разных половинах, но они были вполне согласны в том, что детей надо опекать до седых волос, что дочкам мужей могут выбирать только родители, что вся деятельность сына должна направляться тоже только родителями. И этот безудержный домашний деспотизм привел к тому, что сын-гимназист сбежал из дома, сделался слесарем и жил постоянно в Калуге или Жиздре.
Конечно, такой отступник на родительские глаза не допускался, кроме экстренных случаев, вроде смерти матери. И я видел его только раз в жизни именно по такому случаю.
Благодаря вмешательству в личную жизнь дочка кончила сумасшедшим домом.
По-видимому, у них были какие-то средства помимо жалования Павла Игнатьевича, т.к. жили они широко и открыто. Живя в Костроме, они снимали летом великолепную дачу в деревне Пантусове на другом берегу Волги, против Костромы.
Кегельбан, крокет, вечером иллюминация, фейерверк, музыка, веселые голоса, большое общество, много молодежи /ведь три дочки «на выданье»/ -- так отдыхали летом на даче Сущинские. Они умели привлечь к себе общество, умели в этом обществе быть приятными и интересными. Но дворянская спесь все же иногда прорывалась в очень непривлекательной форме.
Но вот интересно, как уживался Павел Игнатьевич с либеральными взглядами большинства интеллигенции, и как интеллигенция уживалась с ним? Большинство смотрело на эту дворянскую спесь с улыбкой, как на странность, не мешающую человеку быть умным и интересным. Ведь ничто не мешало, например, людям религиозным уживаться с миром неверующих, людям музыкальным отлично жить в мире людей немузыкальных, Обломову уживаться со Штольцем, Онегину с Ленским.
А сам Павел Игнатьевич отлично понимал, с кем он живет, своих взглядов не навязывал, но просил их уважать.
Вот так и жили, -- Павла Игнатьевича принимали, как он есть и старались все взаимоотношения с ним строить на его лучшей, светлой стороне.
О его деятельности в качестве судьи могу сказать, что она была безупречной. Мой отец всегда был чрезвычайно чувствителен к проявлениям национализма, правых политических убеждений и т.п., но я не помню ни одной претензии отца к Павлу Игнатьевичу за нарушение профессиональной этики судьи.
Павел Игнатьевич был невероятно требователен прежде всего к самому себе – никаких уступок на личной почве! Никакой слабости!
Мой отец женился на костромской мещанке, дочери какого-то маленького ходатая, и для Сущинских этого было достаточно, чтобы смотреть на нее, как на какого-то чужака, как на что-то низшее для его дворянского мира.
Отец с матерью на лето тоже поселялись в Пантусове и снимали часть избы у костромского извозчика Ивана Арсеньевича Зимина, очень интересного человека, ставшего другом отца на всю жизнь.
Сущинские должны были проходить мимо избы Ивана Арсеньевича и там часто видели отца с матерью. Но принимались все меры, чтобы избежать официального знакомства с «этой мещанкой», сидевшей в садике или на завалинке с двумя детьми. Отцу отвешивался элегантный поклон, а матери для них не существовало.
Как венгерский аристократ Виндшгрец считал, сто «человек начинается от барона», так и Павел Игнатьевич считал, что человек начинается от дворянина. А недворянину Павел Игнатьевич мог при рукопожатии протянуть один палец.
И не думал Павел Игнатьевич, что свою жизнь он через много лет кончит у этой самой мещанки, что она примет его последний вздох и будет за него молиться.
___________________________

Еще в Костроме дочка Сущинских Вера влюбилась в молодого студента Сережу Маркова. Это была пылкая юношеская любовь, захватившая все помыслы Веры. Но отец и мать решили, что по каким-то соображениям Сережа не пара их Верочке, вероятно, прежде всего по линии своей родословной. Сереже дали отставку, а Верочке, чтобы ее успокоить, сказали, что Сережа от нее отказался сам. Но Сережа долгое время продолжал ей писать. Все его письма перехватывались и складывались Юлией Сергеевной в шкатулку, а Верочка так была потрясена «отказом» и «изменой» Сережи, что тяжело заболела психически и долгое время лечилась в какой-то лечебнице.
Вскоре после этого Сущинские переехали в Винницу. Знакомство с нами, конечно, было восстановлено и «эту мещанку» пришлось уже считать человеком. К этому времени Павел Игнатьевич был уже товарищем председателя Окружного суда и имел чин действительного статского советника, т.е. генерала, а мой отец был «утвержденным» судебным следователем, т.е. его мог сместить или перевести только сам царь.
Конечно, в глазах Павла Игнатьевича это имело вес: его мог сместить министр, а моего отца только сам царь.
Переезд Сущинских в Винницу произошел приблизительно в 1906-1908 годах. Из Костромы Павел Игнатьевич привез не только свою родословную и свои замашки, но и свое прозвище – «Пипс» /первые буквы имени, отчества и фамилии/.
В Виннице они зажили довольно широко, занимали отлично обставленную квартиру в тихом переулочке за реальным училищем. Но семья уже сократилась: сын покинул семью, одна дочка умерла, вторая, кажется, вышла замуж, во всяком случае, не жила вместе с ними. Оставалась одна Вера Павловна. Это была очень приятная и симпатичная девушка, уже не первой молодости, уже свыкшаяся с мыслю, что личная семейная жизнь для нее уже невозможна. Она очень привязалась к нашей семье и стала близкой нам всем.
Мой отец разумно считал, что ей надо создать для себя какую-то цель, какие-то интересы, занятость. И по его совету и рекомендации она устроилась классной дамой в женской гимназии, -- это нечто вроде классной наставницы и воспитательницы. Работа ей очень понравилась, ее любили.
Но вот случилась катастрофа – умерла Юлия Сергеевна. Рухнула основа всей семьи. А тут еще одна беда обрушилась на голову старого Пипса: разбирая после смерти матери, оставшиеся вещи, Вера Павловна обнаружила целую папку писем Сережи Маркова и поняла, что все заверения матери о равнодушии Сережи были ложью.
И все светлое старое встало перед глазами. Нервы несчастной женщины не выдержали, она сошла ума и была помещена в буйное отделение психиатрической больницы. Через некоторое время эти буйные приступы прошли и сменились тихим помешательством.
Чтобы хоть как-нибудь помочь ей, мы брали ее иногда на целый день, привозя ее на извозчике. Я хорошо помню эти тяжелые для нашей семьи дни. Особенно тяжело было нашей матери, которая ни на минуту не могла ее оставить. За столом вся наша семья, а среди семьи живой труп, без конца говорящий, рассказывающий о себе, о матери, о лечебнице, -- как ее усмиряли, как били…..
Да, именно живой труп милой нам всем Веры Павловны, когда-то такой душевной, привязанной к нам. Осталась одна оболочка, в которую вместо души втиснуто что-то ужасное.
Недолго жила несчастная – вскоре она умерла в лечебнице.
И остался Пипс одиноким в своей роскошной квартире. Правда, при нем неотлучно его курьер, он же лакей, он же камердинер, – чудаковатый Илья.
А Илья был человеком нрава оригинального. Вот как описывает его мой брат:
«…..Летом Илья ходил в какой-то форме, не то тужурке, не то полумундире с форменными пуговицами и нашивками на стоячем воротнике, в фуражке с темно-зеленым околышем. Видимо, такой персоне, как товарищ председателя Окружного суда полагался казенный курьер».
Так вот этот Илья был большим любителем устраивать своему барину всякие пакости. Прекрасно помню одну его каверзу, рассказанную сами Пипсом.
- Пипс сидит у себя в кабинете, как обычно, разбирая какие-то дела. Тихонько открывается дверь и на цыпочках входит Илья с искаженной ужасом физиономией. Пипс прирос к креслу, – очевидно, случилось что-то страшное, потрясающее…. Илья весь дрожит, у него отнялся язык, он медленно подходит к Пипсу, наклоняется и начинает шептать на ухо с большими паузами:
- Барин….там в гостиной……на столе….стакан с водой…..так смотрите…….осторожно…..не пролейте…..ха-ха-ха……хо-хо-хо!!!
И с дьявольским хохотом Илья выбегает из кабинета.
Пипс пришел в себя только через час».
А вот еще одна сценка из жизни этой оригинальной пары, описанная братом:
- «Однажды после какой-то очередной пакости своему барину терпение Пипса лопнуло и Илья был изгнан.
Первые дни оба блаженствовали, но скоро привычка взяла свое и их потянуло друг к другу. Илья скучал и тосковал без каверз барину, а Пипс, находивший в каверзах лакея и юмор и разнообразие в своей одинокой жизни, наконец, просто привыкший к Илье, тоже желал примирения.
Илья стал появляться у квартиры Пипса, долго стоял у дома и «воздев очи горе», грустными глазами глядел на окна второго этажа. Иногда при выходе Пипса из квартиры они сталкивались, но делали вид, что не знают друг друга. Но кому-то нужно было сделать первый шаг. Не выдержал Пипс. Как-то столкнувшись у парадного крыльца, Пипс обрушился на Илью:
-«Ты что, каналья, не знаешь своего места? Марш на место, приведи в порядок мой кабинет».
Счастливый Илья, прыгая через несколько ступенек, ринулся на второй этаж.
Это все рассказал нам сам Пипс.
Друзей у Пипса никогда не было, вся семья держалась на Юлии Сергеевне. А вот сейчас не стало и этого полюса.
Шли годы. Революция изменила облик старой России. Уже нет окружного суда, нет судей. Все вокруг изменилось. Пипса уплотнили в его квартире, а вскоре голод и болезни привели его в больницу. Тамошние врачи ничего уже с ним поделать не могли. Подержали несколько дней и выписали кажется за полной безнадежностью. Его посадили в карету скорой помощи и повезли «домой». Но дома оказалось, что уже нет никакой перегородки его «комнаты», нет уже его вещей, живут там другие люди, которые никогда ничего не слышали о существовании Проскуро-Сущинского.
Что же делать? Куда деваться? И Пипс дает команду:
- Везите на Сенную улицу к Брилингу.
И еле держась на ногах, он еще имел силы сказать моей матери:
- А я к Вам, Елена Петровна…
В то время часть нашего дома была реквизирована для работников какого-то штаба Красной армии, а в двух комнатах помещалась наша большая семья. Но все же Пипсу устроили «отдельную комнату»: в кухне, между громадной русской печкой и стеной был узенький проход – тупичок, длиной метра два и шириной сантиметров 80. Это и была «отдельная комната».
Конечно, прежде всего были приняты все меры, чтобы он не волновался о завтрашнем дне и знал, что он дома и что его не покинут. Однако никакой уход, никакое лечение уже не помогали – Пипс вышел из больницы уже умирающим человеком и прожил в своей «отдельной комнате» всего неделю или две. Конечно, вся тяжесть по уходу за ним пала на мою мать, она и приняла его последний вздох.

Но как теперь похоронить Пипса? И он сам был верующим, и моя мать тоже. Хотелось бы похоронить его по христианскому обряду. Но тут встал миллион вопросов. Ведь шел 1919-й или 1920-й год, Винница в огне переворотов, на улицах стрельба, нет ни гроба, ни лошадей, ни священника, ни хора.
Ну, гроб помог сколотить сосед. Доски для гроба содрали с потолка нашего сарая. Священник? Такового нельзя было найти. Белинский, в приходе которого мы жили, боялся высунуть нос на улицу. Хор? Ну, тут еще можно было что-то сделать. А рытье могилы? И хорошо еще, что Пипс был маленьким и худым, – одни кости, обтянутые кожей, – так что и нести легко, и гроб маленький.
Словом, обрядили Пипса в последний переход, как могли. А по части службы нам повезло: один из членов красноармейского штаба, что занимал часть нашего дома, оказался очень милым и славным человеком, да еще в придачу семинаристом, окончившим семинарию в Ярославле – это Александр Константинович Казанский. Он помог и по части лошадей, он и отпевал Пипса в квартире и хоронил на кладбище вместо священника. А похоронная процессия, провожавшая в последний путь действительного статского советника, товарища председателя Винницкого окружного суда, потомственного дворянина Павла Игнатьевича Проскуро-Сущинского, состояла из нескольких членов семьи той мещанки, знакомства с которой он избегал 25 лет тому назад.
«Sic transit gloria mundi»
И еще много лет после смерти Пипса у нас дома сохранялся его послужной список, – от коллежского регистратора до действительного статского советника, но и он погиб в огне Отечественной войны.
Совершенно неожиданно выяснилось, что еще в 1926-1927 годах была жива средняя дочь Пипса – Елена. Она преподавала в Московской консерватории. Моя сестра написала ей о последних годах жизни ее отца и о его смерти, но никакого ответа она не получила.

Мой прадед – ПИПС! А его мятежный сын, гимназист, мой дед!

Документы, фотографии, письма, находки и разочарования, в общем, всё, что накоплено только про одной ветви ДРЕВА