Украинцы в Харбине. Дополнение к теме Русский Харбин

(решением Верховного Суда РФ от 17 ноября 2014 года Организация украинских националистов, ОУН, и Украинская Повстанческая Армия, УПА, признаны экстремистскими, их деятельность на территории РФ запрещена)

Предыстория: молодой украинский националист Купецкий, родом со Львовщины, ни слова не знающий по-русски, в 1937 году приезжает в Харбин по заданию руководства ОУН, в составе группы, перед которой поставлены задачи выучить русский язык, возглавить местную украинскую общину и наладить сотрудничество с японской Военной миссией в Маньчжурии. К тому времени Грыць уже успел принять активное участие в вооруженной борьбе ОУН против режима Юзефа Пилсудского на землях Второй Польской Республики; был одним из участников налёта на почту в местечке Городок с целью экспроприации средств, в ходе акции был тяжело ранен. В Харбине автор живёт под именем «Бориса Семёновича Маркова» и скрывает своё истинное тождество.

В главе «Полосатые будни» автор делится впечатлениями от китайской харбинской кухни и рассказывает о карьере шофера, которую он делал после того, как освободился из тюрьмы, куда попал из-за конфликта с харбинскими русскими.

***

Пёстрые будни

Ещё до того, как я начал работать шофёром, безденежье было моим частым гостем. Волей-неволей я научился заглядывать в самые простые, задворковые китайские харчевни, вроде тех, что были в Формозе. Это были обычные ларьки — стол со скамьёй под пологом вместо крыши, неотъемлемая часть пейзажа любого китайского города. Китайцы торгуют чем угодно, подчас даже просто горячей водой.

Нужда заставляла меня посещать такие места. За несколько ен (сотых японской иены) или фэней (то же самое, но по-китайски) можно было сытно, хоть и не в самых гигиеничных условиях, перекусить. Миска супа из чумизы — всего один сен (так в тексте)! А если добавить (бесплатно) немного бобового соуса — ммм! — даже не напоминайте, а то слюнки и сейчас текут.

Не хуже были и всевозможные «вареники», которыми я часто лакомился, когда кошелёк был полнее. По ним я тоскую до сих пор. Приготовленные дома, они никогда не казались такими вкусными, как в лютый мороз глубокой ночью, где-нибудь на углу улицы под навесом у китайца. Подслащённое сахаром молоко в сопровождении хрустящих палочек из дутого теста было истинным нектаром!

Однако, восхваляя уличные харчевни, несправедливо не упомянуть добрым словом и большие китайские рестораны, где даже самый взыскательный гурман найдёт что-то для себя. Курица, приготовленная в таком ресторане, европейцу и не снилась! Невозможно забыть и свинину кусочками в густом соусе, облегающем мясо — «джупю-лю-ди». А вкус какой! Ох, лучше не вспоминать! А морские трепанги! Прозрачные, словно студень, и как они действуют в амурных делах!

Я мог бы долго распространяться о разных специальных блюдах, но нельзя обойти и обычные дополнения. Например, рис там заменяет хлеб, а если он, не дай Бог, смешан с жареным яйцом, можно проглотить и миску вместе с ним! Вместо хлеба китайцы также едят пампушки, приготовленные на пару, без соли и приправ. А попробуйте-ка откусить! Это же райская, чудесная пища! Спорим, кто-нибудь из наших поваров или хозяек сможет приготовить нечто подобное? Держу пари, что нет!

Не стану хвалить «хану» (китайскую водку), хотя выпил её немало в Шанхае. Зато китайское вино «чин-г’ю» — пейте, милые дамы, и кроме хорошего настроения, ничего не будет! Не опьянеете, и точка! А пьют его тёплым, как, впрочем, и хану, и японское саке.

Подобное застолье в китайском ресторане наверняка потеряло бы половину очарования, если бы перед вами лежал европейский столовый прибор. Мисочки там высокие и глубокие, а ножи с вилками заменяют две палочки. Попробуйте дома — как это удобно! Не получается? А китаец и суп ест такими палочками! Ложки у них есть, но лишь чтобы подложить себе «репету» (добавку) из общей миски.

При этом за десять лет в разных уголках Китая я видел пьяного китайца лишь однажды! И тот никого не трогал, а лишь искал столб или стену, чтобы опереться.

С китайским кулинарным искусством я познакомился как следует, когда начал работать шофёром и у меня появились деньги.

Но стать шофёром на харбинской автобирже было непросто. Помимо умения водить и знания механики, нужно было научиться хорошо ругаться на трёх языках – русском, японском и китайском. Сначала я держался в стороне, но через три года и сам стал настоящим «шофёром».

Мои первые попытки на бирже не были безоблачными. Моим вторым работодателем был владелец двух «Плимутов». Однажды в машине что-то сломалось, а со мной в смену ездил русский – молодой великан и добряк. Он быстро меня раскусил.

— Скажи, Борис, ты хоть что-нибудь знаешь о машине (харбинский термин для автомобиля), или вообще ничего?

— Пока немного, — признался я, — но я быстро всё освою. Вот, Шура, я никогда не был часовщиком, а свои часы могу разобрать и собрать, и они будут ходить!

— Это тебе не часы!!! — отрезал он.

Прошли годы, и я часто встречал Шуру на бирже. Бывало, стоит у дороги и ковыряется в моторе. Я подходил помочь и всегда начинал:

— Это тебе не часы, Шурка!

Но по мере того как война затягивалась, работа на бирже становилась тяжелее из-за нехватки бензина и запчастей. Весной 1940 года я остался без работы и устроился на городские автобусы, предварительно сдав ещё один экзамен. Платили мало, но жить можно было. Через полгода я вернулся на биржу. Один из бывших сечевиков порекомендовал меня русскому Косте. Его «карета» — «Шевроле» 1934 года — была арендована представительством японской газеты «Осака Май Ничи». Машина весь день была в движении или стояла перед конторой. «Хозяин» Костя сам её обслуживал, а ещё занимался проявкой фотографий. Мне же нужно было работать на бирже только по вечерам – с шести до полуночи, в зависимости от того, на сколько хватит бензина. В то время на машину выдавали 3-5 галлонов в день, но у газеты было своё снабжение, да и топливо ещё можно было купить «из-под полы».

Было воскресенье. Вечером я в третий раз выехал на этой машине. Около восьми часов мне попались пассажиры до Чи-хэ. Еду по главной улице этого пригорода и при слабом освещении ищу ров-перекоп, который два года назад затруднял движение. Работая на автобусах, я ни разу не был в Чи-хэ и удивлялся, что не вижу этого рва. И тут замечаю человека, который стоит посреди дороги и машет мне шапкой, словно хочет остановить. Но я, ехавший со скоростью около 35 км/ч, не остановился, подумав: «Дурак, видит же, что салон освещён и пассажиров полно».

Едва я поравнялся с ним, как оторвал взгляд и посмотрел направо... и душа моя ушла в пятки! С правой стороны, из глубокой темноты, выезжал железнодорожный вагон, на задней площадке которого кто-то стоял и махал фонарём. Только тогда я услышал свистки паровоза. Откуда он здесь?! Времени на раздумья не было. Проскочить я уже не успевал. Оставалось лишь тормозить. Я изо всех сил нажал на педаль и резко повернул руль влево, но машина, хоть и под меньшим углом, продолжала двигаться к рельсам. Вагоны надвигались прямо на нас. Все четверо японцев-пассажиров сидели тихо, хотя видели, что их жизнь висит на волоске. Машина почти развернулась, передок вагона был уже вплотную, раздался скрежет — ломаное и гнутое железо поддалось напору состава. Машину отбросило на несколько сантиметров, и она остановилась, а вагоны медленно продолжили путь мимо неё. Наконец поезд встал. Подбежали люди с фонарями. Мы с пассажирами вылезли и начали осматривать повреждения. Поезду моя машина не сделала ничего, скорее наоборот. Удар пришёлся в правое крыло у кузова. Крыло было сильно вмято, рама слегка повреждена.

Поезд ушёл. Пассажиры, которым было уже недалеко, пошли пешком. Я проверил машину: мотор и управление были в порядке. На повреждённом авто я проработал до полуночи, понимая, что это последний шанс возить на нём пассажиров.

Владелец оказался снисходительнее, чем обычно бывает в таких случаях. Он даже хотел сам оплатить ремонт, но в итоге мы договорились пополам. На этом же автомобиле я проработал ещё три года, уже без столкновений с поездами и прочих серьёзных происшествий.

Позже, когда бензин совсем перестали выдавать, все машины перешли на газогенераторы, работавшие на древесном угле или даже на дровах. «Моя» машина была одной из первых, кого переоборудовали, так как она была нужна японцам для нужд газеты.

Работа на новом топливе стала тяжелее, грязнее и отнимала много времени на подготовку — нужно было чистить газопроводы, горнило, мотор. Зато прибыль была выше, так как машин на бирже оставалось всё меньше, и цены на поездки росли. Шофёр зарабатывал втрое больше обычного служащего или рабочего.

Однако работа на бирже имела и недостатки. Одному шофёру какой-то офицер отрубил саблей руку, другого убили ударом лома по голове. От коллег можно было услышать много подобных историй. Самым громким делом было убийство японского офицера. Тогда допросили всех шофёров, но виновника так и не нашли.

Ночь для шофёра редко бывала спокойной. Приключения участились с тех пор, как японские армии начали завоёвывать страны Юго-Восточной Азии. После падения Сингапура, который тут же переименовали в Сионан, японцы стали вести себя нагло, особенно это чувствовали мы, шофёры. Они не платили за проезд, клали ноги на плечи водителям, грубили. Шофёры стали избегать военных.

Китайская улица на Пристани видела разное. Вот, однажды я ехал порожняком, объезжая военных. Но один из них выхватил самурайский меч, встал посреди улицы и, раскинув руки, ждал мою машину. Видно, несколько машин уже проскочили мимо. Мои фары светили ему в лицо, но он не дрогнул, когда я остановился в шаге от него. На его каменном лице появилась улыбка победителя. Чтобы сесть, ему нужно было подойти к дверце. Едва он сошёл с дороги, я дал газу!

— Кура! — услышал я его визг, и в тот же момент что-то звякнуло по машине.

Самурай рубанул мечом по кузову. Но таким образом я избежал поездки с ним и свернул в переулок.

Вскоре японцы усовершенствовали тактику поимки такси. На Китайской улице на тротуарах стояли скамейки. Они стали перегораживать ими улицу, и если шофёр не успевал заметить засаду, ему приходилось останавливаться. Японцы садились в машину, а шофёр должен был сам расчищать дорогу. На это шофёры нашли ответ — они стали поворачивать в переулки перед самой баррикадой, а потом и вовсе объезжать Китайскую улицу.

Однако было бы неправдой утверждать, что японские органы безопасности всегда были на стороне своих. В отличие от китайских коллег, они часто проявляли справедливость. Если шофёр попадал в полицейский участок, китайские полицейские сначала избивали его, а уж потом разбирались, вынося решение всегда в пользу японцев.

Однажды около полуночи я стоял в Новом Городе, рассчитывая взять попутчика до Модягоу и поставить машину в гараж, так как бензин был на исходе. Подошли два японца и сели в машину.

— Кобо! — услышал я место назначения.

Это было японское название Старого Харбина, в 20 км от нас. Ехать туда я не мог — топливо кончилось бы в пути. Попытался объяснить, но они не верили. После нескольких минут споров я повёз их в противоположную сторону, на Пристань, к посту жандармерии «кемпитаи». Моё решение они приняли с радостью. Внутри жандарм, говоривший по-русски, выслушал сначала меня, потом их. Они сразу предъявили удостоверения — оказалось, тоже жандармы, уверенные в своей победе. А тем временем служащий спросил:

— А вы проверили бензин в такси?

— Нет.

— Тогда пойдёмте к машине.

Жандарм воткнул палку в бензобак, и оказалось, что топлива — всего на дюйм. Вернувшись в помещение, он первым делом начал бить обоих «моих» жандармов. Те лишь встали на колени и покорно принимали удары.

— Если вы хотите здесь порядка, то сами должны быть справедливыми! — читал он им нотацию, а в конце приказал: — Заплатите шофёру за потерянное время!

— У нас нет денег, — сказал один.

И снова рука жандарма опустилась на его лицо:

— Так на что же ты хотел ехать?

Виновные жандармы были в полном смятении. Тогда служащий сам заплатил мне за три четверти часа и отпустил.

Однажды вечером нужно было забрать с вокзала журналиста, поэтому хозяин Костя взял машину, и мы поехали к редакции в девять. Флажок — знак газеты — уже развевался на капоте. Костя возился с мотором, а я ждал внутри. Вдруг подошли два японца и влезли в машину. Я стал объяснять, что машина занята. Один вышел поговорить с Костей, а оставшийся неожиданно ударил меня по уху.

В глазах потемнело от возмущения. Я поднялся, встал на переднее сиденье на колени и с размаху отвесил японцу оплеуху. И ещё, и ещё! Потом выскочил из машины, он — за мной, и мы сцепились, как борцы. Покатились по улице, словно два тигра в смертельной схватке. Тем временем Костя, хорошо говоривший по-японски, мирно объяснил своему японцу, что это за машина и что она занята. Подходя к нам и не зная, что мы подрались, он увидел, как «мой» японец, решив, вероятно, что Костя идёт мне на помощь, оторвался от меня, подбежал к нему и начал бить его по лицу. Костя не дрался, он отступал, крича мне, чтобы я бежал. Второй японец едва удержал своего товарища. Все они направились в редакцию, где выяснилось, что мой противник был главным прокурором Харбина. Меня, очевидно, искали, но Костя сказал, что знает меня только в лицо. На том дело и кончилось.

Порой приключения носили комический характер.

Однажды японец нанял меня на Пристани, чтобы отвезти его в Дайоканся — японские общежития у Гондатьевки. По пути он высадил двух своих спутников. По приезде он дал мне только 3,5 иены вместо условленных пяти.

— Больше нет, — заявил он.

Тогда я дал ему сдачи 50 сен, сказав:

— Вот тебе на трамвай на завтра.

Это задело его самолюбие. Он ударил меня по руке, монеты разлетелись, и он замахнулся для нового удара. Он был невысок, а настроение у меня было хорошее. Я обхватил его вместе с руками и уложил на землю.

— Ираси? (Хорошо?)

— Ираси, — ответил он, словно соглашаясь на мир.

Я отпустил его. Но едва он поднялся, как снова бросился на меня, надеясь на удачу. Я проделал то же самое, спросив на этот раз по-китайски:

— Син-пу-син? (Хорошо?)

— Син, — снова ответил он.

Я отпустил его. Сцена повторилась и в третий раз. Это скорее забавляло, чем злило: «япошка» не может справиться, но лезет снова. Наконец он ушёл, а я стал разворачиваться на узкой дороге со рвами по бокам. В момент, когда машина встала поперёк, я услышал крик:

— Эй! Чотто мате! (Подожди!) Ичи ен гоу дзю сен! (Одна иена и 50 сен!)

В свете фар я увидел японца, бегущего ко мне с ломом в руке. Вот как он собрался доплатить! Не сумев справиться голыми руками, он вооружился. Меня охватила злость.

Опасаясь за машину, я решил выйти ему навстречу. В пылу гнева я забыл, что включил заднюю передачу, отпустил педаль, и машина покатилась в ров, где и застряла. Я заглушил мотор и, уже по-настоящему разъярённый, бросился на японца, который приближался с занесённым для удара ломом. Я подскочил так быстро, что он не успел опустить лом. Я вырвал его и начал бить им японца по ягодицам, так что тот пустился наутек. Он добежал до лестницы своего дома и крикнул по-русски:

— Теперь я посмотрю, как ты выберешься отсюда!

Я швырнул в его сторону несколько камешков, заставив спрятаться за дверью.

Машина стояла, задрав нос. Сдвинуться с места я не мог — бензина в баке было мало, и он не доходил до заборной трубки. С помощью одного бывшего сечевика из Гондатьевки, который подлил бензин из бутылки прямо в карбюратор, я смог выбраться из рва. Всё это время голова японца торчала в окне и с любопытством наблюдала за мной. Напоследок мы обменялись японским «сайоонара!» — и я уехал.

Было у меня и ещё одно комичное приключение, кажется, в начале 1940 года, когда бензина было ещё много, и мы работали по 24 часа с таким же перерывом. Поздней ночью, около часа, несколько машин стояло у японского кабаре на Китайской улице. Шёл сильный дождь. Я спокойно сидел за рулём, второй в очереди. Вдруг из кабаре вышел японский морской офицер с кортиком на боку. Он подошёл к первой машине, но через минуту оставил её и направился к моей. Я сразу решил не брать его: если его отказался взять более опытный шофёр, значит, была причина. Зачем мне, новичку, брать то, от чего другие отказываются?

Но японец, не говоря ни слова, открыл заднюю дверцу и влез в салон.

— Я не поеду, жду пассажира, который нанял меня на несколько часов.

Японец, видимо, не понимал моей смеси трёх языков или не хотел понимать. Он упёрся, не желая вылезать под дождь. Я открыл дверцу и велел ему убираться. Он оторвал мою руку от ручки и захлопнул дверь с силой, крикнув:

— Маде! — Езжай!

Я снова потянулся к дверце, и в этот момент японец выхватил клинок и сунул его мне перед самые глаза. Лезвие зловеще блестело. Но страха во мне не возникло. Я посмотрел ему в ГЛАЗА — в них била ярость, но сам он был очень красив, его украшали молодость и здоровье.

— Едешь, или нет?! — взвизгнул он по-русски.

Тут меня взяла досада. Не думая ни о чём, я крикнул в ответ:

— Пошёл вон! — И отвернулся, усевшись на своём месте.

Глянув в зеркало, я увидел на его лице нерешительность. Он не знал, что делать. Прошло несколько секунд, и наконец я услышал:

— «Бакаюр» (Дурак), — он вложил клинок в ножны и поспешно вышел.

То ли молодому самураю не пристало вонзать клинок в спину беззащитного, то ли он рассчитал, что это принесёт ему много неприятностей. Зная японцев, я готов утверждать, что ему таки не пристало ударить беззащитного.

Однако не все мои приключения были весёлыми и заканчивались благополучно.

В один из дней я, как обычно, начал работу в шесть вечера, и за четыре часа из-за дождя и обилия заказов сжёг весь бензин. Я привёз пассажира с Пристани до Модягоу. Едва он вышел, как в другую дверь впихнулись трое японцев. Ехать обратно на Пристань, куда им было нужно, я уже не мог. Никакие объяснения не помогали. Они расселись и спокойно ждали. Им не хотелось выходить под дождь, а мне — задерживаться.

Испытание терпения закончилось не в мою пользу. Со злости я развернулся на углу Брусиловской улицы, проехал метров двадцать, остановился, вышел, открыл дверцу со стороны тротуара и начал вытаскивать японцев по одному, говоря каждому:

— Сайоонара!

Но последний принял моё прощание за оскорбление, и когда я закрыл за ним дверцу, он изо всех сил ударил меня по лицу. Такого я спускать не привык. Я набросился на него, повалил на землю и, лёжа сверху, начал бить его головой о каменный тротуар. Всё бы обошлось, если бы двое других не вмешались. В них, видимо, тоже проснулось оскорблённое самолюбие, да ещё и представился удобный случай. Они начали колотить меня чем попало, в основном кулаками. Хотя я неплохо отплачивал за пощёчину, вскоре я почувствовал, что счёт не в мою пользу.

Я поднялся, прижав к земле почти оглушённого японца. Но двое других не отступали. Я ещё не был в отчаянии и решил на этом закончить. Но поскольку японцы думали иначе, я совершил плановое отступление и побежал к другому концу улицы, где метрах в ста пятидесяти была полицейская будка. Вбежав туда, я объяснил японскому полицейскому и двум китайцам, что у меня кончился бензин, а трое японцев из-за этого затеяли драку. Но стражи порядка и не подумали выходить под ливень, лишь сердечно смеялись надо мной. Они, наверное, решили, что раз я пришёл сам, то ничего серьёзного не случилось. Вот если бы японец потребовал защиты — дело было бы иным. Разочарованный, я вернулся к машине. Подошёл со стороны улицы, а все трое японцев стояли на тротуаре и ждали моего появления. «Чёрт с ними, — подумал я. — Сяду и уеду!»

Но вышло иначе. Потянувшись к замку зажигания, я обнаружил, что ключа нет. Тогда я открыл левую дверцу, высунул ногу и крикнул:

— Эй! Отдайте ключ!

В ответ один из них, тот, что начал драку (я узнал его по белой шляпе), изо всех сил толкнул дверцу, прижав мне ногу. Острая боль пронзила всё тело. В глазах потемнело, как всегда в драке, когда я бьюсь не на жизнь, а на смерть. Японцы взялись под руки и пошли вверх по Модягоуской улице. Я вылез, поднял сиденье и начал искать что-нибудь тяжёлое. В этот момент с заднего сиденья раздался голос:

— Китайская!

— На кой чёрт ты мне сдался! — рявкнул я по-украински на японского офицера, который ждал, пока я разберусь со своими проблемами и отвезу его.

Мои пальцы нащупали молоток. Он был в грязи, так что я едва разглядел его в руках.

Следующие две минуты я потратил на то, чтобы догнать своих обидчиков. Я бежал легко, словно на соревнованиях. Ещё через пару минут я был от них на расстоянии вытянутой руки. Это было на углу улицы. Два удара плашмя молотка по спине среднего — и он с воплем рухнул. Двое других бросились бежать врассыпную. Сначала я догнал того, что побежал через улицу. У самого тротуара я влепил ему два таких же удара, и он растянулся во весь рост. Я ещё не осознавал, что, возможно, переборщил с расправой, и огляделся в поисках третьего. А тот, дурак, вместо того чтобы бежать, стоял под кустом у забора, забыв, что белая шляпа выдаёт его с головой. Я рванул к нему, и лишь тогда он побежал. Но я бежал, будто Нурми. Догнал его в несколько прыжков и выдал ту же порцию, что и его товарищам, с тем же результатом.

Только теперь, когда бить уже было некого, я опомнился и понял, что натворил. Я мог переломать им рёбра, повредить позвоночники, мог даже убить. А они все трое лежат неподалёку, а я не могу уехать без ключа. Чтобы замкнуть мотор «напрямую», требовались время и кусок изолированного провода.

Размышляя об этом, я вернулся на угол. Первый японец как раз пытался подняться, стоная. Мне ничего не оставалось, как ударить его ещё раз. Он вскрикнул и снова рухнул.

Тут я взглянул на противоположную сторону Модягоуской улицы и увидел японца в кимоно, неподвижно стоявшего и наблюдавшего за происходящим. Он видел всё? Сквозь пелену дождя он мог разглядеть освещённый номер моей машины: 2596.

Я медленно подошёл к машине. Офицер по-прежнему сидел внутри.

— Чото мате (Подождите), — сказал я ему.

Как раз проезжала другая машина. Я остановил её:

— Хозяин! (так шофёры называли друг друга). Возьмёшь пассажира на Пристань?

— Давай!

Офицер пересел.

Затем я снова начал возиться с мотором, но маленький кусок провода, что у меня был, не решал проблемы. К счастью, подъехал мой знакомый Буяк на своём «Де Сото» и дал мне нужный провод. Когда я был готов и воткнул заводную ручку, ко мне подошёл китайский полицейский:

— Хойла? (Неисправен?)

— Хойла сьоди — немного неисправен, — ответил я, а сам подумал: «Какой чёрт тебя принёс? Только тебя не хватало».

Я дёрнул ручку, мотор заурчал.

— Тине хо! — сказал полицейский. — Очень хорошо!

— Туй! — Так! — ответил я.

Никто так и не появился из-за угла. «Ещё лежат или уже ушли?» — думал я, садясь за руль и спеша убраться подальше.

— Туй це — До свидания! — крикнул я полицейскому, нажимая на газ.

Две недели после этого я жил в тревоге, ожидая вызова в полицию. Но, к счастью, всё обошлось, дело затихло.

(решением Верховного Суда РФ от 17 ноября 2014 года Организация украинских националистов, ОУН, и Украинская Повстанческая Армия, УПА, признаны экстремистскими, их деятельность на территории РФ запрещена)

Фрагмент главы «Жизнь Украинской Национальной Колонии»

Жизнь самой Украинской Национальной Колонии (УНКолонии) протекала достаточно спокойно, если говорить о внутренних, повседневных делах. В Украинском Национальном Доме (УНДоме) различные организации могли заниматься своими делами без вмешательства кого-либо извне. Зато иначе обстояло дело с организацией мероприятий (импрез) для широкой публики или с журналом «Дальний Восток».

Малейшая вещь, которая шла на сцене, каждый раз должна была проходить цензуру. Например, одна и та же песня на двух концертах (в разные дни или месяцы) должна была проходить цензуру дважды. Все доклады и статьи должны были быть переведены на русский язык, чтобы цензор мог их понять. На сцене могло происходить меньше, но никогда больше того, что было допущено цензурой. За этим следил полицейский-москаль, который сидел в зале с экземпляром разрешенной программы в руках. За каждое мероприятие должно было быть ответственное лицо, «распорядитель», чья фамилия должна была быть заранее известна полиции. Все это доставляло очень много работы и беготни для служащих УНК. Но это было бы еще ничего, если бы не...

В 1938 году трижды случалось, что присутствующий в зале полицейский перед самым мероприятием заявлял, что доклады следует читать по-русски.

По этому поводу, естественно, поднималась суматоха, так как, как правило, это было воскресенье, и все учреждения, как полиция или Военная миссия, были закрыты. Нужно было искать японцев по частным квартирам и как-то добиваться разрешения на то, чтобы мероприятие шло по-украински. В таких случаях очень полезными были [упоминаемые ранее] Корда и председатель УНК – Ю.А. Рой.

На заседаниях правления УНК, на которых я имел право присутствовать как председатель Украинской Дальневосточной Сечи (УДС), часто говорилось, что нужно как-то ограничить самоуправство полиции. Но, с другой стороны, было видно, что полиция не делала всего этого без разрешения Военной миссии, а может даже делала это по ее поручению.

Чтобы официально подтолкнуть правление УНК к конкретным действиям по этому делу, я написал официальное письмо председателю УНК. Каково же было мое удивление, когда я услышал разговоры об этом письме еще до того, как правление могло ознакомиться с его содержанием.

Первая стычка у меня с Богданом Федором произошла, когда на Дальний Восток пришла брошюра «Скоропадский и скоропадчики». Когда я продавал ее во время какого-то концерта, он подошел почти вплотную ко мне и начал призывать людей не покупать эту брошюру, так как она провокационная. На мой вопрос, откуда он это знает, если не читал ее, он ответил:

– Националисты занимаются только провокациями.

В ходе других разговоров он не имел ничего против национализма, только против его тактики террора. По его мнению, врага нужно убедить, что он делает зло, а не терроризировать его. Даже, следовательно, и от того молодого гетманца, который все время говорил о самостоятельности Украины, несло малороссийством (уклоном к российской идентичности). Но это так, к слову, о гетманцах в Харбине. Разве что добавлю еще, что Рой тоже определил себя, под влиянием моего письма, националистом-гетманцем! В своей статье «Моя исповедь», напечатанной в «Дальнем Востоке», он утверждал, что только националисты могут завоевать волю Украине (это ведь правда!), и только гетман может ею править! Вторая половина этой своеобразной идеологии была уж слишком мелкой, ведь каждый мог бы править Украиной, если бы кто-то другой ее завоевал. Таких кандидатов много, не только среди гетманцев, беда только в том, что они, вместо того чтобы помогать, хоть бы морально, националистам – борются с ними. Но оставим политику.

Вопрос языка так и не был решен в правлении УНК. Зато мое письмо так повлияло на пана Роя, что он отказался выдвигать свою кандидатуру на председателя в УНК на ближайших общих собраниях, которые должны были состояться в январе 1939 года. Кроме того, письмо пошло в фотокопиях не совсем туда, куда нужно! Оно вызвало последствия, которых я не ожидал: отменило запрет украинского языка на мероприятиях! И еще: оно лежало, как ловушка для меня, в департаменте полиции, о чем я тогда не знал. Но об этом позже.

Приближалось Рождество. За полтора месяца до него я взял в аренду две огромных залы Железнодорожного собрания для рождественских вечеров. Подготовил хор и сольные выступления, приготовил разные сюрпризы, киоски с «варенухой» (чудесный украинский алкогольный напиток – нектар!), всевозможные закуски, цветы и бог знает что еще. Едва хватило людей для распределения мест. Некоторые киоски (продажа «браги» для москалей) я сдал в аренду. Нанял два джазовых оркестра. Одним словом – организовал праздник на высоком уровне. И цены тоже были высокие – полторы иены с человека. Меня отговаривали, мол, вся затея провалится. Но когда наступил второй день Рождества Христова, все Железнодорожное собрание, то есть залы того собрания, были битком набиты. Не думайте, что там были одни только украинцы! Нет! Большая часть были москали. Не зря они говорили:

– У украинцев можно отлично провести время! УДС с того мероприятия получила 450 иен чистого дохода!

Напомню здесь, что Сечь имела свою кассу и держала деньги в УНК, словно в банке. Член Сечи автоматически был членом УНК, хотя взносы платил только в УДС.

УНКолония имела большие доходы от аренды части здания Северо-Маньчжурскому университету, который располагался на втором этаже.

В конце 1938 года по Харбину разнеслась весть, что на западном клочке украинской земли возникло украинское государство – Карпатская Украина.

Зимой в канцелярии УНК начали появляться новые люди, которые никогда ранее к украинским организациям не принадлежали. Теперь они хотели «пристать к своим». Были даже такие, которые обращались с просьбой помочь им получить гражданство Карпатской Украины и её паспорта. Они, мол, за все заплатят!

Из закоулков, словно из недр земли, вылезали те дядьки и хотели стаать гражданами хоть маленького, но украинского государства.

Можно ли себе представить, что было бы, если бы возникла свободная и соборная Украина?!

Я убежден, что великие, где-то закопанные сокровища украинства выйдут на свет дня, когда Солнце Воли засияет над златоверхим Киевом!

Не удивляемся простому люду. Он менее денационализирован, чем наша интеллигенция, которая порой не только сама тонет в «грязи» или «мусоре», но и тянет за собой те сокровища неиспорченного простого человека, которому нужно немного, только путеводная звезда. Но наш простой человек инстинктом чувствует, кто указывает правильный путь, а кто ведет на распутье!

Мне было приятно говорить в УНК с теми дядьками, которые до сих пор употребляли свой чудесный украинский язык только для анекдотов. А теперь, реагируя на весть о свободном клочке украинской земли, приносили тот язык в УНКолонию!

Если уж я затронул эту тему, то лучше ее закончить. Мне доводилось встречать украинцев, или лучше «малороссов», вне УНДома. Их, однако, лучше называть «хохлами». Но это были те, кто родился и вырос среди московского моря, а украинский язык слышали лишь изредка от родителей, главным образом матерей, и которые никак не могли научиться правильно «глаголить» по-русски. Они, конечно, сидели по домам. Вся внешняя оболочка на этих дядьках московская. И язык, и привычки, и ругань, и даже взгляды. Но душа – украинская! Своей позицией, своими аргументами вы можете открыть ее настежь! Она вам откроется! Только от вас самих зависит, не оттолкнете ли вы ее каким-нибудь неосторожным словом, которое шло бы вразрез с тем ключом, которым вы эту душу открывали.

Встретил я двух братьев-великанов, назову их Савченками, для их безопасности. Они работали в одном ремонтном гараже, а с ними третий, маленький, механик, тоже украинец. Я разговаривал с ними совершенно откровенно. Ругал москалей за все их провинности против украинцев, доказывал это примерами, показывал их фактическую низость во многих областях. Мои оба медведя таяли. Их хохлацкая оболочка расплывалась. У одного очень быстро, у другого медленнее. Тот первый признавал за мной правоту и не спорил, только задавал все новые вопросы. Зато второй, член Русского фашистского союза, взял на себя роль защитника москалей. Но в результате споров он сдавал свои позиции все больше и больше. Наконец он решился на такое заявление:

– Знаешь, Боря, ты молодец. Люблю тебя за это. Ты настоящий украинец, а не такой хохол, как мы. По правде сказать, хоть я с тобой и спорю, но я одновременно хочу, чтобы ты бил меня своими аргументами. Твоя правда, что мы должны стать свободным народом, а не быть все время удобрением для других. Я никогда не думал, что можно занять такую позицию против москалей. А она такая простая, правдивая.

Однако у меня еще есть такой вопрос: мы украинцы. Они москали. Все мы православные. Скажи мне, возможно ли некое снисхождение к ним, как к православным?

Я ответил ему:

– Нет, Петро! Они не смотрят на нас как на равных, хоть мы и такие же православные, как они! Религия не имеет ничего общего с национальным вопросом. Несмотря на одну религию, наш спор должен решиться с оружием в руках, иначе они не откажутся от претензий на Украину. Много было на свете войн, где по обе стороны стояли носители одной и той же веры.

Но совсем другой вид имеет дискуссия с хохлом-интеллигентом. Он уже словно сознательно продался москалям. С таким спорить нельзя, особенно тогда, когда спор слышит хоть один, пусть даже самый задрипанный, москаль. Он, этот хохол-интеллигент, накинется так, будто хочет выцарапать вам глаза, словно желая показать тому москалю, какой он твердый и стойкий русский. И на удивление, москаль все время будет молчать, чтобы дать хохлу возможность скакать, как разъяренному щенку. И хохол это делает. Такого не нужно переубеждать, потому что он уже стал национальным трупом. Он уже принадлежит к лакеям, которые гордятся своими господами!

А самым худшим типом малоросса является «открытый малоросс». Он будет вертеться вокруг вас, никогда не станет выступать против независимости Украины, будет принадлежать к организации, даже будет выполнять ту или иную работу, но обо всем этом расскажет врагу. Свой голос всегда отдаст за москаля или за такого, как он сам, малоросса. И подведет вас как раз тогда, когда вы этого меньше всего ожидаете. Группа таких малороссов постоянно подыскивала способ, как бы взять в свои руки власть в УНКолонии. О них упомяну позже.

А теперь не могу обойти еще одно политическое объединение, которое сыграло важную роль в «преднационалистической эпохе» в УНКолонии.

Это были сторонники УНР (Украинской Народной Республики). Они были достаточно хорошо организованы, способствовали большому росту сознания малороссийской массы и, что самое важное, они были бесспорные украинские патриоты. Единственным их недостатком было то, что они не хотели идти вперед в ногу с духом времени. Упрямо держались своего, что, в конце концов, выбило у них из рук инициативу, а далее они потеряли и все свои влияния в УНКолонии, когда на той территории появились националисты. Они не могут простить этого националистам даже и теперь, когда некоторые из них разъезжают по миру и делают доклады об украинцах на Дальнем Востоке, а особенно о тех в Харбине. Они никогда не упоминают националистов хотя бы одним словом, хоть лично с некоторыми из них живут в большой дружбе! Но это теперь общеукраинская аномалия.

Не могу здесь не вспомнить, что они издавали в Харбине «Маньчжурский вестник», которого я, очевидно, уже не застал.

Сторонники УНР были первыми, кто восстановил в эмиграции Союз украинской молодежи – СУМ. Тот СУМ проводил очень активную просветительскую работу на своей территории. Тогда националисты были очень ярыми противниками УНР и считали, что СУМ нужно переименовать в Украинскую дальневосточную сечь – УДС. Теперь националисты (правда, только одна часть) повсюду создают ячейки СУМ! Времена меняются!

Тот первый СУМ в Харбине наладил связи с другими порабощенными Москвой национальностями – с армянами, грузинами, тюрко-татарами и еще, может, с кем-то. Тогда националисты еще не могли решиться на такое, если не считать «заигрываний» с белорусами. А когда и было что-то подобное, то об этом не знали широкие массы. Говорю обо всем этом для того, чтобы отдать справедливость даже своему политическому противнику, потому что он этого заслуживает. О сторонниках УНР буду еще говорить при одном случае (1944 год). Для полноты воспоминаний о разных группах не могу обойти двух лиц, которые составляли «провокационную группу». По крайней мере, такое представление о ней сохранилось у меня.

Это были Башук и Попович. Они были членами УДСечи, но никогда не были в ней активными. Зато умели очень хорошо критиковать. Башук был в этом непревзойден. Рассказывал мне, что он боролся в рядах армии УНР, сидел за одним столом с полковником Евгеном Коновальцем в Киеве и прочие нелепости, в которые я не верил. Он просто хотел меня «смягчить» или хотя бы усыпить мою бдительность, чтобы я дал волю своему языку. Он, якобы, часто попадал в переделки с японцами, которые, как он рассказывал, выбили ему глаз. Я слышал от других, что он состоял на службе в жандармерии. Из всего этого я сделал вывод, что эти два лица были посланы большевиками, попали в руки японцев, признались во «всем» и, за возможность ходить по земле, работали на японцев, а может и по-прежнему на большевиков. К счастью, я сумел держать их на определенной дистанции.