Украинцы в Харбине. Дополнение к теме Русский Харбин

Николай ПОСИВНИЧ

(решением Верховного Суда РФ от 17 ноября 2014 года Организация украинских националистов, ОУН, и Украинская Повстанческая Армия, УПА, признаны экстремистскими, их деятельность на территории РФ запрещена)

Проблематика деятельности ОУН за границей остается в украинской исторической науке почти совершенно не исследованной. Именно изучение внешнеполитической деятельности украинского освободительного движения даст возможность лучше проиллюстрировать размах борьбы за установление независимого украинского государства. Деятельность ОУН на Дальнем Востоке в историографии почти не изучалась, и поэтому автор решил раскрыть отдельные ее аспекты. Материалами для написания статьи стали воспоминания известных деятелей ОУН – Григория Купецкого, Владимира Стахива, Николая Капустянского, Дмитрия Андриевского, Романа Малащука, Евгения Ляховича и Юрия Бойко. В историографии указанный вопрос раскрыт лишь краткими заметками в монографиях Петра Мирчука и Романа Высоцкого.

На совещаниях Провода Украинских Националистов (далее – ПУН) и в переписке с ведущими членами ОУН Евгений Коновалец отстаивал концепцию развития внешнеполитической деятельности, ориентируясь на четыре супердержавы – Англию, Италию, Германию и Японию и, балансируя между их интересами, добиваться наиболее выгодных позиций для Украины. В письме к Евгению Ляховичу – «Окею» Коновалец отмечал: «Исходя из предположения, что нынешнее состояние в Европе и вообще нынешнее развитие событий не является чем-то стабильным, мы в нашей международной деятельности не должны допустить того, чтобы нас использовали как орудие одной великой державы против другой. Дело в том, что фронты в международной политике еще не определились так, чтобы мы уже сегодня могли принять решение, что, мол, становимся и связываем судьбу нашей Организации с одной группой государств. Мы должны и в дальнейшем… равнорядно вести нашу акцию на четырех полях».

По поручению Проводника ОУН Евгения Коновальца в начале 1930-х годов сотник Рико Ярый наладил через подполковника немецкой армии Курта Грабе контакты в Берлине с военным атташе японского посольства полковником (впоследствии генералом) Хирошимой Ошимой. Для непосредственных связей с ОУН в 1933–1935 годах полковник Ошима назначил майора (впоследствии подполковника) Томочику. Позднее генерал Ошима стал одним из самых авторитетных высших офицеров японской армии и руководителей Квантунской армии. По его рекомендациям японское правительство при своем посольстве в Берлине назначало специальных офицеров по украинским делам. Ими были подполковник Усуи (1935–1937), подполковник Манаки и майор Нагата (1937–1939), подполковник Ямамото (1940–1941). Генерал Ошима подал официальное предложение ПУНу создать представительство ОУН в Токио и организовать совместный антибольшевистский фронт на Дальнем Востоке. Этому, по мнению генерала, должны были способствовать такие факторы: большая украинская диаспора в Маньчжурии и значительный процент украинцев в Сибири и гарнизонах Красной армии. Кроме военных Коновалец поручил Е. Ляховичу – «Окею» в 1933 году установить контакт с одним из ведущих японских дипломатов бароном Нобуто Ито, который в это время был послом в Женеве. Впоследствии, когда Ито был послом в Париже (1934) и Варшаве (1935), Ляхович дважды встречался с ним для улаживания организационных дел.

От ОУН постоянные и официальные связи с японскими представителями поддерживали Е. Коновалец – «Вера», Р. Ярый – «Карпат» и Владимир Стахив – «Мек». Также со стороны ОУН в разговорах и переговорах активное участие принимали: Ярослав Барановский, генерал-полковник Виктор Зелинский, генерал-хорунжий Николай Капустянский – «Низола», генерал-четар Виктор Курманович – «Торк», полковник Андрей Мельник, поручики Михаил Колодзинский – «Кум» и Олекса Гасин – «Рыцарь», Орест Чемеринский – «Ярослав Оршан», Иван Габрусевич – «Иртен» – «Джон»*, Николай Митлюк – «Кер», Михаил Качмар – «Пик».

Поэтому особое внимание Евгений Коновалец уделял в разрешении украинской проблематики событиям на Востоке. Он сумел убедить японский генштаб в том, что Украина имеет исключительное политико-стратегическое и экономическое значение в аспекте решения восточной проблемы. Поэтому ПУН пытался влиять через Японию и Италию на политику Германии относительно украинского вопроса в Восточной Европе. В 1937 году от японского генштаба прибыл офицер, который предложил координационный план действий Японии и ОУН в случае начала войны с СССР. В Японию должен был отправиться Н. Капустянский для выработки окончательного соглашения. В январе 1938 года в японском посольстве в Берлине был устроен банкет в честь полк. Евгения Коновальца, а также проведены политические разговоры о подписании рамочного соглашения с послом Ошимой и его военными и политическими референтами. Но Е. Коновалец не подписывал предварительных договоренностей, из-за того, что в это время в японском генштабе существовали две концепции развития военной доктрины:

1) Сухопутная, которая сводилась к ведению войны против СССР;

2) Военно-морская – стремление преодолеть англосаксонское господство на Тихом океане.

В ходе дискуссии победу одержала вторая, по которой, исходя из интересов ОУН, сотрудничество было невозможным, потому что в собственной внешней политике украинское освободительное движение также ориентировалось на США и Англию. Один из участников переговоров, Владимир Стахив, отмечал: «Можно было удивляться насколько японцы подробно, подробнее чем любые европейские политики для восточноевропейских дел были проинформированы о положении в Украине, для примера о голодовой катастрофе 32-33 гг. […], или 37-38 гг. относительно чистки в Украине и […] японцы больше всего интересовались слабыми пунктами, ахиллесовой пятой российского империализма».

В сентябре–декабре 1931 года японские войска оккупировали Китайскую Маньчжурию. 1 марта 1932 года на захваченных территориях под протекторатом Японии было провозглашено марионеточное государство Маньчжоу-Го во главе с императором Пу И. В Маньчжурии украинская диаспора, по разным данным составляла 20–30 тысяч человек и была сосредоточена в городах – Харбине (проживало 15–20 тысяч человек), Мукдене, Дайпене, Гирине. Также большие общины украинцев были в Шанхае (издавали журналы – «Шанхайская Громада», «Український голос на Далекому Сході»/«Украинский голос на Дальнем Востоке»), Циндао (печатали журнал «На Далекому Сході»/«На Дальнем Востоке»), Тяньцзине, Ханчжоу.

В конце 1920-х в начале 1930-х годов в Харбине украинцы основали Украинскую Национальную Колонию (далее – УНК) во главе с д-р Барченко, Украинский Национальный Дом (далее – УНД), Украинскую Дальневосточную Сечь (далее – УДС), Союз Украинской Молодежи (далее – СУМ), действовало общество Просвита во главе с Иваном Паславским и издавался «Український вісник»/«Украинский вестник» под редакцией Ивана Свита. С 1934 года в Харбине усилиями украинской общины был налажен выпуск украиноязычных радиопередач.

Полковник Е. Коновалец, наладив сотрудничество с японскими военными кругами в борьбе против коммунизма, высылал через Токио в Маньчжурию членов ОУН с заданием наладить связи с украинским населением Зеленого Клина, с воинами-украинцами, которые служат в Красной армии на Дальнем Востоке, с политическими заключенными советских концлагерей. Задачей групп ОУН, высланных на Дальний Восток, было внешне – вести общественно-политическую деятельность среди украинской диаспоры Маньчжурии, а на самом деле – наладить связь ОУН с украинцами Сибири и стараться организовывать сотрудничество на местах с японцами. Усилиями ПУНа была издана на японском языке книга об Украине, а также предприняты некоторые попытки из Японии через город Владивосток установить линию связи ОУН с Киевом.

Свою деятельность ОУН должна была распространять, прежде всего, на Зеленый Клин – южную часть Дальнего Востока (Краснодарский край, Приморская и Амурская области СССР) площадью более 500 тысяч км² с населением 2,5 миллиона. Из них, согласно переписи 1926 года, украинцы составляли 47% (на 1 тысячу приходилось – 477 украинцев, 160 – русских, 32 – белоруса и т.д.). Украинцы компактно проживали в районах города Благовещенска и озера Ханка, а также украинские поселения были разбросаны на Зейско–Буреинской и Уссурийско–Ханкайской равнинах.

В связи с этими планами деятельности ОУН на Дальнем Востоке Коновалец выслал в 1934 году в Маньчжурию Емельяна Хмелевского – «Бориса Куркчи», а в 1935 – Николая Митлюка – «Богдана Лукавенко» и Михаила Затинайко – «Романа Корду-Федорива». Н. Митлюк погиб в 1936 году, переходя советскую границу по р. Амуру по организационным делам. Переходы через границу устраивали и были ответственными за них Юрий Александрович Роя и М. Затинайко – «Роман Корда-Федорив».

В 1937 году прибыли на Дальний Восток Михаил Гнатив – «Черный», Григорий Купецкий – «Джура» и Григорий Файда – «Бомба», которые принадлежали к учебной группе М. Колодзинского – «Кума». После гибели Н. Митлюка представителем ОУН на Дальнем Востоке стал д-р Михаил Милько.

Возглавить станицу ОУН в Харбине на совещаниях ПУНа рекомендовал Г. Купецкого проф. Евгений Онацкий – «Домет». По свидетельствам Владимира Мартынца и Гр. Джуры (Григория Купецкого – Н. П.), которые приводит в своей статье Юрий Бойко, «инструкции и код для связи с Коновальцем они получают от Ярослава Барановского. Им запрещено переходить через границу СССР, они не смеют делать свои действия независимыми от желаний японцев, но должны искать контактов через границу, излучать пропагандистским действием на украинцев Зеленого Клина, на пограничные части Красной армии, подготовить возможности связи с концентрационными лагерями в Сибири. ПУН наделяет их очень ограниченными материальными средствами, но обещает им фонды из ресурсов ПУНа и выслать им для руководства политически и военно опытного человека, впоследствии должно прибыть значительное пополнение сил». Позднее общее руководство должен был возглавить подполковник Владимир Колосовский из Голландии, но по невыясненным причинам он и пополнение членами ОУН не прибыло на территорию Дальнего Востока.

Группа Купецкого выехала из порта Неаполя на пароходе «Катори Мару» маршрутом остров Крит – Касабланка – Сингапур – Гонконг – Йокогама. Через шесть недель группа ОУН во главе с Купецким прибыла на место назначения, где их встретили офицеры из штаба маньчжурского генерала Угэя. В Токио Купецкий должен был вручить шесть рекомендательных писем от японских военных атташе – Ошима-сана из Берлина и Ширатори-сана из Рима – высшим представителям японского генштаба.

В Токио Купецкого, Михаила Гнатива – «Черного» и Григория Файду – «Бомбу» поселили в гостинице «Санно». В ней состоялась встреча с генералом Угаем, на которой было сообщено о новой общей стратегии деятельности станицы ОУН на Дальнем Востоке. Связным с ОУН от Генерального штаба (Самбо-гонбу) Императорской армии был назначен полковник Акикудза. Он устроил встречи представителям ОУН с тремя высшими офицерами генштаба – ген. Ямагучи, полковником Йошиinama и майором, которым были вручены рекомендательные письма, через которые должно было быть налажено дальнейшее сотрудничество.

В гостинице «Санно» полковник Акикудза предоставил членам ОУН общие сведения о системе советской власти на Дальнем Востоке. Также они приступили к интенсивному изучению русского языка. В Токио представители ОУН встретились с генералом Хасаичи Терагучи*, который отвечал в японском генштабе за военно-политические мероприятия в отношении СССР. Основным лейтмотивом встречи стала тема развертывания украинского фронта борьбы против большевистской России на Дальнем Востоке станицей ОУН.

После упомянутой встречи представители ОУН были переправлены через Цусимский пролив в корейский порт Пусан, а затем поездом 17 ноября 1937 года они прибыли в столицу Маньчжоу-Го город Мукден. Здесь они встретились с генералом Угаем и еще с тремя высшими офицерами, членами штаба Квантунской армии в г. Синкё, в частности, генералом Йошидой. Далее представители ОУН отправились в город Харбин, где уже действовала организационная станица. Первоочередной задачей для членов ОУН стало налаживать сотрудничество с харбинской Военной миссией японской Императорской армии и не вступать с ней в конфликтные ситуации, за исключением принципиальных вопросов по ведению тактики освободительной борьбы.

В Харбине члены ОУН остановились в гостинице «Ориент». С ними постоянно сотрудничал Иноде-сан, который выдал им легальные японские документы и организовал дальнейшее обучение русскому языку. Также они прочитали и изучили все советские и эмигрантские газеты на Дальнем Востоке за 1937–1938 годы. Для них также проводились советоведческие спецкурсы по таким темам:

Организация войск пограничной охраны, Красной армии, ГПУ-НКВД;

Биографии известных коммунистических деятелей и генералов.

Знаки различия различных формаций (флот, армия, НКВД, авиация).

Социалистическое строительство (колхозы, сети концлагерей, экономическое положение).

Советский шпионаж и коммунистические организации за пределами СССР;

Национальный вопрос в СССР.

Для них указанные курсы читали Такахаси-сан, Такаси-сан и третье неизвестное лицо. Пройдя курсы, члены ОУН взялись за разработку нужных материалов на случай начала войны с СССР: разнообразных листовок, брошюр, объявлений, призывов на украинском языке.

Примером пропагандистской деятельности ОУН и УДС являются листовки, изданные в 1938 году в Харбине на украинском и русском языках:

«К УКРАИНСКОЙ МОЛОДЕЖИ ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА

Украинская Нация пролитой кровью своих лучших сынов в Великой Украинской Национальной Революции 20 лет назад, то есть 22 января 1918 г. в Златоверхой столице Украины – Киеве Четвертым Универсалом украинского правительства – Центральной Радой и Универсалом Директории Украинской Народной Республики 22 января 1919 г. вписала вновь во мировую историю свое славное Имя, как Нация независимая и государственная. Эти Универсалы провозглашали:

НАРОД УКРАИНЫ!

Твоей силой, волей, словом образовалась на Украинской Земле свободная Украинская Народная Республика. Сбылась давняя мечта Твоих отцов, борцов за свободу... Отныне Украинская Народная Республика становится самостоятельной, ни от кого независимой, свободной, суверенной Державой Украинского Народа... (Украинская Центральная Рада. В Киеве 22 января 1918 г.)

«Именем Украинской Народной Республики Директория оповещает Народ Украинский о великом событии в истории Земли нашей Украинской. Отныне воедино сливаются столетиями оторванные друг от друга части Единой Украины Западно-Украинская Народная Республика (Галичина, Буковина и Угорская Русь) и Надднепрянская Великая Украина. Отныне есть единая независимая Украинская Народная Республика. Отныне Народ Украинский, освобожденный, могучим порывом своих собственных сил, имеет возможность объединенными дружескими усилиями всех своих сынов строить нераздельную самостоятельную Державу Украинскую на благо и счастье всего ее люда». (22 января 1919 года, в г. Киеве.)

УКРАИНСКАЯ МОЛОДЕЖЬ ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА!

20 лет назад наша славная прародина Украина от столетий порабощенная и врагами разделенная стала вновь Самостоятельной и Соборной Державой, а наша вторая родина – Дальневосточная Зеленая Украина (Зеленый Клин) стала тоже на путь активной вооруженной борьбы за свое освобождение. Украинские Дальневосточные Съезды, организация Украинской Дальневосточной Армии, проект Конституции Украинства Дальнего Востока и т. д. – все это величественные исторические факты Освободительной Борьбы Украинцев Дальнего Востока в недавнем прошлом. К воскресению этих величественных исторических дней приближаемся и за молодежью слово. За нами молодыми очередь сделать лучше и довести наши освободительные стремления до победного конца. К этому должны быть готовы своей организованностью, трудом и посвящением.

УКРАИНСКАЯ МОЛОДЕЖЬ ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА!

Хотя сегодня наша Украина растерзана четырьмя врагами-оккупантами: красной Москвой, Польшей, Румынией, Чехословакией, а наша Дальневосточная Колония – Зеленый Клин под большевиками, то борьба за провозглашенные и все же раз осуществленные Идеалы Украинской Нации 20 лет назад не только не прекратилась, но усиливается с каждым днем. Эту героическую борьбу за осуществление высших Идеалов ведет Украинский Националистический Рух и его первый пробоевик – Организация Украинских Националистов (ОУН) под руководством Вождя Евгена Коновальца.

УКРАИНСКАЯ МОЛОДЕЖЬ ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА!

22 января 1938 года в 20-ю годовщину провозглашения самостийности и 19-ю годовщину Соборности Украинского Государства все украинство Дальнего Востока, а в первую очередь украинская Молодежь, должны заявить на этом величайшем празднике Украинской Нации свою преданность и верность тем святым Идеалам, за осуществление которых погибали наши отцы, деды и прадеды. На этом величественном празднике мы должны заявить перед всем миром, что и мы здесь на Дальнем Востоке против оккупации Украинских Земель, против коммунизма, что мы за Самостоятельную Соборную Украинскую Державу и за освобождение нашей второй родины: Зеленой Украины Дальнего Востока.

УКРАИНЦЫ!

В день праздника Государственности Украинской Нации скажем наш громкий клич:

Да здравствует украинский националистический рух и его первый пробоевик за самостоятельность и соборность Украины Организация Украинских Националистов. Да здравствует Украинская Национальная Революция от берегов Сана и Тисы до берегов Тихого Океана под руководством вождя Евгена Коновальца. Да здравствует Украинский Освободительный Рух (Движение) на Дальнем Востоке. Да здравствует Украинская Самостоятельная Соборная Держава.

СЛАВА УКРАИНЕ!

Украинская Дальневосточная Сечь. г. Харбин, 1938 г.»

Организационную связь дальневосточная станица ОУН поддерживала с членом ПУНа Ярославом Барановским – «Борисом» – «Лимницким», и все отчеты о ее деятельности Купецкий писал в Вену.

Ознакомившись с состоянием организационных дел в Харбине, Г. Купецкий – «Борис Семенович Марков» инициировал учреждение специального фонда средств для Украинской Дальневосточной Сечи, чтобы пошить сечевикам обмундирование. Также в УДС для сечевиков были организованы курсы водителей, которые проводили братья Заики. Члены ОУН в Харбине взяли под свой контроль Украинский Национальный Дом, который основали уэнэровцы. Благодаря активной деятельности и усилиям Михаила Затинайко – «Романа Корды-Федорова» с мая 1938 года стал выходить еженедельник «Далекий Схід»/«Дальний Восток» под редакцией д-ра Ивана Шлендика – трижды в месяц вплоть до его закрытия осенью 1939 года.

Григорий Купецкий начал обучение украинскому языку для членов УДС, а позднее проводил украиноведческие курсы – пять раз в неделю. Каждое воскресенье члены УДС проходили военную подготовку, которую вели Г. Купецкий и М. Затинайко – «Роман Корда-Федорив». Она проходила по такому плану: стрельба, муштра (строевая подготовка), чтение географических и топографических карт, тактика роя и четы, история украинского войска. Организация и руководство будущими вооруженными отрядами УДС было поручено Г. Фаиде. В начале 1938 года по рекомендации станицы ОУН из города Харбина были направлены на обучение в Рим два члена УДС – О. Дзогия и Шевченко, для которых стипендии достал проф. Евгений Онацкий – «Домет».

Большое оживление среди украинцев Маньчжурии вызвало известие о создании Карпатской Украины. В УДС массово стали вступать украинцы, которые до этого были инертными, и требовать выдачи паспортов и предоставления подданства Карпатской Украины. 22 января 1939 года УДС праздновала День Соборности Украины и должна была проводить праздничный концерт, который запретила русская полиция г. Харбина. Но запрет вылился в антирусскую демонстрацию с пением националистических песен – «Не пора, не пора...» и т.д.

В мае 1939 года усилиями УДС были изданы две листовки с антибольшевистскими лозунгами, а на обратной стороне помещены портреты Евгена Коновальца и Симона Петлюры как лидеров украинского национально-освободительного движения.

В июне 1939 года Г. Купецкий и Г. Файда – «Бомба» стали писать и распространять листовки и воззвания, которые заканчивались такими предложениями:

«– Да здравствует Украинская Национальная Революция!;

– Смерть врагам Украины!;

– Смерть Сталину и его приспешникам!;

– Да здравствует украинская вооруженная сила!;

– Да здравствует противосоветская революция!;

– Только в своем доме – своя правда».

На эти мероприятия ОУН японская власть ответила в лице майора Ямаока из Харбинской военной миссии своими требованиями:

1) изъять националистические лозунги;

2) перестать выступать против русских;

3) начать сотрудничество с белой русской эмиграцией в Маньчжурии;

4) выполнять без оговорок приказы японской власти.

На требования японцев Г. Купецкий ответил категорическим отказом.

Несколько позднее он получил подтверждение правильности своих действий от ПУНа письмом от Я. Барановского.

В ответ на такие заявления ОУН японская власть начала сворачивать и ограничивать организационную деятельность украинских учреждений. Так, в декабре 1939 года Г. Купецкому было запрещено возглавлять УДС, а несколько позднее ее совсем ликвидировали как вредоносную организацию. В начале 1940 года М. Затинайко – «Роман Корда-Федорив» из-за преследований со стороны японской власти вынужден был переехать в Шанхай, где организовывал деятельность членов ОУН: также была прервана связь с ПУНом. Японская военная миссия стала тормозить деятельность УНК в Маньчжурии и УНД в Харбине.

В сентябре 1940 года Г. Купецкого арестовала японская полиция за ведение антироссийской пропаганды, но продержав некоторое время в тюрьме, его отпустили под залог. При попытке нелегально пересечь маньчжурско-советскую границу был арестован М. Гнатив – «Черный» – «Сергей Иванович Василив», которого после долгих переговоров с местной полицией отпустили. Он был ответственным в ОУН и УДС за налаживание связей с украинцами Сибири и Дальнего Востока.

Чтобы не слишком раздражать японскую власть, члены ОУН стали вести свою деятельность методами конспирации. Всю свою активность они сосредоточили в культурно-просветительской сфере, в частности, были организованы хор и театр, которые возглавлял д-р М. Я. Нестеренко. За короткое время было поставлено восемь пьес и оперетт на сценах местных театров «Ориент» и «Модерн».

В ноябре 1941 года японская военная миссия в Харбине в лице Акаги-сана проводила встречи с Григорием Купецким относительно возобновления прежнего сотрудничества. Уже после переговоров с полковником японской армии были достигнуты договоренности о сотрудничестве ОУН и Японии. Перед Рождеством 1942 года в Харбине вышла газета «Сурма»/«Труба» как официальный орган ОУН на Дальнем Востоке. Штемпели для газеты изготовлял С. К. (имя и фамилия не установлены). Центральной статьей газеты стала «Природные союзники», в которой указывалось на общность интересов Украины и Японии в борьбе против России. Также в 1943 году было отредактировано и подпольно издано несколько номеров «Сурмы», когда снова начались трения с японской администрацией из-за ориентации на русскую белую эмиграцию и включения украинского движения в ее состав.

В это самое время в структурах ОУН в Шанхае активно работали М. Затинайко – «Роман Корда-Федорив» и М. Гнатив – «Черный» – «Сергей Иванович Василив». С 1942 года украинская община сумела наладить в Шанхае украинские радиопередачи.

Японская администрация Маньчжурии организовала в 20 км от Харбина лагерь для беженцев-украинцев из СССР (Приморья и Забайкалья). Его возглавлял член УДС О. М. (имя и фамилия не установлены). Некоторым членам ОУН, а именно: Г. Купецкому, Г. Файде – «Бомбе», Емельяну Хмелевскому – «Борис Куркчи», разрешено в мае 1942 года проводить национально-воспитательную работу, которая позже дала огромные результаты среди украинских беженцев, находившихся в лагере с русскими.

Почти все члены этого лагеря стали заядлыми украинскими националистами и неоднократно между ними и русскими возникали драки из-за национальных вопросов и взаимоотношений.

Также представители ОУН на Дальнем Востоке стремились воплотить идею независимой Дальневосточной Зеленой Украины. Для этого были подготовлены планы создания и утверждения персонального состава правительства и всячески убеждали японцев, чтобы на занятых территориях организовывать украинскую администрацию даже там, где украинцы были в меньшинстве. Были изготовлены пропагандистские листовки для распространения в тылу будущего фронта, а также курсы радиодикторов в японской военной миссии в Харбине прошли два члена УДС Юрко Г. и его брат (имена и фамилии не установлены).

В 1943 году члены ОУН проводили тайно от японской власти, которая стала ориентироваться на белую русскую эмиграцию, националистические праздники в помещении Ю. О. (имя и фамилия не установлены) в Харбине. Ощутимым ударом по украинскому движению в Маньчжурии стало включение в 1943 году УНК в состав Главного бюро русских эмигрантов и назначение его председателем В. А. Кулябки-Корецкого, который не проводил никакой национально ориентированной деятельности.

Весной 1944 года японцы пошли на уступки украинцам, позволив избрать новый провод УНК. Его возглавил инженер О. С. Витовский, кроме того, избран Совет старейшин во главе с Николаем Самарским, а его секретарем стал Г. Купецкий. Также для УНК был выделен недалеко от Харбина земельный участок под хутор, который получил название «Сангарийская Сечь».

Фото: Григорий (Гриц) Купецкий ( псевдонимы: «Джура», «Борис Семенович Марков» ) (? с. Туринка , Жовковский район , Львовская область — † Торонто , Канада ) — активный деятель ОУН , участник нападения на почту в городе Городке 30 ноября 1932 года. Глава Украинской Дальневосточной Сечи в Маньчжурии.

(решением Верховного Суда РФ от 17 ноября 2014 года Организация украинских националистов, ОУН, и Украинская Повстанческая Армия, УПА, признаны экстремистскими, их деятельность на территории РФ запрещена)

Биография

Член УВО (Украинская войсковая организация) с 1929 года, затем ОУН. Был арестован вместе с Николаем Сенивым (в ночь с 23 на 24 мая 1930 г.) польской полицией в Тустановичах Дрогобычского повета в связи с бросанием бомбы в помещение польского «Сокола» в Бориславе («Свобода» №23, 8 июня 1930, с.3).

Районный проводник (руководитель) ОУН в Тустановичах-Бориславе. Руководитель «Трускавецкой боевой группы» ОУН, в которую входили также Дмитро Данилишин, Василь Билас, Олександр Буний и Микола Мотика. Организатор успешного покушения на руководителя восточного отдела МИД Польши Тадеуша Голувко 29 августа 1931 г. в Трускавце.

На страницах книги Зиновия Кныша «В сумерках измены (Убийство Тадеуша Голувко на фоне измены Романа Барановского)» Михайло Гнатів утверждал, что Краевое Командование ОУН во Львове (Зенон Коссак, Иван Габрусевич, Роман Шухевич) не имело никакого отношения к убийству Голувко и что Голувко убили члены местной группы ОУН под его руководством из патриотических мотивов в убеждении, что отомстили за «пацификацию»:

«Атентат (теракт, покушение) был запланирован, подготовлен и осуществлен в последнюю минуту по инициативе и силами нашей местной боевой группы».

О пребывании Голувко в Трускавце Михайло Гнатів узнал от Василя Биласа в последний момент и уже не имел времени и возможности выйти на связь со своим прямым руководством во Львове. Голувко же на второй день собирался ехать в Варшаву. Причину покушения на Голувко Гнатів объяснял так:

«Уже после «пацификации» читали мы в прессе, что состоялись тайные переговоры послов партии УНДО (Украинское национально-демократическое объединение) с представителями польского правительственного блока, в которых с польской стороны участвовали два посла, среди них Тадеуш Голувко. Потом он в одном из своих выступлений в Сейме оправдывал «пацификацию», и это навело нас на мысль, что он должен был иметь какое-то отношение к ней. Мы готовы были даже в Варшаву за ним ехать, но нехватка средств помешала. Таким было наше убеждение, что каждый польский политический деятель, как представитель оккупационной польской власти, если приедет на украинскую землю – не должен выйти из неё живым».

Впоследствии Гнатів сбежал от преследования польской полиции за границу в Данциг (ныне Гданьск). Позже переехал в Италию, где проходил обучение в тренировочных лагерях хорватских Усташей, принадлежал к группе Михайлы Колодзинского.

В Маньчжурии и Китае

По поручению ОУН отправился в Маньчжурию в 1937 году вместе с Григорием Файдой и руководителем группы Григорием Купецким. Основная задача — наладить сотрудничество с командованием японской армии ради совместной борьбы против СССР, в развале которого Япония была заинтересована. Отправились из Неаполя на корабле «Катори Мару» курсом на Иокогаму. Путешествие длилось около шести недель — через Суэцкий канал и Индийский океан. В порту Иокогама их встретил генерал Угая.

27 ноября 1937 года Михайло Гнатів вместе с товарищами прибыл в столицу Маньчжурии, а оттуда — в Харбин. Там ему удалось наладить связи с местными украинцами и группой украинских националистов, действовавшей в Харбине под руководством Михайла Затынайки (Романа Корды-Федорива). Включился в работу Украинской национальной колонии, которая состояла из украинцев, переехавших на Дальний Восток ещё во времена царизма, и беженцев из СССР.

Предпринял попытку нелегального перехода границы в СССР, но был задержан японцами. В 1939 году переехал из Харбина в Шанхай, возглавлял украинскую общину города.

В 1948 году эмигрировал в Аргентину. Поддерживал политическую среду УГВР (Украинский главный освободительный совет).

Фото: Судно «Катори Мару», на котором Григорий Купецкий, Григорий Файда и Михайло Гнатив приплыли в Японию, откуда проследовали в Маньчжурию

– Итак, господа, у нас есть по двести иен на человека – это на первое время. Одна сотня должна пойти на пальто, шубы, шапки и тёплое бельё, без которых здесь просто не выжить. Японец утверждает, что здесь всего восемь месяцев зимы, а остальное время – лето! Можете представить, что в такой суровый сезон первоочередная необходимость – это тёплая одежда. Вторая сотня предназначена на полное месячное содержание: оплату квартиры, питание и другие ежедневные нужды.

Иноуэ-сан заверил, что это большие деньги. Завтра посмотрим, так ли это на самом деле. Гостиницу я оплачу, и он мне потом возместит. Вот вам расписки – подписывайте.

Мы засиделись далеко за полночь, обсуждая всё на свете, чего не делали уже месяцами. Особенно Бомба, после долгого периода вынужденной изоляции, был очень словоохотлив. В такие моменты он становился невероятно интересным собеседником, демонстрируя талант к острым шуткам, глубокое знание порой сложнейших проблем и, главное, своё отменное чувство юмора. Я его любил хотя бы за эти проблески жизнерадостности. Впрочем, обычно он бывал угрюм. Тогда он замыкался в себе, избегал споров, а если ему приходилось отвечать, он делал это очень кратко, язвительно и, я бы сказал, лаконично.

Сейчас он был в своём блестящем периоде, и я был несказанно рад, хотя знал, что это не продлится долго – может, неделю, может, две, а может, месяц. Я решил быть с ним максимально осторожным, поскольку этого требовало наше положение и успех нашей миссии. Речь теперь шла не только об успешной работе против врага, но и о том, чтобы не опозориться перед союзниками, которые относились к делу весьма серьёзно.

В тот вечер, перед сном, я написал письмо в ПУН, точнее – Я. Барановскому в Вену.

На следующий день мы отправились за покупками. В магазине Чурина было всё, что нам требовалось. Мы впервые узнали покупательную способность маньчжурской иены, курс которой практически не отличался от японской. Я купил себе тёмно-серое, почти чёрное пальто за 54 иены, чёрную баранковую шапку а-ля Шевченко, а также несколько свитеров, тёплых рубашек, тёплое бельё и ботинки, и при этом не потратил все сто иен.

Чорный купил меховую шубу на крысином меху примерно за 80 иен и другое. А Бомба начал «экономить» и приобрёл вещи даже дешевле, чем я. Мы все были очень довольны, особенно когда, одевшись в обновки, вышли проверить их на морозе. На этот раз мы не спешили обратно в гостиницу. Наоборот, мы часами бродили по городу, изучая его план.

Неподалёку располагалось кафе «Марс». За несколько сэнов (копеек) можно было получить кофе и пирожные, не говоря об уюте и тепле. «Барышни» кружили по залу и удерживали в кафе даже тех гостей, которым давно пора было уходить.

Вечером мы пошли к Иноуэ-сану. Познакомились ближе. Поговорили о разном, но и о наших насущных делах.

Иноуэ-сан оказался очень интеллигентным и начитанным японцем. Он отлично разбирался в глобальной политике, не говоря уже о политике Японии. Это был человек среднего роста и крепкого телосложения. Его приятное смуглое лицо умело быть как серьёзным, так и сиять искренней вежливой улыбкой во время беседы. Густые чёрные брови прикрывали пару умных, проницательных глаз. Тёмные роговые очки добавляли ему солидности.

Он вручил нам эмигрантские паспорта. Тот, что был моим, действовал два года. Паспорта давали нам право жить и путешествовать по Маньчжурии и вообще по японским владениям. Понятно, что для поездок за пределы Маньчжоу-го требовалось отдельное разрешение-виза. Позже произошли изменения, о которых я расскажу впоследствии.

Иноуэ-сан ещё раз регламентировал нашу связь с ним. Я должен был информировать его о нашем прогрессе в изучении русского языка и о других текущих делах. Он не хотел знать всех наших адресов, только мой, чтобы контактировать в случае острой необходимости.

На следующий день наша тройка разошлась по городу в поисках квартир. Не зная местных расценок, мы сняли себе комнаты в довольно дорогих кварталах города, особенно я. На Большом проспекте, в двух минутах ходьбы от Новоторговой улицы, я нашёл комнату за 30 иен, а питание там же – за 40 иен. Итого, мой «пансион» обходился в 70 иен в месяц. Хозяином был обрусевший француз, его жена – русская. У них была красавица-дочь лет 14.

– Но вы русский? – спрашивал хозяин.

– Конечно, конечно, русский! – старался я его убедить.

– Только язык у вас какой-то странный?!

– Я вырос в нерусском окружении.

– Это ничего, – сказала хозяйка, – мы вас быстро научим по-русски. Мой муж тоже быстро научился от меня.

Моя душа ушла в пятки. Я видел цену этой «учёбы». Не сватает ли она меня за свою дочку, случаем? Хоть она и красивая, чертовка, но имела один недостаток – была русской.

А мои сердечные раны ещё не зажили. Напротив, получив перед отъездом из Италии письмо от Леси, где она предлагала «забыть обо всём», я не мог поверить, что это правда. И я написал, уже из Харбина, письмо, как будто предыдущего не получал, чтобы убедиться, действительно ли девушка меня бросила. Хотя мы и переписывались последние пять лет, это было в основном в начале. Последние три года я не писал ни ей, ни своим родителям, потому что не хотел этого делать из ссылки. Это был своего рода мой протест против организационной цензуры, которую я не выносил. Это стоило очень много и мне, и тем, кому я не писал. Стоило ли удивляться, что Леся махнула на меня рукой? Но сердце всё равно протестовало.

И теперь я ждал ответа. Другие женщины были для меня лишь куклами: поиграешься, а потом, глядишь, и голову оторвёшь, или руку, да и зашвырнёшь в угол.

Бомба, помню, снял комнату на Садовой улице, а Чорный – где-то неподалёку. В тот же день мы переехали на новые места.

Хотя японцы предупреждали меня, что мне нельзя встречаться ни с Романом Кордой-Федоровым, членом ОУН, ни с кем-либо другим из украинцев, моим заданием от ПУН было как раз обратное – связаться с Кордой-Федоровым и быть в курсе дел украинской эмиграции в Маньчжурии, особенно в Харбине, где было её самое большое скопление.

У меня был зашифрованный адрес, и поэтому мне не составило труда найти Корду. Он обрадовался, что мы наконец приехали. Он рассказал мне многое о жизни колонии и Украинской Дальневосточной Сечи – УДС.

Я спросил его об обстоятельствах смерти Николая Мытлюка, известного в Харбине под фамилией Богдана Луковенко.

Корда не захотел ничего мне говорить, объясняя, что не может это обсуждать.

– Но у меня есть чёткий приказ от ПУН узнать от вас подробности его смерти, это важно для нашей дальнейшей работы.

– Может быть, в другой раз.

Мне стало ясно: Корда-Федоров не хотел быть со мной откровенным и искренним, как с членом ОУН, и это вопреки воле ПУН. Я никак не мог этого принять, но потом начал его оправдывать, как только мог, чтобы не потерять к нему доверия.

Когда Корда услышал, сколько мы получаем жалования в месяц, он сразу сказал, что это очень много. В Харбине можно прекрасно прожить и на половину этой суммы.

Он предложил создать так называемый организационный фонд. Такой фонд может пригодиться в будущем для издания подпольного журнала, для покупки оружия или даже для нас самих, если по непредвиденным причинам японцы перестанут нас финансировать. Кроме того, УДС нужны униформа (однострої). Нельзя требовать, чтобы сечевики покупали её сами. Если бы касса УДС получила пожертвование на эту цель от «представителя ОУН», это подняло бы дух всей молодёжи.

Лично мне предложение показалось очевидным и оправданным, и я пообещал, что поговорю с товарищами, но я не согласен откладывать половину получаемых денег; я предложу по 25 иен ежемесячно в фонд. И я одновременно подчеркнул, что всё зависит от нашего совместного решения.

– Вы же проводник! Вы можете отдать приказ!

– Нет, я этого не сделаю.

Я увидел его пренебрежительную усмешку. Но он больше не настаивал. Я не говорил об этом ни с Чорным, ни с Бомбой в течение следующих двух недель. Я хотел сам обдумать – как мне поступить. У меня уже было однажды недопонимание с Бомбой на почве денег, поэтому не хотел давить в таком чувствительном вопросе.

Первые дни прошли довольно спокойно. Товарищей я видел всего раз или два в неделю. Бомба учил русский язык самостоятельно, а Чорный нанял учительницу, которой платил 50 сэн за час. У меня был самоучитель русского языка для итальянцев. Кроме того, я много читал и ещё больше слушал и говорил за столом с болтливой хозяйкой. Мне казалось, что в изучении этого языка я преуспевал.

Во время первой встречи с Иноуэ-саном он спросил, не лучше ли будет передать ему наши немецкие паспорта. С точки зрения конспирации, это очень важно. Я ответил, что уже выслал их обратно в Европу для использования Организацией. Правда, в тот вечер у меня в кармане ещё лежал паспорт Чорного, а Бомба должен был отдать мне свой в тот же день. Мой собственный уже был отправлен.

Через неделю Иноуэ-сан случайно встретил меня.

– Почему вы говорите мне неправду, господин Марков?

– Какую неправду? – удивлённо спросил я.

– На прошлой неделе вы сказали, что ваши паспорта уже высланы в Европу.

– Да. И это правда.

– Паспорт… (Бомбы) тоже?

– Да, а в чём дело?

– Он оставил свой паспорт в пиджаке. Когда его не было дома, хозяйка нашла этот паспорт, сообщила в отделение полиции, отделение передало департаменту полиции, а тот, в свою очередь, уведомил Военную миссию. Да это же полная деконспирация!

Меня словно громом поразило. Японец имел все основания быть в ярости. Как я мог оправдать Бомбу? Я лишь выразил своё сожаление по поводу случившегося. Бомба, наверное, и сам не знает, в какой он переделке. Я должен был встретиться с ним на следующий день. Иноуэ-сан сказал, что постарается как-то замять это дело.

Когда на следующий день я увидел Бомбу и рассказал ему обо всём, он побледнел и не мог вымолвить ни слова.

– Лучше всего будет, если вы смените комнату.

– Это будет только хуже. Я останусь и дам возможность рыться в моих вещах, пусть убедятся, кому нужно, что я ни с кем не связан.

– Я думаю, вас ничто не оправдает перед хозяйкой, потому что она видела ваши снимки на обоих паспортах с разными фамилиями.

– В случае необходимости я заявлю, что это всё неправда, что она лжёт.

– Бомба, у вас своя голова на плечах. Только вы сами не начинайте разговора о том, что знаете, будто она видела ваш паспорт. Ей нельзя знать, что вы остаётесь в сговоре с японцами.

– Хорошо, хорошо.

Я не мог успокоиться после этого несколько дней.

А тем временем моё обучение шло быстро вперёд. Я читал русских классиков, расспрашивал хозяев о неясностях и приспосабливал своё ухо и язык к этому говору.

К концу года я начал искать себе другое, более дешёвое жильё. Нашёл его далеко, на Гондатьевке, в семье обрусевшего немца. Это жильё стоило мне 20 иен вместе с питанием. Разница в цене была колоссальная.

Хозяин – отставной железнодорожник, хозяйка – неумолкающая болтунья, дочь, большеглазая Наташа, млела от одного взгляда, но я избегал её, потому что она была немного полновата. Был ещё сын, Серёжа, студент-химик в Северо-Маньчжурском университете.

– Вы не валяйте дурака, что вы русский. Вы – хохол!

– Ну, да сдохну я, если я хохол. Говорю вам, что нет.

И я не врал. Какой я хохол, если я украинец.

Порой я не хотел есть досыта, потому что мне казалось, что я их объедаю.

– Не валяй дурака, Боря, кушай!

Это его выражение, «не валяй дурака», было просто навязчивым. В то время у меня была привычка переставлять подлежащее и сказуемое в ответ на сказанное мне. Иногда это выходило довольно остроумно. И вот однажды я ответил этому добряку, не думая об эффекте:

– Это дурак валяет меня!

Только после этого я осознал, что назвал его «дураком». Мне стало очень неприятно, но он не утратил юмора.

– Отыгрываешься? Молодец! Вот подожди, завтра будет тебе наказание! Надежда Петровна приготовит нам малороссийские вареники. Хоть я и не хохол, но здорово они мне нравятся.

И действительно, на следующий день были вареники с творогом. Хозяин подсовывает мне сахар. Я благодарю, говорю, что предпочитаю вареники с солью.

– А может бы ты ещё и перца подсыпал, – предлагает, хохоча, хозяин.

– Давайте, – говорю.

– Боря, брось валять дурака, ты испортишь вареники.

– Нет, не испорчу.

– Хохол! Настоящий хохол!

– А при чём тут хохол!

– А потому, что ты упрямый! Вот и всё!

И вся семья, включая Наташу, смотрела на меня с сочувствием, а хозяин лакомился варениками и сочувствовал им, что они не знают, что хорошо.

Помимо прямого изучения языка, я воспользовался одной возможностью в той семье, а именно благодаря Серёже. Он показал мне, как стать читателем огромной Железнодорожной библиотеки, в которой была масса книг на разных языках, от научных до художественной литературы. За плату в две иены я мог сидеть там целый день и читать с комфортом всё, что захочу. Я прочитал там много книг о Китае, Японии, Маньчжурии и т. д. Нужно подчеркнуть, что это была первоклассная библиотека. Был в ней даже словарь Б. Гринченко! Много-много дней я провёл в той библиотеке.

Я решил, что наконец нужно поговорить с Чорным и Бомбой о проекте организационного фонда. Я коротко объяснил им, в чём дело, и сказал, что даю им неделю на принятие решения. Я лично за это, и если один из них согласится, тогда постановление будет считаться принятым и станет обязательным для всех нас.

Прошла ещё неделя, я уже получил деньги на следующий месяц. Когда я встретил Бомбу, он заявил, что соглашается создать организационный фонд. Я поспешил к Чорному, чтобы уладить этот вопрос, но его не было дома. Я приходил ещё несколько раз в ближайшие дни, но Чорного так и не застал. Получалось, что он избегал встречи со мной. Тогда я поручил Бомбе встретить его и убедить, что это делается для нашего общего блага, а не ради грабежа. После этого Бомба принёс мне от Чорного письмо, написанное крупными, непропорциональными буквами, в котором было три или четыре строки на странице. Подобные письма, как я себе представляю, пишут крайне раздражённые, выведенные из равновесия люди, за несколько минут до самоубийства. Да и содержание письма не слишком отличалось от этого предположения.

Чорный писал, что он и так много натерпелся в эмиграции из-за финансовых трудностей, а теперь, когда есть возможность жить лучше, он не позволит, чтобы кто-либо этому препятствовал. Он не растратчик и никогда не пожалеет денег для Организации, о чём я должен хорошо знать. Однако, если я пытаюсь любой ценой реализовать план создания организационного фондa, то это только для того, чтобы что-то доказать, а это уже злоупотребление моими полномочиями. Далее в письме он клялся «тенями Мытра и Василька» (то есть Данилишина и Биласа), что своего решения не изменит и примет либо все деньги, либо никаких!

Таким примерно было содержание письма Чорного ко мне.

Я оцепенел. Я никогда не ожидал такого от Чорного. Я не мог дать Бомбе никаких объяснений, ограничился лишь тем, что дал ему прочитать письмо. Когда он закончил, сказал:

– Я не знаю, кому сочувствовать – ему или вам?

– Конечно, мне. Вы не думайте, Бомба, что моё руководство приносит мне какое-либо удовольствие или честь. Это мой прямой, так сказать, собачий долг. И только поэтому я ещё держу его в своих руках. Я должен поговорить с Чорным. Если каждый из нас будет делать только то, что считает правильным, и игнорировать мнение других, тогда нам лучше не браться ни за какую работу, не говорить о любви к Украине, не причислять себя к патриотам, и, более того, нет смысла рисковать своей жизнью ради одного или двух подвигов. Ведь наша эгоцентричность всё равно всё разрушит. Это же обыкновенная атаманщина, если не назвать это хуже.

Я же не сказал, что должно быть так, а не иначе. Я всего лишь передал мысль-проект другого члена ОУН. Правда, ему легче всего предлагать, поскольку это не касается его самого, но ведь и вы, Бомба, и я, точно так же, как и Чорный, испытывали все удобства и неудобства боевика на чужбине. Ударим себя в грудь – сильно ли мы страдали материально в течение последних трёх лет? Мы были словно на курорте, отлёживались, как ленивые коты на солнышке, получали относительно много денег, и что делали? Только жаловались, что не можем работать для Украины, потому что Муссолини силой держит нас в Италии.

А что теперь? Теперь у нас будет не слишком ли много возможностей для работы! И что из того! Поссоримся из-за этих нескольких паршивых иен, которые всё равно будут принадлежать нам всем. Я должен с ним поговорить! – почти кричал я в отчаянии.

Но напрасно я убивался. Я не мог найти Чорного. Там, где он жил до сих пор, мне сказали, что он съехал. Я сказал, что, может, это и правда, но пусть он свяжется со мной. Тем, что он прячется, он наносит большой вред самому себе.

– Его здесь нету! – злобно крикнула мне его учительница русского языка и захлопнула дверь перед моим носом.

Позже я узнал, что он был в квартире, когда я добивался встречи.

Мысли метались в голове. Что делать? Как себя вести? Как его найти? Что сказать японцам, если они спросят о нём? Чем всё это закончится?

Бомба взял 75 иен и дал расписку на сто. Я тоже.

И так о Чорном и слух пропал.

Когда я пришёл на встречу с Иноуэ-саном и передал ему только две расписки, он спросил:

– Где Васильев?

– Не знаю, Иноуэ-сан. Наверное, он нашёл себе другую комнату.

– Почему же он не говорил об этом с вами? Ведь уже неделя прошла. Что это за порядок у вас? Это мне не нравится.

– Мне тоже, но я надеюсь, что он скоро появится.

– Я подожду его ещё неделю, и хочу видеть вот здесь всех вас. До свидания!

Напрасно я искал Чорного и порой часами мёрз возле его старого жилья.

Когда мы с Бомбой пришли в назначенный день к Иноуэ-сану, тот сразу спросил:

– Васильев болен, или ещё не явился?

– Не явился.

– Тогда я не хочу больше слышать о нём.

Я положил на стол 100 иен и неподписанную расписку. Японец порвал расписку и спрятал деньги.

– Будем работать без него.