Голод в моей семье

http://golodomor.kharkov.ua/UserFiles/File/DAKHO_1.pdf

Голодомор 1932 - 1933 років на Харківщині.

Документи.



ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСНЫЕ, ЕСТЬ ПРОСТО УНИКАЛЬНЫЕ ДОКУМЕНТЫ!!!

http://maidan.org.ua/holodomor/tom-III_html/UFRC15.html

Case History UFRC15

Paraskevia Wolynsky, b. October 9, 1923, second of 3 children of a railroad worker in the town of Novi Sanzhary, a district seat in Poltava region, which had a mixed population of workers and peasants. Narrator states that during the famine the whole town starved and about a third of the population died. Responds on several occasions that she was too young to remember much, but regarding the famine, states: "people died like flies." Narrator's mother went to buy bread in Russia, where "there was no famine," but later the police forbade this. Children who went to school were not given anything to eat there. The school was later closed because people were exhausted and many were swollen from hunger. Everybody, including the collective farmers, starved. "I saw how every day they picked up (the bodies), they took round a wagon and gathered the dead around the village or carried them off." Narrator gives information on late husband, who was born 40 days after his father was shot by the Bolsheviks and whose brother was arrested during the Yezhov Terror. Narrator also gives information on being taken as a laborer to Germany during the War and evading forced repatriation.

Питання: Будь ласка, скажіть Ваше ім'я й прізвище.
Відповідь: Я називаюся Параскевія Волинська.
Пит.: Дата і місце Вашого народження?
Від.: Я народилася 9-го жовтня 1923-го року в містечку Нові Санжари Полтавської області.
Пит.: А який був чисельний стан Вашої родини, в Ваших батьків?
Від.: Мої батьки мали мене й сестру й брата.
Пит.: А Ви які в черзі?
Від.: Я в друга в черзі.
Пит.: А який був земельний стан Вашої родини?
Від.: Мій батько був, як сказати, робітник, належав до робітників.
Пит.: А що докладно Ваш батько робив?
Від.: Він працював у галузі залізничної лінії, роз'їжджав, яку функцію виконував він, я докладно не можу Вам сказати.
Пит.: А чи можете більше щось сказати про село Ваше? Величина його?
Від.: Нові Санжари це населення там може яких пару соток людей. Так що то мале, мале село.
Пит.: І в більшости люди були селяни, так?
Від.: Були селяни, робітники, і селяни деякі працювали в колгоспах, а другі на залізничній дорозі або щось інше.
Пит.: Так що були селяни і робітники, так що залізнична лінія переходила через. А скільки людей згинуло в 1932-го-ЗЗ-го роках з голоду в Нових Санжарах?
Від.: Я Вам скажу, що може яка третя частина людей згинула в той час.
Пит.: І хто то був, чи то були і робітники і селяни?
Від.: То були і робітники і селяни, вся місцевість голодувала, всі голодували. Всі голодували. Не дивлячись, чи вони були робітниками чи селянами; в той час уже не мали земель, знаєте, особистих земель.
Пит.: Ви мабуть не пам'ятаєте, але може Вам щось оповідали з часів революції, як переходила революція через Нові Санжари?
Від.: З часів революції оповідали, що проходили багато: - Врангель і Денікін і Петлюра, різні партії білогвардійські. І безумовно, особливо українців, карали, прив'язували до коня і потім шаблями рубали місцевих українців, так.
Пит.: Якісь ще знаєте більше конкретні випадки?
Від.: Я бачите лише з оповідань це чула, бо в той час я ще не народилася. Але, оповідали люди, що переходили, грабили й особливо ті білогвардійські партії.
Пит.: Скажіть, будь ласка, як Ваша управа в селі виглядала в часи 32-го, 33-го роках? Чи то були місцеві люди, що управляли селом?
Від.: Так, місцеві, назначені... так.
Пит.: Приїзджих багато не було?
Від.: Приїзджі, якщо й були, то я багато не пам'ятаю, бо в той час, я ще була малою.
Пит.: Чи мали Ви який досвід зі сексотами, чи з НКВД чи ГПУ, Чека?
Від.: Ми особисто не мали.
Пит.: А чи знаєте коли повстав колгосп у Вашому селі?
Від.: Ви знаєте, що я не можу Вам сказати, бо ми не...
Пит.: Яка була доля церкви, взагалі релігії, чи Ви щось знаєте, в Вашому селі, чи Ви щось знаєте?
Від.: Я за релігію не можу Вам сказати нічого, бо я виросла церкви вже були зруйновані й якщо і бачила, що мама молилася, то мама не хотіла вчити нас, бо боялася, що ми через те потерпемо.
Пит.: А чи були якісь ікони в Вас у хаті?
Від.: Ікони, мама моя мала вінчальні ікони, але пригадую один раз прийшли, з якої причини я неможу докладно сказати, але зірвали ікони і потоптали.
Пит.: Хто то був?
Від.: Місцева міліція.
Пит.: А приблизно коли то було, в якому році?
Від.: То було десь може в 34-му або 35-му році, по голоді.
Пит.: А тепер щодо голоду. Коли почався, коли Ви відчули голод у Вашій родині?
Від.: У 32-му році, в початку 32-го року, а в 33-му році то вже була страшна стихія проходила, люди мерли як, як мухи падали.
Пит.: А як у Вашій родині? Ваш батько, кажете, працював?
Від.: Мій батько працював і дуже рідко появлявся додому, а то все було на маминих плечах. Мама пробувала їхати до російських міст, до Москви і до інших, щоб купити декілька хлібин, привезти, залишити, і поїхати знову купити. Поки довідалися, що то мама робить і пізніше заборонили.
Пит.: Куди мама їздила?
Від.: Мама їхала де Москви й в інші місця.
Пит.: Як далеко до Москви від Вас було?
Від.: Від нас до Москви, від Полтави, скільки то було, яких шість годин, так потяг проходив безумовно були остановки, як довго вона мусила стояти...
Пит.: Чи Ви знаєте, за що вона той хліб купувала?
Від.: Якщо збереглося ще якийсь перестень золотий, переважно за золото, бо гроші в той час нічого неварті були, отже все що якусь дорогоцінність мало мусила міняти на хліб.
Пит.: Так що в Москві був хліб.
Від.: Так, абсолютно, в Росії голоду не було. Привозили хліб, яких три-чотири хлібини купить, привезе, залишить, а сама знову їде. Але пізніше, як довідалися, міліція місцева міліція, то заборонила навіть маму хотіли посадити.
Пит.: Як то відбулося?
Від.: Відбулося так, що дали попередження й заборонили виїзд із села.
Пит.: А батько не привозив Вам, він не мав...?
Від.: А батько в той час, я не знаю з якої причини, але дуже рідко був у дома. Приїжджав, приїде на деякий час і знову поїде. Так що ми від батька багато помочі не мали.
Пит.: Якби й мали гроші, то нічого не можна було купити.
Від.: За гроші не можна було нічого купити, особливо в Україні, де всі голодували, так що не лише хліба, навіть картоплі чи щось інше, неможна було дістати.
Пит.: А як було з збіжжям в селі? Чи забирали, Ви пам'ятаєте, щоб приїздили?
Від.: Зі збіжжям, хто мав то приїжджали й забирали навіть як Ви мали мішок картоплі захованої десь. Пробували люди закопати, щоб по трошку брати знаєте, то як дізнавалися, то приїжджали і забирали все, розкопували і забирали.
Пит.: А Ви пригауєте, хто приїжджав?
Від.: Місцева міліція, але наказ був із верху з Москви.
Пит.: І Ви пригадуєте, як забирали збіжжя від людей?
Від.: Так, абсолютно.
Пит.: Від Вашої родини?
Від.: У нас збіжжя такого запасу не було тому, що ми були робітничої кляси. А селяни, які мали може кусочок землі, що мали збіжжя якесь, то якщо десь заховали, то приїжджали одкопували й забирали, і навіть карали за це. Були випадки, що люди збирали колоски на ниві й як їх завважили, то арештовували за то і висилали на Сибір.
Пит.: Ви знаєте про такі випадки, чи тільки чули?
Від.: Я чула, особисто не знала, але чула за такі випадки; імен я не можу сказати.
Пит.: Опишіть, як виглядав голод у Вашій місцевості.
Від.: То був такий час, що людина не думала ні про що, а лише, щоб щось з'їсти. А їсти не було нічого. Не лише моя родина, але все населення голодувало.
Пит.: А чи Ви ходили до школи?
Від.: Я ходила до школи в той час, але пізніше школи закрилися, бо коли людина вже знесилена, багато людей пухли, були вже цілком. Так що науки не було.
Пит.: Дітям в школі також не давали їсти?
Від.: Ні.
Пит.: Чи були Ви змушені просити, жебрати?
Від.: То не було де жебрати, бо де Ви будете жебрати, як усі голодні?
Пит.: Через Ваше місто переходила залізнична лінія. Чи Ви бачили які транспорти їхали?
Від.: Я не бачила, бо то від залізничної станції було може яких з п'ять кілометрів, то як людина знесилена, то вона навіть кілометра не може іти.
Пит.: Чи зустрічалися Ви з випадками людоїдства?
Від.: Я чула за такі випадки, але не той...
Пит.: А чи голодували також і колгоспники?
Від.: Абсолютно, абсолютно, всі голодували, всі. Люди, які працювали при збіжжю чи при якійсь городині і перед тим, як вони шли додому після щоденної праці, то їх провіряли, чи вони часом там зерна не заховали собі там у кишеню чи десь. Так що ніхто не міг скористати нічого, хіба може зерна чи кароплину сиру з'їв під час праці. Пнт.: Чи знаєте, як Ваші тітки чи дядьки пережили голод?
Від.: Ми мали дуже малу родину. Моя мама мала одну сестру і мій батько мав одного брата.
Пит.: І як вони пережили?
Від.: Вони також пережили так само тяжкі часи. Бо так само були робітничої кляси й те саме пережили.
Пит.: А де вони працювали?
Від.: Мій дядько працював при лісничим, а мамина сестра то була при господарстві вдома.
Пит.: Чи Ви бачили людей, які померли з голоду?
Від.: Я бачила, як возили кожного дня їздили підводою і забирали мертвих по селі або везли. Але, що з нашої родини ніхто не помер, так що особисто не пережили такої трагедії.
Пит.: Чи хтось з Ваших знайомих чи з дітей, що з Вами в школі були померли?
Від.: Багато померло, так, але не пам'ятаю імен, бо то вже дуже давно було, багато часу пройшло.
Пит.: Чи пам'ятаєте ще щось, що залишилося в пам'яті з голоду?
Від.: Пам'ятаю, що до цього часу, як викидаю кусочок хліба, то аж за серце щипає.
Пит.: Чому Ви завдячуєте, що Ви голод пережили?
Від.: Я завдячую тільки старанню моєї мами. Пригадую один день, де вона була я не знаю, але принесла кусочок хліба і просить, щоб я їла, а я прошу, що Ви їсте? І нарешті розділилися по крихотці й з'їли той кусочок хліба.
Пит.: Чи була якась крамниця?
Від.: Так, була крамниця, але там нічого не було, неможна було дістати в тій крамниці. Пнт.: Так що робітники, які працювали, не мали де купити.
Від.: Абсолютно, неможна було купити нічого. Лише за золото ви могли десь щось заміняти в когось, але треба було їхати до Росії, а Україна голодувала.
Пит.: В Україні не було крамниць де можна було за золото виміняти?
Від.: В Україні були називалися торґсіни, але в тій місцевості де я жила там не було; треба було їхати так само десь, я не пригадую в яких місцях були. Люди їхали й несли перстені й кульчики чи мали...
Пит.: А за що Ваша мама купувала?
Від.: Так само за золото, шо ще мала десь, перстень вінчальний чи кульчики, хрестик, то все лиш, щоб купити хліб.
Пит.: До Москви.
Від.: Так.
Пит.: Чи мама оповідала як виглядало життя в Москві?
Від.: В Москві виглядало життя нормально, нормальним шляхом проходило. Бо то був штучний голод яким лише Україну старалися знищити, покорити.
Пит.: Як люди в той час говорили, чому в голод?
Від.: Люди говорили, що так як вони чули, як держава говорила, що вони не хочуть війни, стараються все віддати, щоб лише не воювати...
Пит.: І тому треба було здавати збіжжя.
Від.: Так, так, і збіжжя і гроші. Так люди вірили бо ніхто ніде не роз'їжджав у ті часи, такщо те що чули говорили, а якщо хтось і догадувався то боявся навіть своїй родині сказати.
Пит.: Чи могли б Ви щось сказати про родину Вашого покійного чоловіка?
Від.: Мій покійний чоловік народився в Сумській області, у селі. Я не пригадую, як називалося це село, але батько його був у українській армії, служив, і коли українську армію розбили, то його батька заарештували ї розстріляли. Мій покійний чоловік народився 40 днів після того як його батька розстріляно. Мав він ще брата на 11 років старшого від нього, але його так само в 1936-му році заарештували і так побили, що три дні пізніше помер.
Пит.: Чи це було зв'язано з процесом СВУ?
Від.: Так, так. Він в той час вчився в університеті, кінчав університет, або може вже закінчив, але належав до тієї Спілки Визволення України й коли їх заарештували то 36, 35 мужчин і одну дівчину. Мого чоловіка брата били. На стільки побили, що через три дні помер, а решту деяких постріляли. Пнт.: Так що в якому році це було?
Від.: Це було в 1936-му році.
Пит.: Так що Ви це знаєте з оповідання?
Від.: Так, з оповідання. (Such a connection is unlikely, since the SVU trial took place in 1930, six years before the brother was arrested. Of course, narrator could be confusing dates. -Editors' note)
Пит.: Як Ваш чоловік пережив голод?
Від.: Я думаю, що так само пережив, як всі.
Пит.: Чи він щось оповідав?
Від.: Лиш оповідав, що голодували страшно.
Пит.: А з якої він походив родини?
Від.: Вони мали землю, але в той час землі були сконфісковані, лише залишили там маленьку частину на огород. А то відібрано.
Пит.: Вони не були крукулі?
Від.: Ні, його дід мав багато землі, але перед тим як, перед революцією ще продав, напевно дізнався, що будуть забирати землю, отже продав. Пиг.: Чи родина була в колгоспі?
Від.: Я Вам навіть не можу сказати, бо його мама, чи вона робила в колгоспі чи ні, мій покійний чоловік вчився в той час і мав великі перешкоди по тому, що батько розстріляний і брат так само належав до Спілки Визволення України. Його біографія була дуже чорна. Пробував поступити до медичної школи, шість місяців після того взнали й викинули його. То він поступив до іншого якогось інституту, так само вигнали, нарешті виїхав десь в якесь місце змінив прізвище й закінчив учительський інститут, але лише закінчив і війна началася.
Пит.: А може ще коротенько скажете, як Ви дісталися на захід? Яка Ваша освіта?
Від.: Я закінчила середню школу й коли почалася війна, то забрали до Німеччини. Пнт.: На працю Вас забрали?
Від.: Так, так.
Пит.: А як то відбувалося?
Від.: Забирали по роках, чи яка родина скільки в родині було, якщо більше було, то скоріше забирали. Отже мене, я була на списку два рази викликана. Один раз переховалася, а другий раз брат за мене пішов до Німеччини. Я не хотіла того, але, що він каже, що його товаришів забирають; однаково його заберуть, то ліпше він піде цим разом за мене чим попаде з людьми яких взагалі не знав. Але, нарешті в 1943-му році забирали і виганяли всіх і в тім числі і я попала.
Пит.: І де Ви в Німеччині працювали?
Від.: Я на жаль не працювала, бо по дорозі я була поранена й мене забрали.
Пит.: А як поранені, як то сталося? Було бомбардовання?" Кд.: Було бомбардування й кусок шрапнелю, о я тут маю на тому коліні. То я не могла працювати, а була в будинку де були непрацездатні, а потім вийшла заміж.
Пит.: То вже по війні Ви вийшли заміж, по капітуляції?
Від.: Так, так. І виїхали, були в Австрії, а потім як забирали до Канади, то чоловік виїхав до Канади й як вислав візу я поїхала так само.
Пит.: Як вже в Канаді життя Вам пішло?
Від.: Знаєте, я маю листи які чоловік мені писав із того, з Канади, що яке то життя, що людина не боїтїся, що її й на кожному кроці можуть заарештувати, й в що їсти, можна сказати ріскішне життя. Знаєте, я непідготовлена до такої теми...
Пит.: Вернімся ще до голоду й до того, як агітації робили в колгосп?
Від.: Наприклад, збирали населення, які мали землі відповідну частину землі і вони хотіли, щоб ви ту землю віддали до когоспу і приходили працювати там. Кажуть, як ви маєте землю і ваш сусід мав частину поля й в вашого сусіда вродив урожай добрий, а на ваше поле град упав і побив вашу землю, ваше збіжжя. І ви втрачаєте, ви нічого не маєте, а ваш сусід мав. А як ви віддасте землю свою так само й інші й йдете до колгоспу, то за кожний трудодень ви дістаєте стільки то зерна, стільки городини, стільки грошей отже вам, ви мажте з того користь, бо ви нічого не тратите. Чи частина поля зруйнована, чи маєте урожай чи ні, ви дістаєте за кожний трудодень заробіток, збіжжям і грішми. Так що ви на тому користаєте. Так само ж худобу ви віддаєте, ви дістаєте молоко й дістаєте сир і м'ясо й все. Ну й люди цікавилися, але що багато людей на то не погоджувалося. Отже чи вони погоджувалися чи не погодужувалися, але мусили погодитися. Так як мій батько, пригадую ми мали хату. У селі переважно хати мали, одна кімнати з одного боку й друга з другого. А ми мали на декілька, декілька спалень, кухню і кладову, що там приготовляли мати, овочі різні законсервовувала, а батько наливки різні. Ну й батька викликають один день, одної ночі приходить і говорить, що хочуть нашу хату, другий, третій і нарешті каже, що мусимо віддати хату.
Пит.: А який то рік був?
Від.: То було десь може в 33-му році.
Пит.: По голоді?
Від.: Так, по голоді. І кажуть, що наша хата надається на сільську поліклініку. І вони нам дадуть другу хату, але що, так само гарну й з садочком і все, лише, що не така, як наша. Нарешті погодилися мусили віддати ту хату, але, що ніякої поліклініки з того не зробили, а жив голова сільради.
Пит.: А хто він був, чи він був місцевий?
Від.: Безумовно.
Пит.: А з якого клясу він походив? Кд.: Так само з робітничої кляси, але мав владу.
Пит.: Був партійний?
Від.: Так.
Пит.: І де Ви мешкали де Вам дали?
Від.: Нам дали так само, так само непогана хата, гарний садок, і в гарному місці, але, що не така, як то була. Там хто має владу то користає на кожному кроці.
Пит.: Як особисто Ви пережили голод як дитина? Які були прояви, познаки в Вас на тілі?
Від.: Познаки були такі, що появлялися рани на тілі. На ногах, наприклад, я на ногах мала такі рани, що ніяким способом не гоїлися, так як туберкльоз кістки. То мама вилікувала тими, як вони, кактус, сік із кактусу прикладали і тим, таким способом вигоїлися.
Пит.: Чи Ви спухлі були з голоду?
Від.: Я не була пухла, але на стільки була знесилена, що лише вже навіть ходити не можна було, а лише хотілося спати.
Пит.: А як Ваші брат і сестра?
Від.: Так само. Не були пухлі, але були вже на стільки знесилені, що лише лежали й спали.
Пит.: А тоді як маму заборонили їздити до Москви?
Від.: З трави, листя товкли шкіру із того, із дерев і так.
Пит.: Звірят вже жадних не було в селі?
Від.: Не було нічого. Ми, наприклад, не їли мишей чи, кажуть, що люди поїли собак, котів і миш, і все. Але, що коріння із трави, листя й лише на тому врятувалися.
Пит.: Будь ласка, скажіть, Ви були в таборі в Ліснці і там насильно, знаємо забирали на "родіну/ Чи можете про це Ваше пережиття сказати?
Від.: Коли нас повідомили, щоб добровільно зверталися, приїдуть забирати на "родіну" (батьківщину). То ніхто безумовно не хоче вертатися, бо знають, яка доля їх чекає отже оголосили голод. Три дні не їли нічого. І коли приїхали -сказали, що затра ранком збирайтеся, якщо не будете добровільно їхати, то будуть забирати силою. То вийшли жінки з дітьми. Священики з хоругвами, а кругом обступили чоловіки, зробили такий ланцюг. Сподівалися, що будуть розбратися, отже оборнятися. Але, на жаль то була сила. Начали брати силою, розривати. Люди так як на морі хвилі хиталися, душилися від тої сили і безумовно, що багато людей забрали. Truck-и наповнили й повезли. І коли пізніше повернулися назад то так як після боєвища все речі лежали, гроші пачками.
Пит.: А Ви як врятувалися?
Від.: Я врятивалася, можна сказати, що коли моя черга вже прийшла то вже truck-и були наповнені й я тоді з маленькою дитиною почала втікати. Втікала через річку в яку жінка вкинула троє дітей й сама плигнула і втопилася. А так само через ліс де чоловік, забив цілу родину й дітей й жінку й сам застрілився.
Пит.: Так, щоби тільки не повертатися.
Від.: Щоб не повертатися.
Пит.: Ви не знаєте імен?
Від.: Ні, не знаю.
Пит.: Українці?
Від.: Я думаю, що вони українці. Там багато було родини, які козацькі родини, донські козаки. І я втекла і в горах поеребувала може яких три місяці. Так само кормилася корінцями.
Пит.: А потім повернулися?
Від.: А потім повернулася. Перед тим іще коли, коли втекла в гори то в місці зустріли дівчата й хлопці, які верталися на .родіну*. І кажуть, що ми їдемо і ти з нами поїдеш, бо бачугь, що українка також. Але я цілий час планувала, щоб утекти, бо я не хотіла вертатися, знаю яка доля мене чекає, що дитину заберуть, а мене на Сибір відправлять. Но і коли...
Пит.: А як з Вашим чоловіком було?
Від.: А з чоловіком. Ми в той час перебували в Відні. Я була в одному таборі, а він був у другому, бо не тримали чоловіків і жінок разом. Але чоловік працював і там його тримали. Відробив день, замикали на ніч, і мав право приходити два рази на тиждень на пару годин провідатись. І коли я почула, що російські війська наближаються до Відня, то деякі чоловіки прибігли і кажуть, що треба втікати, бо вже недалеко військо російське. Ну то я з Відня втекла і так ішла куди люди йшли, і я за ними, аж до самої Італії. Перейшла гори, і побула в Італії, але безумовно чоловіка не знайшла, вернулася назад і то якраз попала в той Лієнц, там де забирали силою. І коли я поїхала до того міста, ті дівчата і хлопці кажуть, що поїдемо на родіну завтра і все буде добре. Я собі думаю не буде воно добре. І плямувала втекти й нащастя в Італії, того в Італії, в Австрії то під землею майже ціле місто порите тими катакомбами. То я втекла туди, але за мною гнався один із росіянів і нащастя, що там так порито в різні місця, тії катакомби, що він пішов одну сторону, а я в другу.
Пит.: Ви з дитиною?
Від.: З дитиною, так. Боялася, щоб дитина не заплакала то закрила йому вуста, але нащастя втекла. Втекла в гори і перебувала яких три місяці кормилася самими корінцями й з того з трави.
Пит.: А чоловік прийшов за Вами шукати?
Від.: А чоловік прийшов туди, де я перебувала і коли побачив, що мене вже немає, то він подумав, що я поїхала до дому в Україну й поїхав. Так само. За мною поїхав добровільно, бо думав, що я вернулася додому. А коли приїхав, то їх навіть не повезли туди на місце, а відправили. Не знаю, де відбувався суд, але дали йому сім років до Сибіру ув'язнення тяжкої роботи. І через декілька років він пробував утікати, його зловили і дали ще три роки. Так що відбув 10 років тяжкої праці. А потім вернувся і помер, в скорому часі. Пнт.: Так що то така трагедія.
Від.: Така трагедія й якби сказати, що справді були ворогами народу, свого народу, то вже знав би за то терпиш, а так ціле життя люди терплять і не знати за що. Пнт.: Дякую.

http://poltava-repres.narod.ru/statti/uvichnen_ru.htm

Увековечивание памяти жертв голодомора на Полтавщине

Голодомор 1932-1933 гг., что стал следствием социально-идеологической политики большевистской партии, ее вождей и, в первую очередь, Сталина - одна из наиболее драматических и до недавнего времени закрытых страниц истории украинского народа.
В январе 1990 г. ЦК Компартии Украины принял постановление "О голоде 1932-1933 годов на Украине и публикации связанных с ним архивных материалов". В нем впервые была дана политическая оценка трагедии, раскрыты ее настоящие причины, названы непосредственные виновники и открыт доступ к первоисточникам.

Из ряда документов можно узнать о личной причастности к этой трагедии тогдашних коммунистических лидеров Советского государства Сталина, Молотова, Кагановича, о назначении непомерного для Украины плана хлебозаготовок на 1932 г., методичное и жестокое давление руководства государства с целью безусловного выполнения упомянутых планов.
Архивные документы свидетельствуют, о том, что непосредственной причиной голода 30-х годов на Украине стало принудительное, с широким применением репрессий, проведение губительной для крестьянства заготовительной политики.

В статье "Чем был вызван голод на Украине в 1932-1933 гг.", помещенной в сборнике "Национальные отношения на Украине. Вопросы и ответы" (К., Украина, 1991) конкретно названы эти причины, сказано, что среди главных причин продовольственных трудностей и массового голода на Украине в начале 30-х годов можно назвать: глубокий кризис в сельскохозяйственном производстве, вызванную сталинской политикой форсированной коллективизацию; возвращение к "военно-коммунистическим" методам хлебозаготовительных кампаний в колхозной деревне в 1931-1933 гг.; волну репрессий, которая парализовала волю к сопротивлению нелепым указаниям как руководителей разных рангов, так и рядовых колхозников.

Массовая коллективизация в селах Полтавщины, в основном, развернулась с конца 1929 г. в начале 1930 г. Тех, кто отказывался вступать к колхозу, приравнивали к кулакам и их сообщникам. Массовое обобществление рабочего и продуктивного скота привело к тому, что значительная часть его была уничтожена. Значительно сократилось общее количество скота. Среди раскулаченных и единоличников голод начался уже в 1931 г. А в 1932 - в первой половине 1933 г. он приобрел массовый характер. Урожай 1931 г. был сравнительно неплохой, но его весь вывезли из колхозов как госпоставку. За свое собственное небольшое хозяйство колхозники ежеквартально выплачивали довольно высокие денежные налоги. К лету 1932 г. села пришли ослабленными. А задания по сдаче зерна государству на следующий год довели такие высокие, что их выполнить было невозможно. Люди вымирали целыми семьями. Хаты, дворы превращались у пустыри. Скотины уже не было. Ели кошек, собак, собирали в болотах черепашек, лебеду, бывали случаи людоедства. Особенно много людей скосила голодная смерть 1933 года.

Сегодня трудно сказать, какое общее количество людей на Полтавщине забрал голодомор 1932-1933 годов. Так благодаря опросу местных жителей в селе Заруддя (тогда Кривая Руда) Кременчугского района умерло от голода 105 чел., а в селе Гарбузовка Кобелякского района - 362 чел., тогда как в годы Великой Отечественной войны погибло только 47 односельчан.
Уроженец Козельщинского района прозаик В.Мищенко путем опроса старожилов, свидетелей тех ужасных событий собрал богатый фактический материал о селах своего района и на основе показаний очевидцев рассказал о страшном голоде 1932-1933 годов в своей книге "Бескровная война" (К., 1990). В книге он приводит общие цифры человеческих потерь, которые претерпели села района. Так, в селе Красносолье умерло от голода 120 чел., в с. Александровка - около 300 чел., Хмарином - 60 чел., Андрейках - 100, Панасовке - свыше 100, Мануйловке - свыше 500 чел., Сухом Кобелячке - 113 чел.

Документы, которые сохранились в архивах, освещают трагическую картину массовой смертности людей, в том числе в районах Полтавщины. Они свидетельствуют, что в июне 1932 г. самое тяжелое состояние было в семи районах, а именно: Семеновском, Кобелякском, Глобинском, Нехворощанском, Оболонском, Оржицком, Чутовском.

В тех условиях, чтобы как-то спастись от голодной смерти, люди ножницами состригали на полях недозревшие колоски, а во время молотьбы, когда хлеб полностью вывозили на заготовительные пункты, с токов несли зерно в карманах, за пазухой, в торбочках. Взрослых судили за это в соответствии с постановлением ВЦВК и РНК СССР от 7 августа 1932 г. "Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и коопераций и об укрепление социалистической собственности". В соответствии с ним на Украине каждый тридцатый был осужден к расстрелу, другие - к 5-10 годам.

Ни в начале, ни в конце января 1933 г. Украина плана хлебозаготовок не выполнила, как результат - репрессии. Было смещено и осуждено 50% председателей и бригадиров колхозов. С 15 декабря 1932 г. запрещено поставлять продукты в районы, которые не выполнили план заготовки зерна. А отдельные села заносили на так называемую "Черную доску".

Из свидетельств тех, кто пережил голодомор 1932-1933 годов в с. Каменные Потоки, вымирали целые семьи: от 5 до 10 человек в каждой. 6 декабря 1932 г. постановлением РНК УССР и ЦК КП(б)У за особенно позорный провал хлебозаготовок и отсутствие борьбы с злостным саботажем, который организовывали кулаческие и контрреволюционные элементы против хлебозаготовок, было занесено на черную доску с. Каменные Потоки Кременчугского района.
Занося с. Каменные Потоки на черную доску, РНК УССР и ЦК КП(б)У постановили запретить завоз товаров в это село, прекратить всяческое кредитование, провести преждевременное взыскание кредитов и других финансовых обязательств, проверить и обезвредить через органы РСИ кооперативный и государственный аппарат от чужих и вражеских элементов и очистить колхозы этого села, изымая контрреволюционные элементы - организаторов срыва хлебозаготовок.

Когда в селе половину жителей большевики выморили голодом, 17 октября 1933 г. РНК УССР и ЦК КП(б)У приняли Постановление о снятие с "черной доски" с. Каменные Потоки Кременчугского района Харьковской области.

Девять миллионов жизней забрано голодомором - такой ужасный список жертв сталинского голодомора. А полон ли? Девять миллионов мертвых не похоронено по обычаю предков. Шесть десятилетий лежат они в земле, шесть десятилетий сохранялось в неприкосновенности ужасное преступление.

С предложением увековечить память невинно умерших жертв голодомора 1932-1933 годов выступил Украинский фонд культуры. По старому казацкому обычаю было решено нагрести гору в память жертв трагедии. Эту идею высказал украинский писатель Олекса Коломиец. Инициаторы поставили одно из требований - насыпать курган необходимо на самой плодородной земле, так, на их взгляд, наиболее будет восприниматься ненавистный и ужасный сам по себе голодомор на Украине 1932-1933 годов. Был объявлен республиканский конкурс на лучшее место для мемориала. Оргкомитет побывал в разных уголках Украины, довольно много осмотрел и отдал предпочтение "горбушке полтавского чернозема" под Лубнами, городом 1000-летней славной истории, около Мгарского Преображенского монастыря.

12 августа 1990 г. было освящено сооружение памятного знака. В следующем 1993 году в 60-летие голодомора Президент Украины Л. Кравчук подписал Указ об ознаменовании в Украине этой печальной даты.

В соответствии с этим Указом был образованный всеукраинский организационный комитет, который обратился ко всем народным депутатам, представителей Президента, местных государственных администраций и общественных организаций Украины отметить 60-летие голодомора на Украине. Президентский Указ определил общегосударственные мероприятия в связи с 60-ой годовщиной голодомора. Намечено, в частности, провести в сентябре 1993 года Дни Скорби и Памяти жертв голодомора в Украине, повсюду развернуть их должную подготовку и проведение.

В сентябре 1993 г. было окончено сооружение памятника под Лубнами, на Печаль Горе, в память об убиенных голодомором 1932-1933 гг. Его автор - архитектор О. Игнащенко. Открыт памятник 11 сентября 1993 г.

В Кременчуге на Воскресенском кладбище 17 октября 1993 г. установлен деревянный крест в память умерших во время голодомора 1932-1933 лет.

В селах Заруддя, Бондари, Пришиб Кременчугского района на кладбищах установлены памятные знаки на местах захоронения умерших во время голодомора, а в селе Пришиб в центральной части старого кладбища на месте захоронения умерших от голода 389 крестьян в 1990г. установлен гранитный обелиск, увенчанный крестом. На передней стороне обелиска - мемориальная доска с памятным текстом: "Простите, родители, за Ваше горе, за детских слез пролитое море, что люди изнуренные голодом не имели хлеба в руке. Землякам, убитым голодомором 33 года на вечную память и скорбь от живых и не родившихся односельчан".

Путем опроса местных жителей с. Заруддя удалось установить, что в селе умерло от голода 105 чел. Инициативная группа во главе с бывшей жительницей этого села, а ныне преподавателем Кременчугского политехнического техникума Капустян Г.Т., организовала сбор средств, на которые в 1990 г. установлен памятный знак, в виде гранитного обелиска, на передней стороне которого высечено изображение женщины с цветами, склонившийся перед горящей свечкой. На доске памятный текст: Мученикам 1933-го от потомков, которым вернули право на память".
В селе Омельник на кладбище в 1995 г. на насыпном кургане установлена железобетонная скульптура девушки в память умерших 1932-1933 годов.

В селе Гарбузовке Кобелякского района на кладбище тоже установлен памятный знак. Житель этого села Г.И. Жук подсчитал, что от голода умерло 362 его односельчанина. В 1999 году на собственные средства им был установлен памятный знак с фамилиями 362 человек, умерших от голода 1932-1933 годов, и 47 фамилий воинов-земляков, погибших на фронтах Великой Отечественной войны. На одной из досок текст: "Украина моя, не допусти злодеяния в будущем. В скорби навеки - Ваши потомки".

Увековечена память умерших от голодомора и в Глобинском районе. В г. Глобино, в старой части кладбища, на месте захоронения насыпан земляной курган, на котором установлен металлический крест с памятным текстом: "Жертвам голодомора 1933 года". В селе Романовке умерло от голода 480 жителей села. В 1993 г. на месте захоронения в старой части кладбища на средства местных жителей установлена стела из черного полированного гранита, увенчанная крестом. На могиле гранитная плита с текстом: "Жертвам голодомора 1933 года". В селе Шепеловка в 1993 г., в старой части кладбища, на месте захоронений насыпана могила, установлен металлический крест и положена плита с текстом: "Жертвам голодомора 1933 года".
В июне 2002 года осуществлен выезд в села Машевского района. Из источников известно, что в селе Андреевке умерло от голода полсела, а в селе Щербани, что под Селещиной, вымерло почти все село. До нашего времени остались только горбики от могил. В самой Селещине умерло от голода больше 200 человек, и еще и чужие люди, которые шли на железнодорожную станцию в надежде попасть в город Полтаву и выжить, но падали замертво по дороге, и хоронили их вместе с селянами.

В селе Івонченцы Полтавского района Гулий Надежда Арсентиевна, 1917 г. р., рассказала, что у ее отца было 13 детей, из них живыми осталось лишь 3 чел. На кладбище сохранилась могила под сиренью, где похоронены люди села, которые умерли во время голодомора. Нельзя без волнения слушать рассказ этой старой женщины, которая плакала, вспоминая то страшное время.

На учете в отделе памяток на сегодня находится 21 памятный знак, установленный в память жертв голодомора 1932-1933 годов:

1. г. Кременчуг, Воскресенское кладбище.
2. с. Заруддя Кременчугского р-на, кладбище (братская могила 105 жертв голодомора).
3. с. Омельник Кременчугского р-на, кладбище.
4. с. Пришиб Кременчугского р-на, кладбище.
5. пгт. Чутово, кладбище.
6. пгт. Решетиловка, парк.
7. г. Глобино, кладбище.
8. с. Романовка Глобинського р-на.
9. с. Шепеловка Глобинского р-на.
10. пгт. Чернухи.
11. с. Мгар Лубенского р-на.
12. с. Горбаневка Полтавского р-на, кладбище.
13. с. Нижние Млины, подворье Георгиевской церкви.
14. с. Терешки Полтавского р-на, кладбище.
15. с. Гарбузовка Кобелякского р-на.
16. с. Каменные Потоки Кременчугского р-на.
17. с. Шевченково Котелевского р-на.
18. с. Милорадово Котелевського р-на.
19. с. Лобачи Решетиловского р-на.
20. пгт. Великая Богачка, кладбище.
21. пгт. Чернухи, центр села.

В селе Билыки Кобелякского р-на в 1996 году скульптором В.И. Билоусом изготовлен памятник жертвам голодомора и политических репрессий, но за отсутствием средств не установлен.
Страшная правда о голодоморе 1932-1933 годов. Она требует длительного и глубокого исследования, широкого сбора и использования местного материала.

[ Изображение на стороннем сайте: 33f7889d4f4e.jpg ]

http://www.novayagazeta.ru/data/2008/color28/12.html

Лев Копелев

И сотворил себе кумира

Глава девятая. Последние хлебозаготовки (1933)

Горе мне в моем сокрушении, мучительна рана моя, но я говорю сам в себе: «подлинно это моя скорбь и я буду нести ее».
(Иеремия 4:19)

Був рiк смертей, пекельних скрут,
Був тридцять третiй рiк. Микола Руденко

Миргородский район в декабре 1932 года все еще не выполнил плана хлебозаготовок. Обком направил туда выездную редакцию двух газет «Социалистическая Харьковщина» и нашего «Паровозника», чтобы издавать газеты-листовки в отстающих селах. Нас было четверо: два миргородских паренька — наборщик и печатник, и два харьковчанина — мой заместитель Володя Ив. и я. Все наше имущество — несколько наборных касс, ручная печатная машина «Американка» и два-три мешка бумаги, уже нарезанной на листы, — умещалось вместе с нами в одних больших санях.

В селе Петривцы уполномоченный районного ГПУ рассказывал:
— Тут во всех селах есть контрреволюционные элементы. В Петривцах на сегодняшний день живут человек двадцать таких, кто вернулся с Соловков, с Нарыма, с разных допров; кто по амнистии 1927 года, а кто и позже. И не какие-нибудь воры-конокрады. За тех милиция заботится. А я вам говорю только за тех, кто с оружием на нас ходил, нашу кровь проливал. А в Поповке, можно сказать, целое бандитское гнездо. Село большое — тыща четыреста дворов, но с них в колхозе меньше пятисот. Самый малый процент во всем районе. Зато имеются данные, что в полутораста дворах прячут оружие. И не только наганы, но и обрезы. У них там и гранаты есть, и пулеметов штуки три где-то захованы. Это точно известно. По всему району полно таких, кого и не сажали никогда, но известно, что они воевали у Петлюры, у Махна, у Маруси, у Ангела… Тут в Гражданку разных банд было, как блох на Шарике.

Мы верили ему безоговорочно; сам он был сыном забойщика, до армии работал на шахте. Когда призывался, взяли в войска НКВД; там учился и стал оперативным работником. Он улыбался широко, белыми рафинадными зубами, глядел прямо, приветливо. Русый чуб он тщательно расчесывал на две густых запятых по вискам — такая прическа называлась почему-то «политика».
Поместили нас втроем — Володю, его и меня — в хате единоличника-середняка, не выполнившего хлебозаготовку. Колхоз выделял нам харчи и топливо. Хозяева перебрались к дочери. Хозяйка приходила топить печь и готовить. В первые недели у нас бывал изредка хлеб и даже мясо. Но потом обычно макуха (жмыхи подсолнечника), мелкий картофель, сладковатый от промерзлости и горьковатый от гнили, реже — пшено, горох и квашеная капуста.

Наш уполномоченный пытался нас воспитывать, приучать к «армейскому порядку». Напоминал, что нужно бриться и не надо оставлять грязную посуду на столе.
— Соберем, товарищи, кучкой и поставим на припечек... Ну, зачем ты бычка на пол бросаешь? Ну и пусть он глиняный, не загорится. Но зачем хозяйке за нами убирать? Она хоть и не выполнила хлебозаготовку, но трудовая крестьянка. Да и себя уважать нужно.
Мы здесь живем, здесь питаемся, чего ж мусорить? Чистота — залог здоровья.
Он каждый день заботливо чистил щеткой синюю буденовку и длинную серую шинель, подолгу драил сапоги суконкой. И укорял нас:

— Вы бы, хлопцы, кожухи хоть потрясли. Вы ж ими на печи укрываетесь. Посмотрите, и солома, и крейдой (мелом) замазаны. А вы кто такие? Представители харьковского пролетариата! Товарищи из красной столицы. Значит, надо иметь вид как следует. Не фасон давить, нет, не комчванство напускать. Но чтоб порядочек, как в Красной Армии: подтянутость, дисциплина. И вся выходка боевая, аккуратная… Что значит, что вы не военные? Мы все тут красные бойцы хлебного фронта.
Хлебный фронт! Сталин сказал: борьба за хлеб — борьба за социализм. Я был убежден, что мы, бойцы невидимого фронта, воюем против кулацкого саботажа за хлеб, который необходим для страны, для пятилетки. Прежде всего — за хлеб, но еще и за души тех крестьян, которые закоснели в несознательности, в невежестве, поддаются вражеской агитации, не понимают великой правды коммунизма… Мы не считали их противниками и не чувствовали себя среди них враждебными чужаками. Ведь в каждой деревне мы находили товарищей, единомышленников.

В Петривцах нашим наставником стал голова сельрады (председатель сельсовета) Ващенко. Он в германскую войну дослужился до унтера, имел двух Георгиев, а в Гражданскую командовал ротой.
— Тогда лёгше было. От верьте, не верьте, а куда лёгше. Все было ясно-понятно. Туточки, значит, своя часть, своя позиция; а там, значит, враг — кадеты, петлюры или махны. Ну, значит, гады, контра! Ну и даешь им прикурить. С пулеметов и с винтарей залпами! А потом змейкой в обход или цепью в лоб — на ура. Штыком коли! Прикладом бей! Кто не поднял руки кверху — в Могилевскую губернию! И давай дальше, марш-марш! Даешь Крым! Даешь Варшаву!.. Все ясно-понятно. А теперь противник, может, коло тебя сидит, может, с тобой за ручку здоровается. Наган у меня, правда, есть, но его в кармане держи. И выймай только в самой крайности: для отчаянной обороны или для виду. Для понта, чтоб пугануть какого самого-рассамого гада. Но и это часто нельзя. А фронт, между прочим, везде вокруг. Я так считаю, что одной пшеницы у нас в Петривцах должно быть тысячи две пудов закопаны-попрятаны. Затаились гады-индюки. Сами одну макуху едят.

Есть такие, что уже и дети пухнут. Но ям не открывают. Надеется такой надувальник, что пересидит хлебозаготовки, что мы отстанем, — он тогда выкопает и жировать будет. Или уже только боится, что яму найдут, все до зерна заберут. И обратно семья голодная; а самого до белых медведей… Дядьки ведь у нас какие?Хитрые-хитрые, а дураки. Я их добре знаю. Сам ихнего корня. Тут родился, в десяти километрах. И уже с шести годов на куркулей работал. Мать наймичкой была, вдовая. Я у нее один. Еще до стола не дорос, а уже хозяйских гусей пас. А потом, как в школу пошел, один-два дня в неделю учился. А все другие и все утра, и все вечера — коло хозяйских коров, свиней да овец старался. И пахал, и косил… <…> Так вот, я куркулей с детства ненавижу. Хуже чем всех панов-помещиков, юнкеров, офицеров. Те хоть прямые враги. Панскую белую кость за версту видно, кто он есть. И с них даже хорошие люди бывают. Ленин с кого вышел? Еще и другие были. А эти, кто с грязи в князи повылезли, кто сами волам хвосты крутили, в навозе росли!.. У них ни науки, ни уважения. Они до наймита такие безжалостные, что хуже всех панов. Да хоть бы даже своя кровь, сродственник, они за копейку глотку перервут. Голодному корку пожалеют. Умирать будешь — воды не подадут. Потому — кто умирает, от него уже никакого интересу.

Он говорил, не повышая голоса. В глубоко посаженных, маленьких, чуть раскосых глазах — ни искры. Большая самокрутка — козья ножка, свернутая из четверти листа районной газеты, — дымилась равномерно. Только широкие руки сжимались в кулаки и косточки белели. <…> Он рассказывал о том, сколько по селу уже сдано хлеба, сколько еще нужно сдать. Называл злостных несдатчиков и подробно докладывал, где и у кого нашли спрятанный хлеб.
— …Он думал, он самый хитрый. Закопал на дальнем поле. Да только мышей не перехитрил. Нашли мыши его яму. А за ними и лиса. А там хлопцы, которые охоту любят, заметили, чего это лиса все на одном месте, на одном поле мышкует. Так и открыли ту хитрую яму. А зерно уже пополам с мышиным говном. Ну, хозяина, конечно, забрал НКВД. Поедет теперь туда, где зимой и солнца не видать. А семья без хлеба осталась. Выходит, он враг не только державе, он и своим детям самый злой враг.

Потом говорили приезжие: районные заготовители, мы с Володей, местные активисты-комсомольцы, колхозные бригадиры. Все выступавшие сидели за столом, под иконами. <…>
На скамьях и просто на полу у печки тесно сидели насупленные бородачи, усачи в кожухах, в серяках, молодые парни, сонно равнодушные или презрительно угрюмые. Отдельными кучками грудились бабы и девки в темных платках, повязанных замысловато кочанами или накинутых шатрами поверх светлых косынок, в суконных полушубках — там их почему-то называли «юпками», — обшитых по вороту и по груди светлыми овчинными полосками.

Густо клубился сине-сизый махорочный дым в зыбком полумраке. Еле-еле светились самодельные свечки или лучины, реже — керосинка. Села, не выполнившие план хлебосдачи, заносились на «черную доску» и подлежали «товарному бойкоту». Лавки закрывали. Нельзя было достать ни керосину, ни гвоздей.
Ващенко снова и снова призывал:
— Кто хочет выступить и добровольно объявить, что выполнит свой долг?
Иногда поднималась рука. Вставал парень или разбитная баба.
— Завтра я, може, достану. Родня обещала мешка два. Тогда отвезу.

Таких сознательных громогласно хвалили, отпускали домой спать. <…> Но обычно после нескольких тщетных призывов Ващенко начинал поименно выкликать к столу должников.
— Ну, гражданин Дубына Степан, в который раз мы с тобой тут балачки балакаем?.. Чего молчишь? Тебя спрашивает Советская власть — сколько раз мы тебя уже вызывали?
— Нэ памъятаю. Нэ рахував.
— Ах, ты еще смешки строишь! Шутки шуткуешь. Ну, я тебе серьезно говорю, очень серьезно. Мы тебя уже четырнадцатый, чи нет, пятнадцатый раз вот так спрашиваем. Когда выполнишь?
— Немае у мэнэ ни фунта хлиба... Вже й диты макуху едять…

— Так, значит, хитруешь? Сколько ты сеял? Пять с половиной гектаров сеял.
Точно известно: было у тебя пшеницы два гектара и жита полтора. А еще и горох, и ячмень, и овес, и подсолнечник, и кукуруза на двух гектарах. Ты не бреши, я твои поля знаю. Черного пара у тебя не было. Так сколько ж ты собрал? Сколько копычек? Ты не хитруй, не бреши, сколько?.. Не помнишь уже? Такой ты, значит, хозяин лядащий, что своего урожая не помнишь! Ну, так я тебе напомню. На твое поле не другое какое солнце светило. И дождики тебя не обходили. Значит, собрал ты пшеницы двадцать четыре центнера. Ну, нехай двадцать два. А сколько ты сдал? Всего и с кукурузой, и с ячменем только восемь центнеров! Еле-еле на сорок процентов задания. А задание у тебя твердое. Мы тебя, гражданин Дубына Степан, знаем, кто ты есть. Советская власть все знает. Я ж сюда не сдалека приехал, не с Харькова, не с Москвы. Я ж еще помню, как ты женился. В тот самый год, когда молонья сожгла панское сено. Ты ж даже новых чоботов не имел. У старшего брата, у Тараса, чоботы брал на свадьбу. Мы знаем: ты с бедняков. Но только своего классу цурался. Вот я тут при всех людях считаю: сколько тебе на семью хлеба нужно. Кладем один пуд на душу в месяц. Считаем всех твоих, и старых и малых, и тех внуков, что титьку сосут. Вас всех — девять душ. Считаем по-царски — девять пудов в месяц. Полтора центнера. Значит, за зиму вы от силы шесть центнеров съели. У тебя ж ячмень есть и кукуруза. Так где ж они, все другие центнеры? Не знаешь? Если ты их не сховал, значит, продал. Закон преступил! Задание хлебосдачи не выконал1, а спекулюешь. Наш план подрываешь и тайно загоняешь хлеб перекупщикам. Знаешь, какая кара за это?

— Рубайте мне голову!.. Не маю ни фунта! Ни зернинки.
Именно эти слова в таких ночных разговорах звучали чаще всего: «Рубите мне голову!». Их произносили кто сумрачно, яростно, кто слезливо, надрывно, кто обреченно, устало, почти равнодушно.
— Рубайте мне голову. Нет ничего в хате. Ни фунтика.
Бабы часто плакали, кричали, отругивались.
— Та шоб я своих диток больше не видела! Та шоб очи мне повылазили!.. Не сойти с этого места, если брешу!.. Шоб меня паралик разбил, руки-ноги поотсыхали! Шоб мне до смерти добра не видать! Не брешу и не брехала, сколько живу! Присягну, забожусь, нема ни зернинки, ни крыхточки! Рубайте мне голову от туточки на пороге!

Ващенко тяжело грохал кулаком по столу, но говорил так же спокойно и ровно:
— Годи! Хватит! Сидай и сиди, пока не надумаешь! Пока не пообещаешь, что надо. Сиди и домой не просись, не пустим.
Так из ночи в ночь. Иные собрания продолжались непрерывно по двое-трое суток. Активисты у стола сменялись. Мы чередовались, уходили или спали тут же, откинувшись к стенке, урывками, в чадной духоте. Спали и многие крестьяне, сидевшие и лежавшие на полу.
<…> Не реже чем через день мы выпускали газету-листовку. Цифры хлебосдачи, упреки несознательным, проклятия разоблаченным саботажникам.
Единоличников, которые числились должниками по хлебопоставке, всячески утесняли. В их хатах проводили ночные собрания, к ним вселяли приезжих уполномоченных, заготовителей, ревизоров, шефов. Колхозники уже давно выполнили и перевыполнили план хлебосдачи, и поэтому были освобождены от постоев и прочих повинностей. А единоличников заставляли ежедневно запрягать своих отощавших лошадей — возить дрова для сельсовета, для школы, перевозить командированных в соседние колхозы или в Миргород и просто часами дежурить у сельсовета — авось, понадобится «транспорт».

Это были предварительные, предупредительные меры воздействия. Наиболее упорных или дерзких председатель сельсовета сажал в «холодную». В задней комнате сельсовета окно забили досками, а дверь прижимали большим колом. <…> «Задерживать» при сельсовете в «холодной» полагалось не больше недели. После чего задержанных либо отпускали, либо препровождали в район. <…>
Высшей мерой воздействия на злостных несдатчиков было «бесспорное изъятие». Бригада, состоявшая из нескольких молодых колхозников и членов сельсовета, руководимая, как правило, самим Ващенко, обыскивала хату, сарай, двор и забирала все запасы зерновых, уводила корову, лошадь, свиней. <…>
Записав то, что помнил давно и что вспомнилось недавно, я решил проверить, дополнить память. В читальном зале Ленинской библиотеки тишина лечебницы и деловитое, неравномерно непрерывное движение вокзала или фабрики.

День за днем я листал пожелтевшие, потускневшие страницы. Постановления, доклады, репортажи. Заметки селькоров. Речи партийных сановников. Статьи знакомых и незнакомых авторов. Такие же, как и я, тогда писал или мог писать.
Голоса тех дней бередили память. Сквозь пыльные завесы казенной словесности пробивались, просвечивали недосказанные, невысказанные, а то и вовсе несказуемые клочья…
Нас воспитывали фанатическими адептами нового вероучения, единственной правильной религии научного социализма. <…>
Ежедневно газеты печатали сводки выпуска тракторов, автомашин, молотилок. Бесстрастные величины статистики — цифры планов, отчетов, сводок — обретали для нас некую пифагорейски-каббалистическую, завораживающую силу. Когда Сталинградский тракторный стал производить по 120 тракторов в день, я испытал настоящую личную радость.

О борьбе за хлеб тоже вещали цифры, таблицы, сводки.
В 1926-27 гг. на Украине было заготовлено 197 миллионов пудов.
В 1927-28 гг. — значительно больше: 261 миллион. <…>
В 1929 году заготовили 300 миллионов пудов.
В 1930-м — уже 464 миллиона!
Эта цифра знаменовала победу коллективизации. Все оказывалось так ясно и просто! В 1929 году на Украине было 3 266 000 единоличных крестьянских хозяйств — океан мелкой собственности! — 200 000 «кулацких» хозяйств были к концу 1930 года «ликвидированы». А значительное большинство середняков и бедняков (73,2% всей посевной площади) объединены в 24 191 колхоз. Согласно этой общедоступной арифметике, наша деревня становилась социалистической. «Борьба за хлеб увенчалась победой». <…>

Но в 1931 году на Украине заготовили только 434 миллиона тонн — на 30 миллионов меньше, чем в предыдущем году. Одни объясняли это засухой. Другие — плохой работой заготовителей. Третьи — плохой работой колхозов. И почти все говорили о вредительстве.
13 февраля 1932 года был создан Комитет заготовок при Совете труда и обороны (СТО). Неделю спустя, 21 февраля, было издано постановление о «контрактации зерна нового урожая». Заготовителям предписывалось заключать с крестьянами договора, по которым единоличные хозяйства должны будут сдавать государству от 25 до 30% всего собранного ими зерна, 50% бобовых, 70% подсолнечных. <…> Весной 1932 года газеты и докладчики ликовали: «Зерновая проблема решена!». Ссылаясь на это, ЦК и Совнарком в постановлении «О плане хлебозаготовок и развитии колхозной торговли» 6 мая 1932 года возвестили «применение новых методов торговли хлебом». Всем колхозникам и единоличникам, которые выполнят план хлебозаготовок и заготовят посевные семена, предоставлялось право с 15 января 1933 года свободно торговать хлебом по рыночным ценам. Для Украины план хлебозаготовок был установлен в 356 миллионов тонн. На 78 миллионов тонн меньше, чем в 1930 году.

Всех этих цифр я потом уже, разумеется, не помнил. И лишь значительно позже сообразил, что «новые методы колхозной торговли» были обещанием возродить несколько видоизмененный НЭП. Государство пыталось восстановить «смычку» и поладить с деревней, еще не окончательно ограбленной.
25 июля 1932 года постановление ЦК и Совнаркома «Об укреплении революционной законности» строжайше запретило «принудительно обобществлять имущество крестьян… произвольно устанавливать твердые задания единоличникам… нарушать колхозную демократию (и в частности, «принцип выборности»). Запрещалось также «командовать…, администрировать…, мешать колхозной торговле».

А 7 августа был издан Закон «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении социалистической собственности». Этот закон был придуман и написан лично Сталиным. В преамбуле сказано: «Покушающиеся на общественную собственность должны рассматриваться как враги народа». Впервые официально применялось то понятие, которое впоследствии стало обиходным в судах, в газетах, в публичных речах и в частном быту. <…>
22 августа новое постановление ЦК и СНК «О борьбе со спекуляцией» — крестьянин, продавший свой хлеб, не дожидаясь официального разрешения, рисковал быть зачисленным в спекулянты. В этом постановлении уже и речи не было о законности, о судах, оно обязывало «ОГПУ, органы прокуратуры и местные органы власти… применять заключение в концентрационном лагере сроком от 5 до 10 лет без права применения амнистии». <…>

Августовские указы стали смертоносно действенны. Они контрапунктно развивали те майско-июньские постановления, которые сулили свободную торговлю, но остались пустыми бумажками.
Однако ни тогда, ни позднее я не ощущал этих противоречий.
За рубежами лютовал всемирный кризис. Каждый день газеты сообщали о голоде, о безработице, о разгоне демонстраций, о том, как в Америке сжигают хлеб, выливают в канавы молоко, как в Китае пытают, казнят…
И в тех же газетах телеграммы, статьи, очерки рассказывали о наших новых заводах, домнах, МТС, о все новых и новых успехах, достижениях, все более грандиозных замыслах. <…>

Но сейчас по газетам и журналам тех лет я вижу, что уже в начале сентября можно было ощутить подземные толчки приближавшейся катастрофы.
В июньском номере «Большевика Украины» (№13-14) еще звучал бодрый мажор: «Постановление СНК и ЦК о хлебозаготовках означает, что отныне каждый колхоз становится полным хозяином-распорядителем над большей частью произведенного им зерна…». В том же номере приводилась речь Кагановича: «Для того мы боролись и революцию делали, чтобы и рабочий и крестьянин жили лучше, чем раньше». Он высмеивал тех партийных и советских работников, которые «боятся приусадебных хозяйств… боятся собственной тени». <…>
Но уже в сентябре тот же журнал (№19-20) писал тревожно, что планы хлебозаготовок не выполняются и в этом повинны «руководители колхозов, коммунисты, руководители партийных ячеек, которые объединились с кулачеством и с петлюровцами и стали не борцами за хлеб, а агентурой классового врага».

К началу октября на Украине было сдано всего 25,9% хлеба, предусмотренного планом хлебозаготовок. Это объясняли плохой работой низовых партийных организаций и колхозного руководства.
19 ноября Совнарком и ЦК постановили обложить новым «единоразовым налогом» единоличные хозяйства. Сверх всех других поборов крестьяне должны были отдать государству еще от 100 до 170% причитающегося с них сельскохозяйственного налога, а «кулацкие» хозяйства — 200%. Местным властям давалось право повышать, даже удваивать ставки для тех, кто не сдал хлеб.
2 декабря СНК и ЦК разрешили «свободную торговлю хлебом в Московской области и в Татарской АССР», которые «выполнили планы хлебозаготовок». То был «пряник». Но кнуты хлестали все нещаднее. <…>

3 декабря Совнарком распорядился «подвергать уголовному преследованию за расходование хлебных фондов»… И строго судить руководителей колхозов, которые из хлебных фондов, предусмотренных и разрешенных ранее, выдавали хлеб строителям, милиционерам, в больницы и т.д. <…>
7 декабря ЦИК СССР постановил изъять из ведения сельских судов все дела «О хищении общественного имущества». За сельскими судами осталось право судить только мелкие кражи (на сумму не свыше 50 рублей) и только личной собственности.
Это было несколько запоздалое дополнение к закону от 7 августа. Сельские суды не могли приговаривать к смерти и к длительным срокам заключения. А каждый посягнувший на государственную или колхозную собственность — на хлеб! — был потенциальным смертником. <…>
27 декабря ЦИК издал постановление о паспортах, которые вводились для горожан, чтобы «лучше учитывать население», «разгрузить города» и «очистить их от кулацких уголовных элементов». <…>

«Кулацкими элементами», от которых надлежало очищать города, оказались все крестьяне, уезжавшие из деревни без особого разрешения местной власти. Паспортный режим снова «прикрепил» крестьян, как это было до 1861 года. <…>
Борьба за хлеб в 1932 году начиналась отступательными примирительными маневрами. Так было в мае и в июне. Но уже в августе наметился крутой поворот. И государство перешло в нервически беспорядочное, яростное наступление. <…>
В январе 1933 года заговорил сам Главнокомандующий.
Собрался пленум ЦК; Сталин докладывал. Он не сказал ни слова об угрозе голода. Зато много твердил, что обостряется классовая борьба, а те, кто «склонны к контрреволюционной теории потухания классовой борьбы и ослабления классовой борьбы… перерожденцы либо двурушники, которых надо гнать вон из партии». Едва ли не главным выводом из его доклада был призыв к «революционной бдительности».

В речи «О работе в деревне» он сказал без обиняков: «Партия уже не может теперь ограничиваться отдельными актами вмешательства в процесс сельскохозяйственного развития. Она должна теперь взять в свои руки руководство колхозами… должна входить во все детали (!!!) колхозной жизни» и т.д. <…>
Пленум ЦК решил учредить политотделы МТС и совхозов. Значительно расширялась и усложнялась система централизованного управления сельским хозяйством. <…>
Уже само название политотдел напоминало о войне. Политотделы были в дивизиях, в армиях. Политотделы МТС должны были не столько вести политическую, организационную и пропагандистскую работу на самих МТС, сколько наблюдать за колхозами. <…>

19 января 1933 г. был издан новый закон «О поставках зерна государству». Взамен хлебозаготовок вводился единый хлебный налог, который надлежало взимать уже не с урожая, не по договорам и не по твердым заданиям, а с «площади реально обрабатываемой земли». 18 февраля Совнарком СССР разрешил ввести торговлю хлебом в Киевской и Винницкой областях, в ЦЧО и в Грузии. 25 февраля Совнарком и ЦК постановили выделить «семенное пособие» колхозам и единоличникам, оставшимся без посевного зерна. Для Украины предназначалось 20 300 000 пудов. То были новые, но запоздалые «пряники».
Уже голодали села Харьковщины, Днепропетровщины, Одессщины. И новое тактическое отступление генерального фронта проводили над тысячами свежих могил.
<…> В феврале я болел. Товарищи, приходившие меня навестить, рассказывали: вокзалы забиты толпами крестьян. Целые семьи со стариками и малышами пытаются уехать куда-нибудь, бегут от голода. Многие бродят по улицам, просят подаяния…

Каждую ночь грузовики, крытые брезентом, собирали трупы на вокзалах, под мостами, в подворотнях. Они ездили по городу в те часы, когда никто еще не выходил из домов. Другие такие же машины собирали на улицах бездомных. Совсем истощенных отвозили в больницы. Все лечебницы в городе были переполнены. Морги тоже. Детей, оставшихся без родных, отправляли в приемники. Но всех, кто покрепче, просто увозили подальше от города и там оставляли.
<…> Когда я выздоровел, то ездил в подшефные села уже только в короткие командировки, на несколько дней, на неделю.
…Кисло-серое туманное утро. Снег еще не сошел. На темных соломенных крышах белесые пятна и полосы. По обе стороны улицы, вдоль тынов, вдоль хат лежит снег, посеревший, в синеватых оспинах и подтеках. А посередине улицы он перемешан с буро-желтой глинистой грязью, то подтаивающей, то подмерзающей. Колеи и вовсе темные, хотя по селу мало кто ездит.

Тащатся двое саней. Их валко тянут понурые ребристые клячи. Бредут трое возчиков. Поверх шапок навязаны, как башлыки, не то куски дерюги, не то бабьи платки. Грязно-рыжие кафтаны туго перепоясаны тряпичными жгутами. Шагают, медленно переставляя ноги, завернутые в мешковину.
В одних санях лежат два продолговатых куля, накрытые мешком и рогожей. Другие — пусты.
Они минуют слепые хаты; окна забиты или заставлены досками. В других окна целы, но двери распахнуты и обвисли. Видно, что никто не живет.
Подваливают к хате с дымящей трубой. Старший возчик стучит в окно.
— У вас е?
— Ни, слава Богу, нема…
У следующей хаты тот же вопрос. Тот же ответ. И еще у одной.
Подъехали к хатенке с облезшей штукатуркой и бездымной трубой.
— Прыська же вчора живая була…
— Була. А сегодня, бачь, не топить.
Молодой возчик, закутанный по-стариковски, идет в хату. Лошади тянутся к тыну. Грызут прутья. Парень возвращается.
— Ще дыхае. На печи лежит. Дал ей воды.
Минуют еще два двора.
Большая хата с чистыми, недавно беленными стенами. И солома на крыше светлая, едва начала темнеть.
— У вас е?
Из-за окна слабый, бесслезный женский голос.
— Е. Тато померлы цю ночь.
— То несить…
— Сил нема. Я ж одна с детьми.
Возчики переглядываются. Идут втроем. Выносят на мешке худое тело. Лицо закрыто полотенцем. Женщина прислонилась к косяку. Обвисло накинутый платок, угасший взгляд. Медленно крестится.
Тело кладут на вторые сани. Накрывают. Еще один продолговатый куль.

За селом кладбище. На краю у леса — длинный ров, наполовину засыпанный землей и снегом, — братская могила. Без креста.
Председатель сельсовета в городском пальто и в старой буденовке вертит ручку телефона. У стола несколько активистов. И шефы из города. Курят. Молчат.
— Алле! Алле! Гражданочка, дайте райвыконком2. Та я уже целый час кручу. Тут динаму можно запустить от того телефона. Алле! Выконком? Примите сводку. Сегодня фуражной помощи роздано колхозникам… И еще индивидуальникам тоже… Давали муку и пшено. Печеного хлеба нема. По форме «Д» имеем сокращение. Сегодня вывезли пять. Еще двое есть такие, что, может, до завтра доживут… Что значит много? На той неделе куда больше было!.. Фельдшер приезжал, провел инструктаж актива, объяснил, как опухших кормить… Теперь ветеринара надо. Считай, все кони у нас висят. Из-под хвостов букеты — овод лезет. Мы с председателем колхоза и конюхи, кто поздоровше, голыми руками коням в жопы лезем, выгребаем того овода. Ремонт начали. Тут шефы хорошо подмогнули. Еще и еще напоминаю: семян у нас не хватит. Что в поставку забрали, что поели. Нужно и пшеницы, и жита подкинуть. Там наша точная заявка лежит.

Потом председатель разговаривает с приезжими шефами. Повеселел:
— Обещают за неделю семена прислать.
Закурил папиросу. После махорочных самокруток она тошнотно сладковата. Но из вежливости он одобрительно причмокивает.
— Не повезло нашему селу! Можно сказать, не повезло. Хорошая у нас местность. И народ подходящий. Больше 90% в колхозе. В прошлый год хорошо работали. И убрались хорошо. Пшеница 15 центнеров с гектара уродила. Хлебозаготовку выполнили и перевыполнили. Но по району — прорыв. И пошли нам встречные планы. Один, другой. На трудодень почти ничего не осталось. Полкило начислили, да и тех не выдали. И теперь каждый пацан видит, что это перегибы. А ведь еще месяц назад как было: вези хлеб или клади партбилет. Вот и получилась форма «Д». Кто поумирал, кто из села поутикал… Сколько всего, не скажу. Это, может, в районе знают. А нам не сосчитать, кто уехал и живой, а кто по дороге умер… Но, в общем, каждая третья хата пустая стоит. И в других тоже форма «Д» была…

Весной в сельских лавках и в колхозных кладовых раз-два в неделю выдавали пособие: мешочки муки, гороха, круп, консервы, иногда печеный хлеб. В очередях стояли и сидели женщины, закутанные в платки поверх кожухов или плюшевых жакетов. Им все еще было холодно, даже в солнечные дни. Отечные лица, тусклые, будто незрячие глаза. Мужчин было меньше. Худые, сутулые, они казались более истощенными рядом с опухшими закутанными женщинами. Пугала тишина этих очередей. И старые и молодые бабы разговаривали мало, слабыми голосами. Даже самые сварливые переругивались тихо и как-то бесстрастно.
Председатель сельсовета, очень худой, бледно-желтый — ожившая мумия, — старался бодриться, рассказывая шефам:
— На сегодняшний день имеем обратно улучшение. Ни вчера, ни завчера смертности не было. За всю ту неделю только четырех похоронили и то двое — от разных болезней. Застудились и вообще уже старые люди. А кто от недостатка питания — так уже совсем мало стали умирать. И даже можно сказать некоторые больше от несознательности. Как стали помощь получать, как вышла первая травка, первая зелень, начали очень сильно есть. А здоровье ж слабое. Надо помалу, обережно. Но есть такие, что они хоть дорослые дядьки, а хуже малых детей: как увидел борщ или кашу, хоть макитру, хоть ведро, пока все не съест — не отвалится. А потом у него кишки перевертываются не туда, куда надо. Ну вот как у коня, если клевера пережрет или холодной воды перепьет — живот горою и копыта откинул… Или, бывает, что батько получил свежий хлеб на всю семью — буханки полторы или две, а пока домой нес, все и сжевал. Дети голодные плачут, а он за живот хватается, криком кричит. А потом уже и не дышит. Вот так и помирают, не с голода, а через глупость. Но это все больше мужики. Бабы — те, можно сказать, сознательнее насчет питания. Или терпеливее. И, конечно, они детей больше жалеют. Бабы не так умирают…

Не так, но все же умирали и бабы. Еще и в мае, когда началась прополка овощей. Самая женская работа.
…Жаркий майский полдень. Полольщицы бредут по черным бороздам между рядами ярко-зеленых молодых листов. Тяжело ступают. Медленно нагибаются. Еще медленнее разгибаются. Некоторые уже только ползут на четвереньках. Тускло-темные узлы среди свежей веселой зелени.
Одна остановилась. Не то прилегла, не то присела. Через час кто-то заметил.
— Ой, лышенько, тетка Одарка, сдается, померли! А я думала, они отдыхают.
…Тело с трудом тащат на растянутых платках. Такие же грязно-серые. Такие же безмолвные. Одна потихоньку плачет.
Но весной хоронили уже в отдельных могилах. И в гробах.

Умирали все реже. Во второй половине мая целыми неделями не было похорон.
Июньский день. В колхозный полевой стан приехала районная агитбригада. Парни в расшитых сорочках, в синих шароварах; девчата в венках с лентами, в еще более пестро вышитых сорочках, в разноцветно-многослойных юбках, в нарядных сапожках.
Обеденный перерыв. За дощатыми столами бабы хлебают из глиняных мисок густой кулеш. На очаге под навесом котлы. Пахучий пар вареного пшена.
Бабам жарко: они в белых платках, в светлых кофточках или в холщевых нижних сорочках. Поэтому еще темнее лица и руки, закопченные загаром. Отечных не видно. Почти все очень худые, задубевшие, усохшие, как старая кора на поленьях. И уже не безмолвные. Хотя работали с восхода — «проверяли» свеклу, окучивали картошку, выпалывали сорняки на капустном поле. Молодые пересмеиваются, разглядывая нарядных гостей.

Те выстроились перед столом. Дирижер в пиджачке возглашает сипловатым тенором:
— В честь ударников социалистических полей наш хор исполнит народные песни.

...Дывлюсь я на нэбо
Тай думку гадаю...

Поют голосисто, дружно. И сразу слышно, что певцы не городские. Поют не округленно-мелодично, как на сценах, на эстрадах, а заводят высоко-высоко, протяжно и громко. Так поют в селах — на гулянках, на свадьбах.
Бабы оставили миски, отложили ложки. И застыли. Иные прислонились друг к другу, жмутся кучками. И вдруг одна заплакала. И еще одна. Тихо плачут. Закрывают лица косынками.
В хоре заминка. Дирижер оглянулся. Шепнул. Тоненькая девушка в венке начала весело:

Ой, за гаем, гаем,
Гаем зелененьким...

Хор подхватил торопливо, залихватски:

Там орала дивчинонька
Волыком чернэньким...

А бабы плачут. Еще одна. И еще одна. Сперва те, кто постарше, а там и молодые. И плачут уже в голос, навзрыд.

Орала, орала,
Втомылась гукаты,
Тай наняла козаченька
На скрипочку граты…

Певцы начали сбиваться. Нарядные девчата-хористки утирают глаза и мокрые щеки. Дирижер оглядывается растерянно.
— Что ж это, товарищи бабоньки? Что такое? Почему слезы? Кто ж это вас огорчил? Мы ж стараемся повеселее…
Бабий плач прорвало криком.
— То не вы, то не вы! Ой, люди добрые! То мы сами. Мы ж больше никогда не спиваем… Ой, когда ж мы только спивали! Мы те песни и во сне уже не слышим… Мы ж все только хоронили… Мы ж сами уже мертвые… Ой, мамочка моя родная, где твои косточки?.. Ой, деточки мои коханые, голубятки мои, я ж над вашими могилками не плакала, я ж вас чужому дала без гробов хоронить…
Закричали, запричитали еще одна, и еще. Хористы сбились кучей. И несколько девушек в венках заплакали в голос. Дирижер метнулся к бригадиру, который стоит в стороне, с возчиками, привезшими гостей. Мужчины дымят самокрутками, глядят в сторону. Повариха села на землю, закрыла лицо косынкой. Плечи дрожат.

Бригадир, широкий, почти квадратный, красновато-загорелый, с многодневной рыжей щетиной до скул, досадливо отмахнулся от дирижера.
— Да заспокойтесь вы, товарищ дорогой… Нехай бабы наплачутся… Слезы-то у них накипели… Теперь за всех плачут. Не мешайте. Выплачутся — легче будет.