Триптих Меружана Хачатряна "Посвящается святой памяти".
Армянский музей посвящал свои материалы теме Геноцида армян в Османской империи.
Его триптих "Посвящается святой памяти" хранится в частной коллекции.
В первой части триптиха художник изображает аллегорию трагического исхода - мы видим, что от людей нет и тени, только их чорохи продолжают свой скорбный путь. На какое-то время может показаться, что на картине изображена не древняя обувь армян, а какие-то мертвые, застывшие моллюски на дне высохшего океана. И все же вернемся к метафоре Меружана - сгруженная обувь часто была символом Второй мировой войны.
На картине Меружана мы видим то, что осталось от большой части армянского народа во время депортации в пустыне Дор-Зор. Она для армян была как концлагеря для евреев, не только для них. Мало, кто знает, что в городе Армянске (Северный Крым) тоже были концлагеря для советских военнопленных.
На картине Меружана мы видим то, что осталось от большой части армянского народа во время депортации в пустыне Дор-Зор. Она для армян была как концлагеря для евреев, не только для них. Мало, кто знает, что в городе Армянске (Северный Крым) тоже были концлагеря для советских военнопленных.
Один чорох мы видим очень сильно окровавленным. По его величине мы понимаем, что он принадлежал мужчине. Вспоминается роль Джеки Нерсиссяна, который сыграл роль работника Закарьянов, где он рассказывает историю своего исхода - и мы видим кадры с закованными в кандалы мужчин.
Самую древнюю обувь (более 5 тысяч лет) делали из одного куска кожи.
Чорохи тоже истаивают где-то у горизонта, превращаются в крунков - журавлей, который пытаются подняться, взлететь, но тут же падают распластованными на обугленную, потрескавшуюся землю. Некоторым взлететь все же удается.
На второй части триптиха мы чувствуем то ли надежду на спасение, то ли видим предсмертную галлюцинацию, где все образы находят динамическое равновесие. Возле армянского храма вполне в параджановской поэтике парят птицы, музыкальные инструменты (саз летит "головой" вниз), детская кроватка уже без ребенка. Основу композиции "держат" вечные армянские хачкары.
Также мы видим арку, часть моста как символ перехода из ужаса смерти - в успокоение. Людей здесь нет, их истребили, но мы различаем только одинокую фигуры армянского воина, она зашумлена потоками то ли воды из хлябей, которая должна очистить мир, а также видим изображение Богоматери с младенцем. Не смотря на невыносимости этой реальности, мы верим, что жизнь возродится. Небо светлеет. В другом прочтении нам кажется, что мужчина слепо бредет по мирозданию и ищет свою жену и младенца, которых и укрыл армянский камень.
Третья часть триптиха все же оставляет нас в аду - зритель остается один на один, и пристально во всем этом невыносимом мертвом человеческом море выглядывает живых. Они есть. Справа на весах мы видим надпись - 1915 год. Слева ее нет: армянская история со своей болью уходит в историческую глубину.
Источник 
