☕ Приятного чаепития

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

С Вашего позволения, за чашечкой чая почитаем рассказ Валентины Осеевой " Бабка"....

[ Изображение на стороннем сайте: 0c2ade7ad5_2307804_29010287.jpg ]

Бабка была тучная, широкая, с мягким, певучим голосом. В старой вязаной кофте, с подоткнутой за пояс юбкой расхаживала она по комнатам, неожиданно появляясь перед глазами как большая тень.
– Всю квартиру собой заполонила!.. – ворчал Борькин отец.
А мать робко возражала ему:
– Старый человек… Куда же ей деться?
– Зажилась на свете… – вздыхал отец. – В инвалидном доме ей место – вот где!
Все в доме, не исключая и Борьки, смотрели на бабку как на совершенно лишнего человека.

* * *

Бабка спала на сундуке. Всю ночь она тяжело ворочалась с боку на бок, а утром вставала раньше всех и гремела в кухне посудой. Потом будила зятя и дочь:
– Самовар поспел. Вставайте! Попейте горяченького то на дорожку…
Подходила к Борьке:
– Вставай, батюшка мой, в школу пора!
– Зачем? – сонным голосом спрашивал Борька.
– В школу зачем? Темный человек глух и нем – вот зачем!
Борька прятал голову под одеяло:
– Иди ты, бабка…
– Я то пойду, да мне не к спеху, а вот тебе к спеху.
– Мама! – кричал Борька. – Чего она тут гудит над ухом, как шмель?
– Боря, вставай! – стучал в стенку отец. – А вы, мать, отойдите от него, не надоедайте с утра.
Но бабка не уходила. Она натягивала на Борьку чулки, фуфайку. Грузным телом колыхалась перед его кроватью, мягко шлепала туфлями по комнатам, гремела тазом и все что то приговаривала.
В сенях отец шаркал веником.
– А куда вы, мать, галоши дели? Каждый раз во все углы тыкаешься из за них!
Бабка торопилась к нему на помощь.
– Да вот они, Петруша, на самом виду. Вчерась уж очень грязны были, я их обмыла и поставила.
Отец хлопал дверью. За ним торопливо выбегал Борька. На лестнице бабка совала ему в сумку яблоко или конфету, а в карман чистый носовой платок.
– Да ну тебя! – отмахивался Борька. – Раньше не могла дать! Опоздаю вот…
Потом уходила на работу мать. Она оставляла бабке продукты и уговаривала ее не тратить лишнего:
– Поэкономней, мама. Петя и так сердится: у него ведь четыре рта на шее.
– Чей род – того и рот, – вздыхала бабка.
– Да я не о вас говорю! – смягчалась дочь. – Вообще расходы большие… Поаккуратнее, мама, с жирами. Боре пожирней, Пете пожирней…
Потом сыпались на бабку другие наставления. Бабка принимала их молча, без возражений.
Когда дочь уходила, она начинала хозяйничать. Чистила, мыла, варила, потом вынимала из сундука спицы и вязала. Спицы двигались в бабкиных пальцах то быстро, то медленно – по ходу ее мыслей. Иногда совсем останавливались, падали на колени, и бабка качала головой:
– Так то, голубчики мои… Не просто, не просто жить на свете!
Приходил из школы Борька, сбрасывал на руки бабке пальто и шапку, швырял на стул сумку с книгами и кричал:
– Бабка, поесть!
Бабка прятала вязанье, торопливо накрывала на стол и, скрестив на животе руки, следила, как Борька ест. В эти часы как то невольно Борька чувствовал бабку своим, близким человеком. Он охотно рассказывал ей об уроках, товарищах.
Бабка слушала его любовно, с большим вниманием, приговаривая:
– Все хорошо, Борюшка: и плохое и хорошее хорошо. От плохого человек крепче делается, от хорошего душа у него зацветает.
Иногда Борька жаловался на родителей:
– Обещал отец портфель. Все пятиклассники с портфелями ходят!
Бабка обещала поговорить с матерью и выговаривала Борьке портфель.
Наевшись, Борька отодвигал от себя тарелку:
– Вкусный кисель сегодня! Ты ела, бабка?
– Ела, ела, – кивала головой бабка. – Не заботься обо мне, Борюшка, я, спасибо, сыта и здрава.
Потом вдруг, глядя на Борьку выцветшими глазами, долго жевала она беззубым ртом какие то слова. Щеки ее покрывались рябью, и голос понижался до шепота:
– Вырастешь, Борюшка, не бросай мать, заботься о матери. Старое что малое. В старину говаривали: трудней всего три вещи в жизни – богу молиться, долги платить да родителей кормить. Так то, Борюшка, голубчик!
– Я мать не брошу. Это в старину, может, такие люди были, а я не такой!
– Вот и хорошо, Борюшка! Будешь поить кормить да подавать с ласкою? А уж бабка твоя на это с того света радоваться будет.
– Ладно. Только мертвой не приходи, – говорил Борька.
После обеда, если Борька оставался дома, бабка подавала ему газету и, присаживаясь рядом, просила:
– Почитай что нибудь из газеты, Борюшка: кто живет, а кто мается на белом свете.
– «Почитай»! – ворчал Борька. – Сама не маленькая!
– Да что ж, коли не умею я.
Борька засовывал руки в карманы и становился похожим на отца.
– Ленишься! Сколько я тебя учил? Давай тетрадку!
Бабка доставала из сундука тетрадку, карандаш, очки.
– Да зачем тебе очки? Все равно ты буквы не знаешь.
– Все как то явственней в них, Борюшка.
Начинался урок. Бабка старательно выводила буквы: «ш» и «т» не давались ей никак.
– Опять лишнюю палку приставила! – сердился Борька.
– Ох! – пугалась бабка. – Не сосчитаю никак.
– Хорошо, ты при Советской власти живешь, а то в царское время знаешь как тебя драли бы за это? Мое почтение!
– Верно, верно, Борюшка. Бог – судья, солдат – свидетель. Жаловаться было некому.
Со двора доносился визг ребят.
– Давай пальто, бабка, скорей, некогда мне!
Бабка опять оставалась одна. Поправив на носу очки, она осторожно развертывала газету, подходила к окну и долго, мучительно вглядывалась в черные строки. Буквы, как жучки, то расползались перед глазами, то, натыкаясь друг на дружку, сбивались в кучу. Неожиданно выпрыгивала откуда то знакомая трудная буква. Бабка поспешно зажимала ее толстым пальцем и торопилась к столу.
– Три палки… три палки… – радовалась она.

* * *

Досаждали бабке забавы внука. То летали по комнате белые, как голуби, вырезанные из бумаги самолеты. Описав под потолком круг, они застревали в масленке, падали на бабкину голову. То являлся Борька с новой игрой – в «чеканочку». Завязав в тряпочку пятак, он бешено прыгал по комнате, подбрасывая его ногой. При этом, охваченный азартом игры, он натыкался на все окружающие предметы. А бабка бегала за ним и растерянно повторяла:
– Батюшки, батюшки… Да что же это за игра такая? Да ведь ты все в доме переколотишь!
– Бабка, не мешай! – задыхался Борька.
– Да ногами то зачем, голубчик? Руками то безопасней ведь.
– Отстань, бабка! Что ты понимаешь? Ногами надо.

* * *

Пришел к Борьке товарищ. Товарищ сказал:
– Здравствуйте, бабушка!
Борька весело подтолкнул его локтем:
– Идем, идем! Можешь с ней не здороваться. Она у нас старая старушенция.
Бабка одернула кофту, поправила платок и тихо пошевелила губами:
– Обидеть – что ударить, приласкать – надо слова искать.
А в соседней комнате товарищ говорил Борьке:
– А с нашей бабушкой всегда здороваются. И свои, и чужие. Она у нас главная.
– Как это – главная? – заинтересовался Борька.
– Ну, старенькая… всех вырастила. Ее нельзя обижать. А что же ты со своей то так? Смотри, отец взгреет за это.
– Не взгреет! – нахмурился Борька. – Он сам с ней не здоровается.
Товарищ покачал головой.
– Чудно! Теперь старых все уважают. Советская власть знаешь как за них заступается! Вот у одних в нашем дворе старичку плохо жилось, так ему теперь они платят. Суд постановил. А стыдно то как перед всеми, жуть!
– Да мы свою бабку не обижаем, – покраснел Борька. – Она у нас… сыта и здрава.
Прощаясь с товарищем, Борька задержал его у дверей.
– Бабка, – нетерпеливо крикнул он, – иди сюда!
– Иду, иду! – заковыляла из кухни бабка.
– Вот, – сказал товарищу Борька, – попрощайся с моей бабушкой.
После этого разговора Борька часто ни с того ни с сего спрашивал бабку:
– Обижаем мы тебя?
А родителям говорил:
– Наша бабка лучше всех, а живет хуже всех – никто о ней не заботится.
Мать удивлялась, а отец сердился:
– Кто это тебя научил родителей осуждать? Смотри у меня – мал еще!
И, разволновавшись, набрасывался на бабку:
– Вы, что ли, мамаша, ребенка учите? Если недовольны нами, могли бы сами сказать.
Бабка, мягко улыбаясь, качала головой:
– Не я учу – жизнь учит. А вам бы, глупые, радоваться надо. Для вас сын растет! Я свое отжила на свете, а ваша старость впереди. Что убьете, то не вернете.

Продолжение...

[ Изображение на стороннем сайте: 07853fbcc2_8509084_29010349.png ]

Перед праздником возилась бабка до полуночи в кухне. Гладила, чистила, пекла. Утром поздравляла домашних, подавала чистое глаженое белье, дарила носки, шарфы, платочки.
Отец, примеряя носки, кряхтел от удовольствия:
– Угодили вы мне, мамаша! Очень хорошо, спасибо вам, мамаша!
Борька удивлялся:
– Когда это ты навязала, бабка? Ведь у тебя глаза старые – еще ослепнешь!
Бабка улыбалась морщинистым лицом.
Около носа у нее была большая бородавка. Борьку эта бородавка забавляла.
– Какой петух тебя клюнул? – смеялся он.
– Да вот выросла, что поделаешь!
Борьку вообще интересовало бабкино лицо.
Были на этом лице разные морщины: глубокие, мелкие, тонкие, как ниточки, и широкие, вырытые годами.
– Чего это ты такая разрисованная? Старая очень? – спрашивал он.
Бабка задумывалась.
– По морщинам, голубчик, жизнь человеческую, как по книге, можно читать.
– Как же это? Маршрут, что ли?
– Какой маршрут? Просто горе и нужда здесь расписались. Детей хоронила, плакала – ложились на лицо морщины. Нужду терпела, билась – опять морщины. Мужа на войне убили – много слез было, много и морщин осталось. Большой дождь и тот в земле ямки роет.
Слушал Борька и со страхом глядел в зеркало: мало ли он поревел в своей жизни – неужели все лицо такими нитками затянется?
– Иди ты, бабка! – ворчал он. – Наговоришь всегда глупостей…

* * *

Когда в доме бывали гости, наряжалась бабка в чистую ситцевую кофту, белую с красными полосками, и чинно сидела за столом. При этом следила она в оба глаза за Борькой, а тот, делая ей гримасы, таскал со стола конфеты. У бабки лицо покрывалось пятнами, но сказать при гостях она не могла. Подавали на стол дочь и зять и делали вид, что мамаша занимает в доме почетное место, чтобы люди плохого не сказали. Зато после ухода гостей бабке доставалось за все: и за почетное место, и за Борькины конфеты.
– Я вам, мамаша, не мальчик, чтобы за столом подавать, – сердился Борькин отец.
– И если уж сидите, мамаша, сложа руки, то хоть за мальчишкой приглядели бы: ведь все конфеты потаскал! – добавляла мать.
– Да что же я с ним сделаю то, милые мои, когда он при гостях вольным делается? Что спил, что съел – царь коленом не выдавит, – плакалась бабка.
В Борьке шевелилось раздражение против родителей, и он думал про себя: «Вот будете старыми, я вам покажу тогда!»

* * *

Была у бабки заветная шкатулка с двумя замками; никто из домашних не интересовался этой шкатулкой. И дочь и зять хорошо знали, что денег у бабки нет. Прятала в ней бабка какие то вещицы «на смерть». Борьку одолевало любопытство.
– Что у тебя там, бабка?
– Вот помру – все ваше будет! – сердилась она. – Оставь ты меня в покое, не лезу я к твоим то вещам!
Раз Борька застал бабку спящей в кресле. Он открыл сундук, взял шкатулку и заперся в своей комнате. Бабка проснулась, увидала открытый сундук, охнула и припала к двери.
Борька дразнился, гремя замками:
– Все равно открою!..
Бабка заплакала, отошла в свой угол, легла на сундук.
Тогда Борька испугался, открыл дверь, бросил ей шкатулку и убежал.
– Все равно возьму у тебя, мне как раз такая нужна, – дразнился он потом.

* * *

За последнее время бабка вдруг сгорбилась, спина у нее стала круглая, ходила она тише и все присаживалась.
– В землю врастает, – шутил отец.
– Не смейся ты над старым человеком, – обижалась мать.
А бабке в кухне говорила:
– Что это вы, мама, как черепаха, по комнате двигаетесь? Пошлешь вас за чем нибудь и назад не дождешься.

* * *

Умерла бабка перед майским праздником. Умерла одна, сидя в кресле с вязаньем в руках: лежал на коленях недоконченный носок, на полу – клубок ниток. Ждала, видно, Борьку. Стоял на столе готовый прибор. Но обедать Борька не стал. Он долго глядел на мертвую бабку и вдруг опрометью бросился из комнаты. Бегал по улицам и боялся вернуться домой. А когда осторожно открыл дверь, отец и мать были уже дома.
Бабка, наряженная, как для гостей, – в белой кофте с красными полосками, лежала на столе. Мать плакала, а отец вполголоса утешал ее:
– Что же делать? Пожила, и довольно. Мы ее не обижали, терпели и неудобства и расход.

* * *

В комнату набились соседи. Борька стоял у бабки в ногах и с любопытством рассматривал ее. Лицо у бабки было обыкновенное, только бородавка побелела, а морщин стало меньше.
Ночью Борьке было страшно: он боялся, что бабка слезет со стола и подойдет к его постели. «Хоть бы унесли ее скорее!» – думал он.
На другой день бабку схоронили. Когда шли на кладбище, Борька беспокоился, что уронят гроб, а когда заглянул в глубокую яму, то поспешно спрятался за спину отца.
Домой шли медленно. Провожали соседи. Борька забежал вперед, открыл свою дверь и на цыпочках прошел мимо бабкиного кресла. Тяжелый сундук, обитый железом, выпирал на середину комнаты; теплое лоскутное одеяло и подушка были сложены в углу.
Борька постоял у окна, поковырял пальцем прошлогоднюю замазку и открыл дверь в кухню. Под умывальником отец, засучив рукава, мыл галоши; вода затекала на подкладку, брызгала на стены. Мать гремела посудой. Борька вышел на лестницу, сел на перила и съехал вниз.
Вернувшись со двора, он застал мать сидящей перед раскрытым сундуком. На полу была свалена всякая рухлядь. Пахло залежавшимися вещами.
Мать вынула смятый рыжий башмачок и осторожно расправила его пальцами.
– Мой еще, – сказала она и низко наклонилась над сундуком. – Мой…
На самом дне загремела шкатулка. Борька присел на корточки. Отец потрепал его по плечу:
– Ну что же, наследник, разбогатеем сейчас!
Борька искоса взглянул на него.
– Без ключей не открыть, – сказал он и отвернулся.
Ключей долго не могли найти: они были спрятаны в кармане бабкиной кофты. Когда отец встряхнул кофту и ключи со звоном упали на пол, у Борьки отчего то сжалось сердце.
Шкатулку открыли. Отец вынул тугой сверток: в нем были теплые варежки для Борьки, носки для зятя и безрукавка для дочери. За ними следовала вышитая рубашка из старинного выцветшего шелка – тоже для Борьки. В самом углу лежал пакетик с леденцами, перевязанный красной ленточкой. На пакетике что то было написано большими печатными буквами. Отец повертел его в руках, прищурился и громко прочел:
– «Внуку моему Борюшке».
Борька вдруг побледнел, вырвал у него пакет и убежал на улицу. Там, присев у чужих ворот, долго вглядывался он в бабкины каракули: «Внуку моему Борюшке».
В букве «ш» было четыре палочки.
«Не научилась!» – подумал Борька. И вдруг, как живая, встала перед ним бабка – тихая, виноватая, не выучившая урока.
Борька растерянно оглянулся на свой дом и, зажав в руке пакетик, побрел по улице вдоль чужого длинного забора…
Домой он пришел поздно вечером; глаза у него распухли от слез, к коленкам пристала свежая глина.
Бабкин пакетик он положил к себе под подушку и, закрывшись с головой одеялом, подумал: «Не придет утром бабка!»

Валентина Осеева

Tasha56 написал:

[q]
Казалось бы - "Детская литература"....сколько эмоций вызвало, всколыхнуло, волна ностальгии захлестнула....вспомнилась бабушка, а взгляд потянулся к подаренным ею вещам.
[/q]

Аля, спасибо. До слез.

bazhenovanv написал:

[q]
спасибо. До слез.
[/q]

Меня этот рассказ тоже растрогал до слез. Жестокость и неуважение к старости (не говорю о родственной связи) у ребенка, привитая родителями. Захотелось этот рассказ вытащить на свет Божий. Многие из нас родители, бабушки и дедушки и оказаться в таком прессинге, не дай Бог.

На одной из веточек родословного древа хозяйки дневника увидела писателя Константина Паустовского. Один из его рассказов.

[ Изображение на стороннем сайте: 1077862205_6293734_29017132.png ]

Константин Паустовский "Колотый сахар".
Рассказ 1937 г.

Северным летом я приехал в городок Вознесенье, на Онежском озере.
Пароход пришел в полночь. Серебряная луна низко висела над озером. Она была ненужной здесь, на севере, потому что уже давно стояли белые ночи, полные бесцветного блеска. Длинные дни почти ничем не отличались от недолгих ночей: и день и ночь весь этот лесной низкорослый край терялся в сумерках.
Неверное лето всегда вызывает тревогу. Оно очень непрочно. Его небогатое тепло может внезапно иссякнуть. Поэтому на севере начинаешь ценить каждую едва ощутимую струю теплого воздуха, ценить скромное солнце, что превращает озера в зеркала, сияющие тихой водой. Солнце на севере не светит, а просвечивает как будто через толстое стекло. Кажется, что зима не ушла, а только спряталась в леса, на дно озер, и все еще дышит оттуда запахом снега.

В садах отцвели березы. Белобрысые босые мальчишки сидели на дощатой пристани и удили корюшку. Все вокруг казалось белым, кроме черных больших поплавков. Мальчишки не спускали с них прищуренных глаз и шепотом просипи друг у друга дать покурить.
Вместе с мальчишками удил рыбу вихрастый веснушчатый милиционер.

– А ну, даваавай не курить на пристани! Давай не безобразничать!! – покрикивал он изредка, и тотчас же несколько махорочных огоньков падали в белую воду, шипели и гасли.

Я пошел в город искать ночлег. За мной увязался толстый равнодушный человек, стриженный бобриком.
Он ехал на реку Ковжу по лесным делам. Он таскал с собой поседевший портфель со сводками и счетами. Говорил он косноязычно, как бесталанный хозяйственник: «лимитировать расходы на дорогу», «сделать засъемку», «организовать закуску», «перекрыть нормы по линии лесосплава»…
Небо выцветало от скуки от одного присутствия этого человека.
Мы шли по дощатым тротуарам, черемуха цвела в холодных ночных садах, за открытыми окнами горели неяркие лампы.
У калитки бревенчатого дома сидела на скамейке тихая светлоглазая девочка и баюкала тряпичную куклу. Я спросил ее, можно ли переночевать в их доме. Она молча кивнула и провела меня по скрипучей крутой лестнице в чистую горницу. Человек, стриженный бобриком» упрямо шел следом.
В горнице вязала за столом старуха в железных очках и сидел прислонившись к стене, худой пыльный старик с закрытыми глазами.

– Бабушка, – сказала девочка и показала на меня куклой, – вот заезжий просится ночевать.

Старуха встала и поклонилась мне в пояс.

– Ночуй, желанный, – сказала она нараспев. – Ночуй, будь гостем дорогим. Только тесно у нас, не взыщи, – придется на полу постелить.

– На низком уровне, значит, жизнь у вас организована, гражданка, – придирчиво сказал человек, стриженный бобриком.

Тогда старик открыл глаза – они были у него почти белые, как у слепого, – и медленно ответил:

– Такого, как ты, ни сон, ни ум не обогатят. Терпи – притерпишься.

– Имей в виду, гражданин, – сказал человек, стриженный бобриком, – с кем разговариваешь! Должно в милиции не сидел!

Старик молчал.

– Ох, батюшка, – жалобно пропела старуха, – не обижайся па странника! Бездомный он, бродячий старик, чего с него спрашивать?

Человек, стриженный бобриком, оживился.! лаза его сделались сверлящими и свинцовыми. Он тяжело хлопнул портфелем по столу.

– Безусловно чуждый старик, – сказал он с торжеством. – Надо соображать, кого в дом пускаете. Может, он беглец из концлагеря или подпольный монах? Сейчас мы выясним его личность. Как тебя звать? Откуда родом?

Старик усмехнулся. Девочка уронила куклу, и губы у нее задрожали. – Родом я отовсюду, – ответил спокойно старик. – Нигде нету для меня чужбины. А зовут меня Александр.

– Чем занимаешься?

– Сеятель я и собиратель, – так же спокойно ответил старик. – В юности хлеб сеял и хлеб собирал, нынче сею доброе слово и собираю иные чудесные слова. Только неграмотен я, – бот и приходится все на слух принимать, на память сбою полагаться.

Человек, стриженный бобриком, озадаченно помолчал.

– Документы есть?

– Есть-то есть, только не для тебя они писаны, милый человек. Документы у меня дорогие.

– Ну, – сказал человек, стриженный бобриком, – мы найдем того, для кого они писаны.

И он ушел, хлопнув дверью.

– Сырой человек, неспелый, – сказал, помолчав, старик. – От таких бывает в жизни одна сyeтa.

Старуха поставила самовар. Она певуче сокрушалась, что нету у нее в доме ни кусочка сахару: забыла купить. Самовар ей жалобно подпевал. Девочка постелила на стол чистую суровую скатерть. От скатерти пахло ржаным хлебом.
За открытым окном блистала звезда. Она была туманной, очень большой, и странным казалось ее одиночество на громадном зеленеющем небе.
Ночное чаепитие меня не удивило, – давно я заметил, что северным летом люди долго не спят. И сейчас за окном, у калитки соседнего дома, стояли две девушки и, обнявшись, смотрели на тусклое озеро. Как всегда бывает белой ночью, лица девушек казались бледными от волнения, печальными и красивыми.

– Ленинградские это комсомолки, – сказала старуха. – Дочери капитанов. На лето всегда приезжают.

Старик сидел с закрытыми глазами и молчал, как будто прислушавался. Потом он открыл глаза и вздохнул.

– Ведет! – сказал он горестно. – Прости, бабушка, меня, дурака, за докуку.

Лестниц– скрипела. По ней тяжело подымались люди. Без стука вошел человек, стриженный бобриком. За ним шел вихрастый озабоченный милиционер – тот, что удил рыбу на пристани. Человек, стриженный бобриком, кивнул на старика.

– А ну, давай, дед, – сурово сказал милиционер, – давай выясняй свою личность! Налаживай документы!

Продолжение.

– Личность моя простая, – ответил старик, – только рассказывать долго. Садись, слушай.

– Ты поскорей! – сказал милиционер. – Сидеть мне некогда, надо тебя в отделение представить.

– В отделение, родимый, мы завсегда с тобой успеем, в отделении разговор короткий, не с кем душу отвести. Мне седьмой десяток пошел, помру я не нынче-завтра на чужом дворе. Значит, должен ты меня вытерпеть.

– Ну, давай, – согласился милиционер. – Только не путай!

– Зачем путать! Жизнь моя чистая, ее не запутаешь. Все мы, Федосьевы, были со стародавних времен ямщики да певуны. Дед мой Прохор был великий певец, по всему тракту от Пскова до Новгорода голос свой пропел, проплакал. Голос беречь надо, он не зря человеку даден, и дед мой берег, да не уберег – сорвался. Может, знаешь иль нет, жил у нас в Псковской губернии знаменитый земляк Александр Сергеевич, поэт Пушкин.

Милиционер усмехнулся:

– Еще бы не знать-то!

– Из-за него дед голос свой и сорвал. Встретились они на ярмарке, в Святогорском монастыре. Дед пел. Пушкин слушал. Потом пошли они в питейное заведение и просидели до ночи. Об чем гуторили, никому не известно, только дед вернулся веселый, как хмельной, хоть вина почти и не пил. Говорил потом бабке: «От слов и от смеха его я захмелел, Настюшка, – такой красоты слова – лучше всякой моей песни». Была у деда одна песня, очень ее Пушкин уважал.

Старик молчал и вдруг запел звенящим томительным голосом:

Эх, по белым полям, по широким.
Наши слезы снежком замело!
Девушки подошли к окну и, обнявшись, слушали. Милиционер осторожно сел на скамью.

– Да, – вздохнул старик, – многие времена прошли, умер дед столетним стариком и песню ту велел петь своим сыновьям и внукам. Однако не про то я говорю. Раз зимой будят деда ночью, стучат в оконце, велят запрягать по спешной казенной надобности. Вышел дед с крыльца, видит – полно жандармов, ходят, звенят тесаками. Ну, думает, опять везти каторжан. Однако нет никаких арестантов, а на санях черный гроб лежит, веревками увязан. Кого же это, думает, и в могилу, страдальца, в оковах везут, кого ж это царь и после смерти боится? Подошел к гробу, смахнул рукавицей снег с черной крышки и спрашивает жандарма: «Кого повезем?» – «Пушкина, – говорит жандарм. – Убили его в Петербуpre». Дед отступил на шаг, скинул шапку и поклонился гробу в пояс. «Ты, что ж, знаком ему, что ли?» – спрашивает жандарм. «Песни я ему пел». – «Ну, так теперь петь не будешь!» Ночь была тяжкая, крепкая, дыхание в груди замерзало. Подвязал дед бубенцы, чтобы не гремели, сел на облучок, поехал. Тихо кругом, только полозья свистят да слышно, тесаки стучат и стучат о гроб глухим стуком. Накипело у деда на сердце, от слез заболели глаза, собрал он весь свой голос и запел:

Эх, по белым полям, по широким…
Жандарм его бьет ножнами в спину, а дед не слышит, поет. Вернулся домой, лег, молчит: голос на морозе застудил. С той поры до самой смерти говорил сипло, одним шепотом.

– От сердца, значит, пел, – пробормотал, сокрушаясь, милиционер.

– Все, родимый, надо от сердца делать, – сказал старик. – А ты ко мне пристаешь, кто я да что. Песни я пою. Такое мое занятие. Хожу промеж людей и пою. Где какую новую песню услышу – запоминаю. К примеру, слово ты сказал – это одно, а слово это самое ты пропел – выходит, сердешный мой, другое, – оно долго в сердце дрожит. Песенную силу беречь надо. Какой народ петь не любит – плевый тот народ, нету у него правильного жизненного понятия. А об документе ты не тревожься, документ я тебе покажу.

Старик вытащил трясущимися руками из-за пазухи серую ладанку и достал оттуда бумажку.

– На, читай!

– Зачем мне читать! – обиделся милиционер. – Мне ее читать нет теперь надобности. Я тебя и так вижу. Сиди, дедушка, отдыхай. А вы, гражданин, – милиционер обернулся к человеку, стриженному бобриком, – лучше шли бы ночевать в дом колхозника, там вам способнее. Идемте, я вас доведу.

Они вышли. Я взял бумажку у старика и прочел:
«Дано это удостоверение Александру Федосьеву в том, что он является собирателем народных песен и сказок и получает за это пенсию от правительства Карельской республики. Всем местным властям предлагается оказывать ему всяческую помощь».

– Эх, горе! – сказал старик. – Нету хуже, когда у человека душа сухая. Вянет от таких жизнь, как трава от осенней росы.

Мы пили чай. Девушки, обнявшись ушли к озеру, и в легком ночном сумраке белели их простые ситцевые платья. Тусклая луна опускалась в воду, и в саду среди берез печально крикнула ночная птица.
Светлоглазая девочка вышла на улицу и снова сидела у калитки и баюкала тряпичную куклу. Я видел ее из окна. К ней подошел вихрастый милиционер и сунул ей в руку сверток с сахаром и баранки.

– Давай отнеси дедушке, – сказал он и густо покраснел. – Скажи, гостинец. Мне самому некогда, надо на пост становиться.

Он быстро ушел. Девочка принесла сверток с колотым сахаром и баранки. Старик засмеялся.

– Жил бы я, – сказал он, вытирая слезящиеся глаза, – еще долгое время. Жалко помирать, уходить от ласковости людской, и-и-и как жалко! Как гляну на леса, на светлую воду, на ребят да на травы – пряно силы нет помирать.

– А ты живи, желанный, – сказала старуха. – У тебя легкая жизнь, простая, таким только и жить.

Днем я уехал из Вознесенья в Вытегру. Маленький пароход «Свирь» шел по каналу, задевая бортами за плакун-траву, разросшуюся по берегам.
Городок уходил в солнечный тусклый туман, в тишину и даль летнего дня, и низкорослые леса уже охватывали нас темным кругом. Северное лето стояло вокруг – неяркое, застенчивое, как светлоглазые здешние дети.

[ Изображение на стороннем сайте: chai11png_6201823_29017162.png ]

Наташа, поздравляю Вас, друзей, коллег, единомышленников с праздником!

В Крещенский сочельник желаю светлых ощущений счастья и любви, доброй надежды в сердце и радости в душе, крепкой и дружной семьи, уважения и удачи на жизненном пути, благодати и достатка в доме.

Наташа, а также милые гостьи чайного дома!

Какие замечательные поздравления и пожелания в этот крещенский вечерок!

Gontar написал:

[q]
желаю светлых ощущений счастья и любви, доброй надежды в сердце и радости в душе, крепкой и дружной семьи, уважения и удачи на жизненном пути, благодати и достатка в доме
[/q]

Спасибо!!! Присоединяюсь к этим словам!
Всем - веры, надежды, любви! Счастья!

Крещенье на дворе!

Все зимние морозы
Крепчают в январе.
Какие тут прогнозы –
Крещенье на дворе!

И весело и сладко
Водою окатиться,
Какая тут загадка!..
Пришла пора креститься,
Пришла пора поверить,
Поверить в чудеса,
И на себе проверить,
Что с нами небеса.
Никто не захворает,
Хотя мороз и жжет –
Крещенье наступает,
Крещение идет!

Спешу поздравить Наташу и всех друзей с Богоявлением! Пусть Крещенская водица сегодня, в большой праздник, принесет только здоровья. Пусть мир станет светлее, и каждый день будет прожит в вере, любви, в благодати.

4nopbcgto8eadwf44napbp3y4n9nbwcb4napdbqosdeabwf74n9pbqjy4n37bxsozxem7wf14n41hmo.png

Родиной сахара считается Индия, там его знают уже более двух тысяч лет. В разных странах это вещество добывали самыми разными способами: китайцы делали сахар из сорго, египтяне – из бобов, канадцы – из кленового сока, а поляки – из берёзового, литовцы – из корней пастернака, а в Белоруссии — из петрушки. Именно в Индии нашли способ получать сахар из тростника, а точнее из его сока получались коричневые сахарные крупицы, которые позже стали завозить и в Европу. Египет, считавшийся провинцией Римской империи, служил для Индии торговым посредником. Позже сахарный тростник появился в Южной Испании и на Сицилии, но когда Римская империя пала, торговые связи были нарушены.

[ Изображение на стороннем сайте: uploadwiki_9684942_29067553.jpg ]

Впервые производственный сахар появился в форме «головы». «Сахарные головы» готовились следующим образом: чистый тростниковый сахар заливали в конусообразные формы (оживальные формы) с небольшим отверстием в нижней части для удаления лишней жидкости. Затем формы оставляли на несколько недель для просушки образования кристаллов.

[q]
Оживальная форма (также «оживало», от фр. ogive/augive) — обтекаемая двух- или трёхмерная форма, промежуточная между конусом и эллипсоидом. В русском языке термин употребляется обычно при описании формы крыльев самолёта, снарядов и пуль, а также изредка в архитектуре.
[/q]

Форма не всегда была из глины.
Для сушки сахара персы использовали бамбуковые палочки. Египтяне – стеклянные формы, а китайцы – керамические. Европейцы долгие годы брали в помощники деревянные конструкции, а позже перешли на глиняные. Однако все эти материалы достаточно хрупкие. Поэтому уже в самом начале индустриализации сахарного производства им на смену пришли цинк и сталь. Каждая форма имела замочек. С его помощью форма легко открывалась, и сахарная голова после затвердевания без труда вынималась. Сахарная голова, извлеченная из формы, заворачивалась в специальную плотную бумагу синего цвета, которая так и называлась – сахарная бумага. Сахарные головы изготовлялись разной величины, весом в один пуд (16 кг.), полпуда и т.д.

[ Изображение на стороннем сайте: s1jpg_7316030_29067456.jpg ]

Сахарные головы весили от 5 до 15 килограммов. Конечно, такой объем был гораздо больше того, что требовали обычные потребители. Да и цена «кусалась». Продавцам приходилось ломать сахар на мелкие куски. Тяжелее всего приходилось с 15-кг гигантами. Однако вскоре сахарные головы стали резать на куски промышленным способом. Так было удобнее и покупателям, и продавцам.

[ Изображение на стороннем сайте: s2jpg_8455813_29067482.jpg ]

Сахарные головы перестали производить в Дании и Швеции примерно в 1940-м году, хотя многие предприниматели производят и сегодня небольшие по весу головы. Они пользуются немалым спросом.

[ Изображение на стороннем сайте: img4tourbi_8390283_29067627.jpg ]

Сахар-рафинад в форме кубиков был изобретён в 1843 году в Чехии. Изобретатель — швейцарец Яков Кристоф Рад был управляющим сахарного завода в Дачице. На месте, где находился сахарный завод, сейчас установлен памятник — белоснежный куб, символизирующий сахар-рафинад.

В России давно сахар производят из сахарной свёклы. Интересный факт: в Берлине в 1747 году немецкий химик Андреас Сигизмунд Маргграф (нем. Andreas Sigismund Marggraf) обнаружил при помощи микроскопа кристаллы сахара в тонких срезах корней свеклы, что привело в дальнейшем к возникновению свеклосахарной промышленности.

Из топленого сахара делали леденцы, в кондитерской и хлебопекарной промышленности используют карамель для создания оригинальных фигур и узоров на выпечке.

_______
Для статьи использовался материал с сайтов
Лавка Чеховых
Статья блогера
ВикиЧтение
Музей сахара в Берлине

За чашечкой чая обо всем...