Мир творчества каспийцев

Начало февраля 1943 года. Наша бригада морской пехоты только что высадилась на Малую землю — на Мысхако под Новороссийском.
В блиндаже зазуммерил телефон. Звонит командир бригады полковник Потапов:
— Где комиссар? Я его послал отдохнуть. Трое суток пз атаки в атаку... Ты проследи, чтобы он хоть два часа поспал.
Трубка щелкнула, умолкла.
Вылезаю из блиндажа, спрашиваю первого попавшегося матроса:
— Не видели комиссара бригады?
— На берегу он. Там боезапас привезли.
Вообще-то комиссаров теперь нет. Они называются иначе: заместитель командира по политической части. Но Михаила Капитоновича Видова по-прежнему все зовут комиссаром...
На берегу морские пехотинцы разгружают мотоботы. Работают быстро, споро. Над головой провыл снаряд. Все разом пригнулись к земле. Ослепительная вспышка, грохот. Кто-то охнул, застонал. Кто-то крикнул: «Носилки!» Новые взрывы. Еще падают с неба камни и комья земли, а матросы уже вскакивают, бегут с тяжелыми ящиками. И тут я увидел подполковника Видова. Он склонился над раненым матросом, поднял его, отнес за штабель мешков. Достал из кармана шинели перевязочный пакет и туго забинтовал раненому ногу. Немного опомнившись, матрос потрогал бинт, пошевелил ногой. Бледное лицо скривилось в улыбке.
— А я, братцы, кажется, живой. Пожалуй, доведу мотобот...
— Ну, ну, герой! Без тебя управятся.
Подбежавшие матросы перенесли раненого в разгруженный мотобот. Подполковник помог им столкнуть судно в море и помахал рукой на прощание.
Подхожу к нему, передаю распоряжение комбрига.
— Говоришь, Потапов отдыхать приказывает? — улыбается Видов. — А сам ведь там остался. Водит матросов в атаки. Впереди всех ходит. Севастопольскую
удаль свою повторяет. Пытался образумить его. Где там!.. И слушать не хочет. Ну ладно, приказ надо выполнять. Пошли. В блиндаже он стянул с себя шинель. "Критически оглядел ее. Смотреть страшно: вся осколками, словно бритвой, искромсана. А лечь так и не успел.
Позвонили из батальона. Видов стиснул трубку так, что пальцы побелели.
— Обходят, говорите? Подымайте людей и ударяйте во фланг. Сил нет? А автоматчики? Последний резерв? Ну и что же, в такой момент ничего жалеть не приходится. Посылайте. А я сейчас к вашему соседу — ударим с другого фланга.
Видов поспешно натягивает шинель.
— Ну, я побежал...
— А отдыхать?
— Потом, потом, успеется.
И всегда он такой. Мне помнится, как выручил он нас прошлой осенью на Суджанской косе. Пять дней гитлеровцы беспрерывно атаковали нас. Батальон майора Хлябича отрезали от своих, прижали к самому морю. И тут появился Видов — с группой моряков пробился через вражеский заслон.
— Что приуныли? Ну-ка расскажите, что у вас тут делается.
Пока командир батальона знакомил его с обстановкой, от бойца к бойцу катилось:
— Комиссар с нами!
И люди приободрились, повеселели.
А спустя несколько минут все увидели: комиссар поднялся во весь рост. Над окопами прозвучал его голос:
— За Родину! Вперед, моряки!
Жаркой была схватка Мы смяли цепи гитлеровцев, прорвались к батальону капитан-лейтенанта Кузьмина. Не давая противнику опомниться, комиссар оба батальона повел дальше. Моряки заняли высоту у Суджук-Кале, а затем пробились в город, где вели тяжелые бои остальные наши подразделения. Этот смелый маневр позволил почти без потерь вывести бригаду из вражеского кольца.
Да, за таким человеком матросы пойдут в огонь и воду! Сколько раз мы его просили быть осторожнее.
— Это верно, — соглашался он. — Осторожность нужна. На войне без нее
пропадешь. Но запомните: личный пример прежде всего. На кого же должны
равняться бойцы, если не на нас, командиров и политработников?
О его бесстрашии матросы готовы говорить часами. До сих пор у всех в памяти случай, когда на горе Сахарная головка гитлеровцы окружили окоп, где находились комиссар и два бойца-корректировщика. Кольцо сужалось. Упали на дно окопа оба матроса. "Отбросив пустой пистолет, комиссар схватил винтовку . убитого бойца. Но что может сделать один человек против сотни? Гитлеровцы вот-вот подойдут к самому окопу. И тут зазвонил телефон. Не выпуская из рук винтовки, комиссар прижал к уху трубку.
— Артдивизион? Где же вы до сих пор были? Огонь! Да, да, огонь на меня! Что?
Приказываю! Бейте!..
Бросив трубку, комиссар уложил выстрелами двух гитлеровцев, которые уже хотели прыгнуть в окоп. А через минуту ударили наши орудия. Мы видели, как склон высотки скрылся в дыму. Снаряды падали кучно. Все, кто был на КП дивизиона, обнажили головы, мысленно прощаясь с отважным комиссаром. Но телефонная трубка захрипела:
— Вы меня слышите? А то микрофон разбило осколком — в кулаке сжимаю. — Голос Видова, веселый, задорный. — Отлично, ребята! Еще поддай! Не бойтесь, свои снаряды меня не тронут...
К комиссару уже спешили на выручку бойцы дивизиона. Десятки вражеских трупов увидели они вокруг окопчика.
Комиссар поднялся навстречу матросам. На почерневшем от гари и пыли лице только глаза светились.
— Вот мы их как! А вы говорили...
...Наверху ухало, грохотало, трещало.
Из подразделений поступали донесения о ходе боя. Из 322-го батальона сообщили, что туда прибыл Видов и сейчас участвует в отражении очередной вражеской атаки. А через полчаса я уже слышал в трубке голос самого подполковника. Он спросил, прибыл ли в штаб комбриг. Я ответил, что еще нет.
— Передайте ему, что здесь положение стабилизировалось. Как там в остальных
батальонах?
Возвратился Михаил Капитонович на командный пункт бригады только утром.
— Спать, товарищи, хочу, прямо с ног валюсь. Прошу разбудить часа через полтора.
Уснул как убитый. Но не прошло и часа, как ему пришлось подняться. Налетела вражеская авиация. Шум стоял адский. Видов подошел к телефону, чтобы разузнать о последствиях бомбежки. Больше не ложился. Собрал нас, политотдельцев.
— Надо сегодня в подразделениях провести партийные собрания. Вопрос
один: о личном примере коммуниста в бою.
Давайте наметим, кто куда пойдет.
Я побывал в одной из рот 327-го батальона. Собрание прошло хорошо, я возвращался на КП в приподнятом настроении. По пути встретил инструктора политотдела старшего лейтенанта Проценко. Пошли вместе. Дважды попадали под минометный обстрел. Когда мины стали падать слишком часто, нырнули в подвал разбитого дома. Здесь увидели группу бойцов и среди них подполковника Видова. Поняли: партийное собрание. Заметив нас, Михаил Капитонович дал знак, чтобы мы подождали его.
Усатый сержант вел собрание.
— Кажется, ты, Курков, хотел выступить? — спросил он молодого бойца.
Тот осторожно положил на пол автомат, снял с головы шапку, встал.
— Да уж все сказано. Я так понимаю: Родину мы защищаем, народ. Социализм
защищаем. Так партия приказала. Как же я, член партии, могу не выполнить ее приказа? Выполню до конца. Клянусь первым быть в бою!
Михаил Капитонович с улыбкой смотрел на парня. Когда тот замолчал, подполковник поднялся.
— Здесь выступило большинство коммунистов. Говорили они о готовности сражаться до последнего вздоха. Правильно сказал предыдущий товарищ: у коммуниста нет иного места в бою, чем впереди. Таков наш партийный долг.
Где-то поблизости ухали взрывы, захлебывались пулеметы. И может, оттого все особенно остро понимали, как важен вопрос, который решается здесь, в этом полутемном подвале.
— Я ознакомился с проектом вашего решения. — Видов разгладил небольшой лист бумаги. — «Коммунистам роты в бою быть впереди. Личную отвагу считать
первейшей партийной обязанностью». Коротко очень. Но, пожалуй, все правильно.
— Правильно! — подхватил хор голосов.
После собрания коммунисты по одному стали выбираться из подвала. Они уходили туда, где нужны были их личный пример, их вера в победу, их горячее призывное слово.
Михаил Капитонович еще минут пять беседовал о чем-то с парторгом, старшим лейтенантом Воронцовым, потом пожал ему руку, и мы вышли на воздух.
— Крепкий народ коммунисты, — задумчиво произнес он. — Потому и люди
идут за ними. Вы обратили внимание, как быстро стали расти наши парторганизации? Таков уж закон: чем труднее, тем люди сильнее тянутся к партии.
Траншея вела на пригорок. Мы увлеклись разговором. Вдруг Видов крикнул:
— Ложись!
Над нами с визгом пронеслись пулеметные очереди. А потом рядом с траншеей грохнули взрывы.
— Нельзя ходить так беспечно, — отчитал нас Видов. — Срочно меняем позицию!
Мы пробежали за ним двадцать-тридцать метров. Потом сделали еще такой же бросок. Остановились. Михаил Капитонович оглядел местность, неожиданно выпрыгнул из траншеи и, пригибаясь, кинулся в сторону, где чуть виднелась пулеметная ячейка. Мы с Проценко никак не могли понять, в чем дело. Но подполковник взмахом руки поторопил нас, и мы где ползком, а где перебежками последовали за ним.
— Сюда, быстрее сюда! — услышали
мы его голос.
Подполковник уже за станковым пулеметом, вставляет в него ленту. Рядом лежат неподвижные тела морских пехотинцев.
— Снарядом всех уложило, — вздохнул Видов. — Видите, вон воронка какая.
Возле окопчика дымилась большая яма.
— Приготовить гранаты! — командовал подполковник. — Автоматы и пистолеты
зарядить!
— Михаил Капитонович, — сказал я, — полагаю, что немцы сегодня не полезут. Выдохлись за день. Мне рассказывали, что им здесь крепко задали наши моряки.
— А меня, знаете ли, беспокоит то, что наша огневая точка молчит, — возразил он.
— Не думайте, что враг глуп. Заметит, что здесь пусто, обязательно этим воспользуется. Одним словом, подождем. Должен же комбат заметить, что пулемет
бездействует. Пришлют сюда бойцов, тогда уйдем.
В стороне приглушенный говор. В густеющих сумерках мы не видели людей. А они заметили нас.
— Тихо! — послышался громкий шепот.
Ползут медленно, крадучись. Мы в щекотливом положении. Краснофлотцы не поверят, что в окопе свои, тем более что тут всего полчаса назад шла' жаркая схватка. (Пока мы перебегали сюда, несколько раз натыкались на трупы гитлеровцев — наши пулеметчики, видно, держались крепко.)
Пока мы с Проценко думаем, что делать, Видов выпускает в сторону немцев две длинные очереди. Хотел еще, но отдернул руки.
— Патроны надо шалеть. За нашими спинами голоса:
— Так это же наши, хлопцы! Лупят по фашистам! Пошли поможем им.
Видова бойцы узнали сразу же. Деликатно начали упрекать его:
— Крикнули бы, товарищ подполковник, и все было бы в порядке. А то ведь
ненароком и снять вас могли. Дело-то фронтовое.
— А поверили бы?
— Еще бы. Вас я, не видя, из тысячи различу. Своих командиров мы знаем.
— Командиры наши что надо! — поддержал другой матрос.
— Вот недавно у нас побывал полковник. Я и не знаю его по фамилии, а сразу чувствуется — свой человек. Душевный такой. Из одного котелка с нами кашу ел, потом велел показать, как мы на рубеже закрепились. Все окопы обошел, много советов нам, пулеметчикам, дал. Чувствуется, что из племени он нашенского, рабочего. Уж очень легко с ним разговаривать.
Видов всмотрелся в матроса.
— Старший краснофлотец Иванов, — представился тот.
— Вы, наверное, меня не помните. Ничем я не приметен, да и фамилия уж очень обычная. Вместе с товарищами он начал устанавливать пулемет, который они притащили с собой.
— Вот он у нас заслуженный, — Иванов любовно погладил кожух «максима».
— Бьет по фашистам почем зря. Даром что в море купался.
— Как это купался? — спросил Проценко.
— Самым настоящим образом, товарищ старший лейтенант. Просолился насквозь.
Когда у нас соли не бывает, мы его лижем. Ничего, сдабривает вкус.
Один из напарников Иванова хихикнул, посматривая на третьего пулеметчика:
— Расскажи, Куликов, как дело-то было, а?
— Что было, то быльем поросло, — проворчал тот.
Михаил Капитонович заинтересовался. Подсел поближе к бойцам.
— Нехорошо, Куликов, что-то скрывать от товарищей. Расскажи, в чем дело.
Хочешь знать, я, например, ничего не могу утаить от друга. Вот и полковник, о котором говорил Иванов, такой же. Любит правду. И выложит тебе ее всю, какой бы горькой она ни была.
— А кто он такой?
— Начальник политотдела нашей армии. Брежнев его фамилия.
— Так это он? — встрепенулся Иванов. — А я все смотрю: лицо знакомое.
Он же у нас был, когда мы к десанту готовились.
А к Куликову снова пристали:
— Ну расскажи про пулемет!
— Да чего тут! Ну, было. И не скрываю я ничего. - Только не люблю, когда подначивают. А получилось. Вот как. Стали мы сюда высаживаться, а немцы жарят
из всех штатных видов оружия. Не удержался я, пригнулся, ну и упустил пуле
мет в воду. Нырнул — не достать. Озяб сильно. Ноги судорогой стало сводить.
Тогда вот он, — боец показал на Иванова, — четыре раза нырял. Достал все же.
Видов засмеялся.
— Ничего, всяко бывает... А Иванов, я смотрю, у вас молодец.
— Партийный он, — сказал Куликов.
— После отругал меня. Да я и сам понял, что главное в нашем деле — крепко себя в руках держать. Тогда никакой страх не одолеет.
Мы еще долго беседовали с бойцами. И почувствовали, что стали еще - ближе к этим чудесным парням. Прибыли сюда еще один пулеметный расчет и стрелковое отделение. Они тоже подсели к нашему кружку. Вообще к подполковнику Видову людей тянет как магнитом.
С моря потянуло холодом. Все поежились. Не сладко лежать на сырой земле в такую ночь.
— -Эх, растянуться бы сейчас на горячей печке!.. — размечтался кто-то.
— Погоди, немец ударит, сразу согреешься, — пошутил другой.
И, словно в подтверждение, провыл над нами тяжелый снаряд и гулко разорвался в ложбинке.
— Закрываем митинг, друзья, — сказал Видов. — Занимайте свои места и
смотрите в оба!
И вовремя! Ночь озарилась яркими сполохами. Огненные столбы вырастали то тут, то там. Мы оглохли от грома и свиста. А вскоре впереди показались черные движущиеся тени.
Дважды гитлеровцы поднимались в атаку. Доходили совсем близко. Отчаянно дрались наши моряки. И всех отважнее — Видов. Когда ранило наводчика, подполковник лег за пулемет. И даже бывалые бойцы изумились его мастерству. Один раз дело дошло и до рукопашной. На моих глазах Видов уложил штыком и прикладом четырех гитлеровцев. Случилось так, что фашист занес уже штык, когда подполковник лежал за пулеметом. Видов резко повернулся на спину и так ударил гитлеровца ногой в подбородок, что тот опрокинулся навзничь. Для гарантии замполит дважды выстрелил в него из пистолета и вновь взялся за рукоятки «максима».
Наконец все стихло. Бойцы окружили комиссара.
— А умеете вы драться! — с уважением сказал Куликов.
— Да вот учусь потихоньку.
Два матроса были ранены. Товарищи хотели отнести их.
— Мы захватим, — сказал Видов. —
Все равно в тыл отправляемся.
Он взвалил на плечо обмякшее тело одного из моряков. Мы с Иваном Проценко вдвоем несли другого. С виду подполковник вовсе не богатырь — невысокий, узкоплечий. Но донес тяжелую ношу до медсанбата.
...Корреспондент флотской газеты Георгий Гайдовский, побывавший на Малой земле, прислал нам письмо: в окопах он много слышал о Видове, но поговорить с ник как следует не сумел.
«Напишите вы о нем в газету. Лучше вас его никто не знает».
Мы засели в политотдельской землянке и качали сочинять статью. Инструктор Миша Малахов положил па стол стопку бумаги, окунул в < непроливайку» перс.
— Начнем с заглавия. Придумывайте.
— «Орел Малой земли», — предложил Костя Милютин, помощник начальника по
литотдела но работе среди комсомольцев.
— Нет, не то, — возразил Проценко. — Надо что-то другое, наше, партийное...
Старший лейтенант Сергей Тулин встал, открыл небольшой железный ящик, достал список коммунистов полиотдела, всмотрелся в него, а потом, взяв из рук Малахова перо, вывел: «Партбилет № 1050173».
— Возражений нет?
— Здорово, — согласились мы.
Мы просидели до утра. Каждый старался припомнить самое яркое, самое особенное из жизни и работы комиссара. Но этого особенного набиралось столько, что на громадную книгу хватило бы.
Малахов в бессилии положил перо.
— Трудно писать о нем.
Мы согласились. Действительно, очень трудно написать о настоящем человеке.