Выпускники Каспийского ВВМКУ им. С.М. Кирова (1939-1992)

Начало шестидесятых годов оказалось непростым. Шло сокращение Вооруженных Сил. Коснулось оно и военных училищ. С первого по третий курсы, особенно артиллерийские, увольнялись в запас. Им предлагались институты на выбор.

Впоследствии это увольнение, проведенное бездарно, сыграло свою негативную роль. Лишились специалистов нарезной артиллерии от малого до главного калибров. Потом пришлось наверстывать, снова открывать факультет.

Но выпускной курс минеров не трогали. Отобрали двадцать пять физически крепких ребят и отправили на стажировку на подводные лодки. А мы были воспитаны на стремительных атаках торпедных катеров, рейдах миноносцев, то есть в соответствии с профилем нашего училища были надводниками, а тут подводные лодки. Ведь даже в преподавании очень мало уделялось изучению тактики их действий.

И вот мы на стажировке в Лиепае, главной базе подводных лодок на Балтике. Новое дело захватило своей необыкновенностью, непривычными для надводника демократическими взаимоотношениями экипажа, но в то же время уважительными и дисциплинированными. Лодка, на которой пришлось стажироваться, была на хорошем счету, экипаж сплаванный, дружный.

На лодке было восемь мичманов-стажеров, на которых никто не обращал внимания, и работали мы «мальчиками на посылках».

А вот у командира БЧ-3 Орленко был другой подход. Он загрузил меня профессиональной работой, после чего стал все время брать в море. Все виды учений требовали тщательного документирования событий, и меня приспособили для ведения Журнала боевых действий (ЖБД), который в конце семидесятых годов переименовали в Журнал учета событий (ЖУС).

Надо было лаконично, но достаточно подробно описывать все события за сутки. Проявлялась инициатива, которая поощрялась командиром, и в конце концов все сошлись на том, что минера надо брать к себе, тем более что место командира торпедной группы вакантно. И командир подводной лодки предложил этот вариант. Но все наши курсанты стремились только на север, где в перспективе новые атомные лодки, о них не было широко известно даже морякам-подводникам.

А стажировка шла своим чередом. Это было восхитительное время.

Начальство присматривалось к нам, кто есть кто и в профессиональном плане, и в моральном. Четыре месяца стажировки пролетели незаметно. Многие из сокурсников успели обзавестись семьями. Но были и стойкие ребята, которые, выдержав натиск и осаду лиепайских девушек, выпустились в великолепном воинском звании «лейтенант-холостяк».

И опять нарушение планов. Не на север, а на Балтику, не в Лиепаю на лодки, а в Балтийск на тральщики. Тогдашний начальник штаба флота и слушать не хотел о лейтенантских мечтаниях. Но все же было необходимо создать атмосферу или имитацию возможной в военном деле демократии. И в конференц-зале собрали человек сто пятьдесят выпускников, начальник штаба Балтийского флота (он оставался за комфлота) приступил к опросу и выслушиванию молодых офицеров.

Встал здоровый высокий парень и попросил не назначать его в Лиепаю, а назначить его в Таллин.
‒ Почему в Таллин? – спросил НШ.
‒ А потому что в субботу четыре человека на такси по двадцать пять рублей и в Ленинград, а там мама!
Все засмеялись.
Другой выпускник тоже просится в Таллин, так как ближе к Ленинграду, а он желает писать диссертацию. И еще много просьб, но ни у кого ничего убедительного, продуманного, и всех в итоге распределили, как того требовала флотская необходимость.

«Что же делать? – искал я выход из положения. – Нет желания на надводные корабли. Куда пойти? К начальнику политуправления флота просто так не пройдешь». Я воспользовался тем, что после собрания в конференц-зале смог пройти по коридорам штаба. Увидел на приоткрытой двери табличку «1-й заместитель начальника политуправления». В кабинете сидел контр-адмирал Руднев. Я подбодрил себя: «Только смелей». Спросил из коридора в приоткрытую дверь:
– Товарищ адмирал, разрешите обратиться? – представился.
– Да, слушаю вас. Проходите, садитесь.
– Я не хочу служить на кораблях.
– Как так? – адмирал даже привстал и посмотрел удивленно.
– Меня определили в Балтийск, на тральщики, а я хочу в Лиепаю или куда угодно, но на подводные лодки. Тем более что я и стажировался на них.
Адмирал успокоился, сел, заулыбался:
– Ну наверное, это несложно. Кто же против?
– Начальник штаба Балтфлота.
Адмирал снял трубку, набрал номер:
– Владимир Николаевич, здравствуйте. Руднев. Вот у меня находится один симпатичный молодой офицер. Хочет на лодки, а его на тральщики. Что? Да-а, но я думаю… Так, ну хорошо, – положил трубку.
Задумчиво посмотрел на меня, затем в окно.
– Ну вот что. Пока надо быть там, куда назначили.
Опять позвонил и вызвал к себе кадровика капитана 2 ранга Синельникова. Тот незамедлительно появился.
– Товарищ Синельников! Прошу вас через три месяца направить Ворошнина на подводные лодки при условии хорошей службы. Займитесь им.
Я вышел от него с некоторой надеждой.

Контр-адмирал Руднев, заместитель начальника политуправления Балтийского флота, выполнил свое обещание. Я долгие годы о нем ничего не слышал. И вот в декабре 1975 года меня направили в командировку в штаб Черноморского флота. Я был уже командиром подводной лодки и должен был доложить офицерам штаба возможности своего корабля.

В это время Черноморский флот провожал в последний путь своего начальника политуправления вице-адмирала Руднева. Я пришел в Дом офицеров флота – там было организовано прощание, и стоял, вспоминая встречу с этим очень хорошим человеком. Я был ему очень благодарен.

...А пока в Балтийск на тральщики.

Командир БТЩ 254-го проекта капитан 3 ранга Николай Петрович Тишин полностью оправдывал свою фамилию. Был спокоен, сдержан, не кричал, а знания его были поистине энциклопедическими.

Он внимательно выслушал желание офицера служить на лодках и дал понять, что если будет получаться, то препятствовать не станет.

Началась служба. Море, дозоры, ближние, дальние, изучение материальной части, работа с личным составом, а их было в подчинении командира БЧ-2-3 пятнадцать человек. На тральщики попали и мои однокашники, поддерживал с ними отношения, проводили вместе досуг.

На одном из выходов в море, на отработке зачетного упражнения по противолодочной подготовке по настоящей подводной лодке, видя, что старшина-оператор теряется, дает неточные данные, сам встал к прибору, стал выдавать данные, да еще и наводить акустика, когда он терял контакт.

Задача была сдана на отлично. Командир дивизиона тральщиков капитан 3 ранга Корсаков остался очень доволен. Мне вынесли первую благодарность.

Много интересного я нашел для себя в службе на тральщике. Офицерского состава мало – вахтенных офицеров раз-два и обчелся,даже корабельный фельдшер старший лейтенант медицинской службы Симановский был допущен и нес ходовую вахту.

А в марте 1962 года пришел приказ о моем переводе в Лиепаю на подводные лодки, причем на ту, где я проходил стажировку. Опять к Орленко. Там и зародилась дружба с этим очень содержательным и образованным человеком.

Через два месяца Орленко перешел на другой корабль рижского базирования. И вот я получил должность командира боевой части. Как здорово, что на стажировке пришлось хорошо поработать. Боевая часть дружная. Старшина команды мичман А.И. Кленов 1927 года рождения, призыва 1944 года. Опытный, грамотный уважительный и уважаемый младший командир, да и личный состав срочной службы отменный. Учились друг у друга. Командир подводной лодки Владимир Иосифович Баркан был прекрасный стрелок-торпедист, и молодежный экипаж быстро стал одним из лучших на флоте. Меня избрали секретарем партийной организации.

Баркан к своему командирству относился серьезно и очень много уделял внимания молодым офицерам.

Во-первых, он не был участником командирских сборищ, вернее, участвовал в них в разумных рамках. Во-вторых, каждую неделю были какие-то зачеты, опросы, семинары. В-третьих, доверял. Вахтенные офицеры самостоятельно несли все виды вахт, дежурств, но к этому допускались только после серьезных проверок.

А помощником командира был Анатолий Иванович Богомолов – человек веселый, своеобразный. Перед уходом домой он собирал молодых офицеров, начинал рассказывать разные байки и задавать контрольные вопросы.

– Так, вот вы, штурман, вышли в канал, видимость ноль, только справа, ,очевидно на берегу, раздаются какие-то звуки, напоминающие шлепки, ‒ при этом Богомолов шлепает ладонями, изображая звук. – Ваши действия?

Штурман начинает бодрым голосом:

– Это на береговом посту включили сигнал, предупреждающий о близости береговой черты, необходимо выдать рекомендацию командиру, чтобы....

– Да-а, не знаете ППCC, в мое отсутствие изучить правила. Подрастешь, поймешь. А сигнал, товарищ штурман, простой. Действительно, берег близко, а там пасется корова, у нее расстроился желудок – вот эти звуки вы и слышите, так что выдавайте рекомендации командиру, молодец.

Затем он уважительно прощается с каждым за руку.:

– Ну что, домой? Жены ждут! Да, а кто обеспечивающий? Забыл, забыл... Так, кто у нас холостяк? – Женатые радостно выдохнули. – Кажется, минер? – Минер при галстуке, в выходном бостоновом мундире. – Вот вы, товарищ минер, и будете обеспечивать. Учите ППСС и специальность. Остальные за мной!

Мгновение ‒ и нет никого. Снова переодевание и весь вечер с личным составом срочной службы. Это не вызывало у меня особой обиды. Личный состав уважительно относился к командиру БЧ-3. Вместе смотрели кино, играли в футбол, просто разговаривали по душам.

Механик, то есть командир БЧ-5, был опытный и исключительно умный человек, тоже много возился с молодыми офицерами, чтобы научить пониманию многих процессов.

Ведь мало скомандовать «Линию вала и такой-то мотор экономхода приготовить для работы на винт». Представить необходимо, кто что готовит, как и в каких отсеках, весь этот процесс или проблемы, возникающие при зарядке аккумуляторной батареи, или силы, действующие на подводную лодку при дифферентах, при перекладке рулей, и прочее. Это очень просто и очень сложно.

Вот и капитан 3 ранга Юлий Тимофеевич Житков очень много работал с молодыми офицерами. И это сказалось: замечаний по организации дежурной службы практически не было.

Поскольку офицеров не очень много, то однажды при стоянке корабля в доке осталось два офицера: штурман и минер. Один дежурил трое суток, затем второй – так целый месяц, хотя есть устав, который регламентирует организацию всех процессов. Вот так дежурили, ходили злые, плохо выспавшиеся, неухоженные, но свое дело делали неплохо.

Юлий Тимофеевич дожил до воинского звания «капитан 3 ранга», но, несмотря на его прилежание, его одаренность, продвижения по службе не предвиделось, так как он был беспартийный. В экипаже знали его жизненный принцип: «Я выполняю все, как настоящий советский человек». Так и ушел он в запас в звании капитана третьего ранга.

Экипаж состоял из семи молодых офицеров. Надо было затратить много труда, чтобы научить их успешно делать свое дело. Но они и сами старались.

Старшина команды трюмных был мичман А. И. Кроль – настоящий ас своего дела. Бывало, придет на лодку дежурный по соединению и объявит учебно-аварийную тревогу. Кроль бросался в трюм и орал оттуда на разные голоса:
– Пустить помпу на пожарный рожок!
– Есть, пустить помпу на пожарный рожок!
– Пускается помпа на пожарный рожок!
– Пущена помпа на пожарный рожок!
– Приступаем к тушению пожара!
– Потушен пожар!
И помпа пускается, и все делается, все задействованы. И дежурный удовлетворенно уходит с корабля, оставляя очень благоприятную запись.
А Кроль ходил гордо, любил, чтобы у него все было хорошо, чтобы его хвалили. Умел ставить на место и руководителей.
Однажды в каюту мичманов в вечернее время резко вошел старший помощник, все встали. Старший решил вопрос и собирался уходить, но Кроль ему:
– Товарищ капитан третьего ранга, разрешите обратиться?
– Да, пожалуйста.
– Почему во внеслужебное время к офицерам все стучатся в дверь, а к мичманам врываются без стука?
Надо было видеть лицо старпома. Оно стало беспомощно-красным. Да и как объяснить свою бестактность? Буркнул извинения и ушел, а из-за двери ему в спину раздался громкий обидный хохот младших командиров. Как нужно себя контролировать, особенно на службе!
Да и другие мичманы были профессионалами хоть куда. Мичман Ганичев – связь. Мичман Красиков – электрик. Срочная служба длилась четыре года. На корабле работали все дружно, почему-то вопрос неуставных взаимоотношений не возникал. Очевидно, служили еще дети довоенных и военных лет, они понимали трудности и были несколько старше своего возраста, мудрее, что ли. В БЧ-3 служили ровесники своего командира.
То было время, когда в приготовлении торпед для стрельбы участвовали вместе со специалистами базы торпедные расчеты подводных лодок. Так расчет мичмана Кленова не знал недостатков. Всего за время службы на этой лодке с 1962 по 1965 годы было отстреляно около шестидесяти торпед, и ни одна не утонула. Это показатель профессионализма личного состава БЧ-3.

На каждую подготовленную торпеду заполнялись контрольные листы, где отмечалось проведенное мероприятие. Затем подписывали представители технической торпедной базы, подводной лодки, выдавался паспорт торпеды, в котором отражалась вся ее биография, записывались номера торпед. После этого машина на спецтехнике подвозила торпеду на пирс, кран брал ее и начиналась погрузка. Это тоже непростое дело, а тем более на средних подводных лодках, где все производилось вручную. Тут уж отработка расчета должна быть виртуозной, чтобы и быстро, и безопасно, и еще учесть тысячи других мелочей, осложнений, которые могут возникнуть неожиданно. И вообще не было похожих погрузок, всегда какие-то отличия, нюансы. Кленов так отработал личный состав БЧ-3 и они настолько были приучены к профессиональной самостоятельности, к мгновенной реакции на различные непредвиденные обстоятельства, что и БЧ-3 стала лучшей на соединении и отличной.

Грузить, то есть руководить и краном, и личным составом на корабле имел право только командир БЧ-3. На погрузку приходили смотреть. Загодя все подготовлено. Подводная лодка швартуется к погрузочному пирсу, а в это время уже везут торпеду, и она берется на кран. Как только швартовка окончена, тут же кран подает ее на погрузочный лоток на корабль. Некоторое время ‒ и торпеда подается в отсек, внутрь корабля, и тут же демонтаж палубного погрузочного устройства, запрос добро на переход к своему пирсу и отходу лодки. При хорошей отработке и слаженности всех служб – это занимало около одного часа и двадцати минут, ну чуть больше. Это при погрузке одной торпеды. Баркан очень доверял БЧ-3, и торпедисты ни разу не подводили. Правда, случались и курьезы.

Однажды на рейдовых сборах были ночные стрельбы нескольких подводных лодок. Сборы суматошные. Загрузили практическую противолодочную торпеду, вышли в море, обнаружили цель и произвели стрельбу, всплыли и сообщили на плавбазу, где находился командир соединения контр-адмирал П. П. Кулик, данные своей стрельбы и стали ждать результатов – поиск и подъем торпед осуществляла выделенная группа кораблей.

Примерно через полтора часа принят был семафор с плавбазы: «Командиру. Сообщить номер вашей торпеды. Кулик».

Командир вызывает командира БЧ-3 и спрашивает номер торпеды, но в спешке сборов контрольный лист оставили на берегу. Что тут было: крик, мат, возгласы, что эту БЧ-3 давно пора разогнать, бездельники, дармоеды. Ну что можно ответить, раз так провинился? А что докладывать командиру соединения? Гнев и обиду Баркана можно было понять.

Было темно, чуть прохладно, но приятно, и личному составу разрешили курить на надстройке. А служба на лодке замечательна еще и тем, что если тебя ругают или хвалят, то это тут же становится известно всем. Вдруг кто-то дергает за сапог и тихо спрашивает:
– Товарищ старший лейтенант, а нельзя ли запросить, есть ли надпись на ПЗО (практическое зарядное отделение, то есть головная часть торпеды) «Кушка козел».
Я смотрю, а это докладывает сам Кушка.
– А кто это нацарапал?
– Да это Попов пошутил.
– Товарищ командир? – это уже я обратился.
– Что вам еще надо?
– Запросите адмирала, есть ли на ПЗO надпись «Кушка козел»?
Опять командирский взрыв, опять от души идущие слова.
Ну кто может, представьте себе, обратиться к адмиралу с таким вопросом? А ничего не поделаешь, так как от адмирала пришел опять семафор с более жестким требованием: «Командир, когда вы отелитесь?» И командир приказал передать ответ на плавбазу, есть ли на торпеде такая-то надпись?

Семафор повторяли трижды, очевидно на плавбазе не верили, что такое послание возможно. Наконец приняли. Молчание затянулось. Баркан вообще не курил, но тут портил сигарету за сигаретой, стреляя у собравшихся курильщиков. Вдруг с плавбазы пошел вызов. Сигнальщик прочел вслух с волнением: «Командиру. Ваша торпеда единственная навелась на цель, всплыла, поднята торпедоловом, благодарю личный состав БЧ-3, вам выражаю неудовольствие бестактностью семафора. Командир соединения».

Командир трясет руку командиру БЧ-3, благодарит, берет свои слова обратно. Все шумят. Надпись становится легендарной, легенда ширится, ну просто праздник какой-то. Долго еще соединение и флот смеялись по этому поводу.

К работе секретаря парторганизации корабля я относился серьезно. Родился я в семье убежденных коммунистов, детство мое проходило под флагом убеждений матери и даже бабушки. В доме царило уважение к В.И. Ленину. Детская память хранит даже открытку конца тридцатых годов – земной шар, опутанный цепями, а на вершине могучий рабочий с молотом в руках разбивает эти цепи.

Секретарю парторганизации приходилось серьезно скрещивать шпаги и с командиром, а он был очень самолюбив. Напоминал ему, что в конкретной ситуации он разговаривает не с командиром БЧ-3, а с секретарем партийной организации. Это принималось, но не нравилось. Возникали трения, правда, замполиты Александр Иванович Левунин и Федор Иванович Осипов всегда или почти всегда поддерживали меня. Замполиты оба любили свою профессию, терпеливо относились к молодежи.

Однажды я, тайно вынув из белой фуражки замполита Левунина пружину, укоротил ее и снова поставил на место, превратив его фуражку в самый модный по тем временам фасон «гриб». Левунин надел ее, и я тогда заметил невозмутимо:
– Как вы помолодели, Александр Иванович.
Он глянул в зеркало, увидел «гриб» и со злостью швырнул фуражку на пол, сжал кулаки, бросился ко мне и закричал:
– Сам этот блин на голове носи!
И тут его заклинило, он потерял дар речи, побагровел, ему бы надо ругнуться еще, а он, очевидно, от злости и обиды все слова забыл.
Я упал на диван, хохот невозможно было сдержать. Надел замполит «гриб» и ушел с корабля. Пришлось искать новую пружину, снова восстанавливать форму «что родина дает». Зашел часа через четыре Александр Иванович и уже сам смеялся.

Вот так и служили. Все было – и шутки, и розыгрыши, и суровое, и серьезное. И хотя имели место конфликты, но Баркан был настоящий командир и делал свое дело ответственно. Это было очень важно, так как на каждом этапе жизни и службы встречаются люди, приноравливающиеся к обстоятельствам, а есть те, кто служат делу истово.

Командир соединения контр-адмирал Петр Петрович Кулик был тоже личностью интересной. В 1941 году окончил училище и молодым офицером воевал на Черном море на подводной лодке. На вид суровый, резкий на слово, требовательный, он был душевным человеком.

Ко мне тоже адмирал относился по-отечески. Однажды я забежал в часть в гражданском одеянии, в шляпе: что-то было необходимо, а тут как тут комдив.

– A-a-a вот ты-то мне и нужен. Вот что, переодевайся, иди на катер. A-a- а вот и ты, – подозвал проходившего мимо лейтенанта Жамалдинова. – Ты ведь штурман – вот и ты на катер. Ворошнин, ты старший. От конечности аванпорта по курсу триста тридцать в восемнадцати милях рыбак выловил мину, зацепил сетью, надо освободить, обезвредить и вернуться.

Конечно, я внутренне похолодел – мина времен войны! А я ни разу не разминировал такое, а завтра в отпуск. Черт меня дернул идти в часть и попасться Кулику на глаза. Лейтенант Жамалдинов мало что понимает в этой ситуации, но приказ выполнил и поплелся на катер.

Пришел на катер, вышли в море. Море спокойное – дали 18 узлов, теперь целый час наш. Так я познакомился со штурманом, оказался толковый парень. Через пятьдесят минут заметили судно на якоре, а еще минут через десять подошли вплотную. Я перешел на сейнер, а катер отошел кабельтовых на пять и тоже бросил якорь.

На мне была канадка, меховая куртка подводника, и по-доброму встретившие меня рыбаки не видели, что я старший лейтенант, даже не догадывались, что я не знаю, как и что надо делать с миной.

Мне рассказали, что, зацепив мину сетью, остановили лебедку и из-за боязни, что мина взорвется, прекратили выборку сети.

Мина оказалась донная, германская, а у немцев в минах много прибамбасов, ловушек, одним словом, хитростей – разве я их все упомню? Стою, размышляю, а все смотрят на меня с такой надеждой, словно я добрый волшебник.

Подошел к борту, посмотрел на воду, подумал минуту и дал команду:

– Выбирайте сеть!

Она медленно поползла вверх. Поднимается вместе с сетью что-то похожее на донную мину. Ну вот, думаю, рванет и отпуска уже не увижу. Рукой показываю, что выбирать сеть надо медленно. Очертания начали вырисовываться четко – это немецкая торпеда без оперения.

Вытянули и держим на весу в рыбацкой сети. Подозвал я наш катер-торпедолов. Загрузили торпеду на борт. Я сказал, что сейнер может спокойно следовать к своему причалу. Капитан на радостях велел насыпать на мой катер столько рыбы, что вся дивизия питалась целую неделю. Да еще дал бочку балтийского пряного посола сельди. Ятакую вкусную больше никогда в жизни не пробовал.

Под салют их сигнальных ракет отвалил от сейнера и устремился в базу. Рыбу разобрали тыловики. Бочку перетащили на борт моей подводной лодки. Доложил оперативному дежурному, что приказ комдива исполнен, и пошел собираться в отпуск.

А выловленную немецкую торпеду 1939 года издания, боевую, без хвоста, взорвали на спецполигоне. Рванули лихо триста килограммов тротила. После отпуска за этот подвиг был удостоен рукопожатия высоких должностных лиц.

В августе 1965 года мне предложили поехать на учебу на Высшие офицерские классы – факультет оружия, класс «флагманский минер соединения подводных лодок». Возражений не было, так как все же основа у меня была надводная. Учиться на классах было очень интересно. Слушатели собрались со всех флотов, в разных званиях, с разным опытом. Опять избрали секретарем первичной парторганизации.

Преподаватели солидные, известные своими заслугами всему ВМФ. Начальником кафедры торпедной стрельбы был сам ее теоретик капитан 1 ранга Лонцих, материальную часть торпедного оружия преподавал капитан 1 ранга М.И. Бузин, навигацию читал Соломатин, боевое применение торпедного оружия М.М. Копытов, капитан 1 ранга, а капитан 1 ранга Рааль – радиоэлектронику.

Вообще BOK – это великолепное военно-морское учебное заведение, классически систематизирующее военно-морские знания в нужном для службы порядке, в необходимом объеме, дающие возможность учиться мыслить самостоятельно, работать с документами.

В 1966 году я окончил классы и получил новое назначение. Предложили помощником командира – командиром БЧ-3 на атомную подводную лодку второго поколения, в только еще формирующийся экипаж капитана 2 ранга В.А. Хвоща. Это было завидное назначение. Для факультета оружия неожиданное, нестандартное. Было чем гордиться. Элементарный подсознательный анализ показывал, что если человек старается, отдает службе все, то это сказывается на деле. Но не всегда и не у всех, порой эта взаимосвязь существовала только в теории. Вот и мне вдруг приказали: «Отставить, нового назначения нет, ехать обратно на Балтику, причем без отпуска, в распоряжение комфлота». Тоскливо стало.

Балтика в лице кадровиков предложила мне должность командира БЧ-3 на плавбазе. Отказался категорически. Позвонили П.П. Кулику. Так, мол, и так – приехал и не желает на плавбазу, что делать? Кулик, очевидно, попросил направить в его распоряжение командиром БЧ-3 на подводной лодке.

В Лиепае Кулик встретил приветливо:
– Побудешь пару месяцев минером и будешь назначен старшим помощником. В отпуске не был?
– Нет.
– Ну и поезжай.
В Москве я зашел в кадры ВМФ прояснить ситуацию. Кадровик порекомендовал написать письмо на имя Брежнева с изложением моих опасений, что назначение не состоялось из-за отца.

В начале моей службы на Севере мы часто выходили в море, было много учений, много освоения новой техники и приборов.

Вспоминается такой случай. На нашей лодке была установлена антенна «Параван». Внешне она напоминала самолет. «Самолетик» хранился в надстройке в корме, в специальной нише, называемой ангаром. На определенной глубине и скорости автоматика открывала крышки ангара и антенна «Параван» всплывала и буксировалась близко к поверхности. Я старался использовать антенну всегда. Однажды в Норвежском море шел сеанс связи с помощью антенны «Параван».

По окончании сеанса автоматика убирала антенну в ангар. «Самолетик» сел на штатное место, но крышки ангара не закрылись, так и остались в положении пирамиды. Ситуация намечалась непростая, так как поход находился на грани срыва. Скорость нельзя увеличивать, маневренность никакая. Сделали несколько попыток, а антенна больше не всплывает. Какая-то неисправность. После раздумий решил, что надо всплыть и разобраться на месте.

– Кто пойдет добровольцем? ‒ спросил я подчиненных.

Захотели почти все. Выбрал двоих: мичмана Бурлакова и капитана 3 ранга Босенко – командира дивизиона живучести.

Боцман приготовил страховочный конец, надели на добровольцев гидрокомбинезоны до пояса, так как руки должны быть свободны, обвязали их страховочными концами, дали инструменты. Гидроакустический горизонт был чист, радиолокационный, перископный тоже. Всплыл в надводное положение, отдраил верхний рубочный люк, вышел на мостик, а за мною все кому положено.

Весь личный состав по местам боевой тревоги. Море – зыбь, ветер слабый – пять-семь метров в секунду, высота волны до двух метров. Низкая облачность, что нам на руку.

Добровольцы вышли на кормовую надстройку, влезли в ангарную нишу, стали осматривать антенну и искать причину неисправности. Страховочные концы мешали работать, и они их сняли. Боцман, регулирующий их натяжение и слабину, доложил, что концы свободны и не работают.

Лодка мерно качалась на морской зыби. Говорят, что существует волна-убийца. Это очевидно, когда суммируются волны одинаковых параметров, вырастают иногда до огромных размеров и обрушиваются, в данном случае на корабль, и наносят ущерб.

Ничего не предвещало подобного. Но неожиданно огромная волна появилась, обрушилась на нас. Лодка погрузилась почти до рубочного люка. Я успел ногой захлопнуть его, чтобы вода не попала внутрь лодки. Ну а все остальные остались на мостике. И наблюдаю я, как две зимние офицерские шапки плывут по воде куда-то от лодки. Стало понятно, что волной смыло добровольцев за борт, гидрокомбинезоны заполнились водой и утопили людей. Двое погибших?

Я похолодел, мелькнули мысли по составлению донесения, что я скажу семьям? Словом, целая гамма чувств. Казалось, прошла вечность. И вот волна перекатила через лодку, показались надстройки, а из ниши бодрый доклад Босенко:
‒ Товарищ командир, неисправность устранена!
Командую:
‒ Все вниз! Срочное погружение!
Погрузились на перископную глубину, закрыли крышки ангара, погрузились на двести метров и пошли по плану.
Успокоились. Надо обосновать всплытие. Диктую старшему помощнику командира:
‒ В течение часа находился в надводном положении...
Старпом перебивает:
– Товарищ командир, от момента отдраивания верхнего рубочного люка до момента его задраивания прошло семь минут.

Семь минут, которые показались вечностью. Семь минут, которые заставили переосмыслить, переоценить всю жизнь, всю службу. А сколько таких семиминуток в командирской жизни, которые заставляют рано седеть, а некоторых и рано уходить!

Отдышались, произвели разбор, выявили ошибки: гидрокомбинезоны опасны, надо было надевать жилеты, концы страховочные отвязывать нельзя. Разобрались спокойно, без крика, без суровых решений. На том выходе антенну «Параван» больше не использовали.

Все мои командирские боевые службы оценивались очень положительно. Да и другие походы, где мне приходилось быть старшим на борту. Когда командир первый раз уходил в дальний поход, его должен был курировать кто-то из командования соединения. А так как руководство тоже было загружено, то отправляли меня, получалось иногда по два раза в год.

Каждая боевая служба приносила наручные часы. Их у меня набралось штук двенадцать ‒ от командующего флотилией, от министра обороны Маршала Советского Союзы Дмитрия Федоровича Устинова, полученные в июне 1979 года. Таким образом, если часы приравнивать к Георгиевскому кресту, то я был дважды полный георгиевский кавалер. За инспекцию 1979 года Министерством обороны представили к награждению орденом Красной Звезды. За эту инспекцию лодку оценили на отлично. Я очень горжусь этой эпопеей.

Завершающая боевая служба тоже оказалась памятной. Мне было уже сорок четыре года. Успешно выполнив задание, я шел в базу. 7 мая 1981 года в Норвежском море экипаж готовился отметить День Победы. Идет размеренный служебный подводный ритуал. Неожиданно приходит доклад акустика: «По пеленгу... шум винтов атомной подводной лодки».

Объявили тревогу и начали положенные в этом случае мероприятия. Классифицировали: иностранная атомная подводная лодка. Она шла на юг, а я – на север. Началась гонка, то есть каждая лодка хотела занять выгодную позицию для длительного слежения. Такая задача стояла в боевом распоряжении командующего Северным флотом. Кроме того, этим же документом мне разрешалось применение торпед для самообороны.

Встреча лодки с лодкой – это уже почти боевое соприкосновение. Все может произойти. Мне удалось занять позицию на кормовых курсовых углах противника. Анализ показал, что лодка стремилась уйти от слежения. Она маневрировала влево, вправо, вниз. Это ей не помогало, тогда в ход пошли имитационные средства. Это такие приборы, которые выстреливаются из специальных устройств, и при соприкосновении с водой из специальной массы, содержащейся внутри этого устройства, выделяется огромное облако пузырьков газа. Это облако по замыслу должно замаскировать лодку и позволить ей уйти. Но маскировка не состоялась, мы продолжали слежение. Этих приборов помех было применено огромное количество, и все оказалось бесполезно.

Эта гонка продолжалась более пяти часов. Вражеская лодка шла в Датский пролив, а я за ней. Вроде разобрались в ее действиях. Исполнил все рекомендации для подобных случаев. Использовали аппаратуру низкочастотного диапазона. Из графика движения в базу я уже вышел. Стал подумывать, как деликатно оставить ее и следовать домой. Как вдруг взволнованный доклад акустика:
– Шум винтов торпеды!
Мои аппараты готовы, я могу успеть выстрелить. Молниеносно в голове пронеслось: «Ну вот и все!»
И опять доклад акустика:
– Это не торпеда, это прибор помех. Он уходит.
Самоходный прибор помех – эта та же торпеда, только без боевой головки, а вместо нее прибор, имитирующий шум подводной лодки. Но и это ей не помогло.

Мы четко наблюдали натовскую лодку и уходящий прибор помех.

Задержись акустик со своим докладом, я бы применил оружие. Даже представить невозможно, что началось бы в мире.

Я понял, что командир вражеской лодки на нервном пределе. Принял решение идти домой. Добавил узлов и стал нагонять график движения.

В 1980 году пришло время менять активную зону реактора. Стало понятно, что это затяжное мероприятие, на полгода, выведет экипаж из линии, снизится организация службы, дисциплина. Многих будут забирать на другие лодки в море. Специалисты лучшие в дивизии, а затем примерно год им придется входить в линию и получать право выхода в море.

Что-то надо придумать, а что? Лодку поставили на дальний пирс, усилили режим в целом и режим радиационной безопасности в частности и приступили к демонтажу легкого корпуса АПЛ в районе реактора, съемных листов прочного корпуса над реактором, крышку самого реактора и отработанные тепловыделяющие элементы, чтобы изъять и загрузить новые и в обратной последовательности собрать разобранное. Красиво написано, а сама работа, а радиационная опасность, а полярная ночь, а холод и сколько еще всяких неучтенных событий… Собрал ареопаг, ни у кого нет предложений. Думал-думал и решил: а что, если операцию №1 (это так называлось) произвести за два месяца. Опять сбор ареопага, расчеты, графики, рабочее время.

Операцию №1 проводили работники группы гарантийного надзора, то есть представители завода, а мы, экипаж, им помогали. Они приезжали к 9.00 (иногда опаздывали), работали до трех часов и уезжали на обед. Больше не возвращались. Значит, их прием пищи – главная причина задержек. А что, если мы будем кормить рабочих и группу наших помогающих по нашим нормам питания и продолжать работать до ужина, а если нужно, то и дольше? У нас такая возможность была. После завода в провизионке (камере хранения продовольствия) хранилось продовольствия в три раза больше нормы. Почти у всех так было после завода. Интендант имел приказание этот избыток не транжирить. Мичман Валиченко Николай Васильевич очень четко контролировал это. Пришло время задействовать запас.

Поговорили с руководством группы гарантийного надзора, провели совместные партийные и комсомольские, а также общие собрания. Руководители группы надзора получили добро от руководства завода в Горьком и зеленую улицу для доставки всего необходимого имущества. Доложил своему командованию. Адмирал Томко ухмыльнулся, но возражать не стал. Офицеры политотдела приходили на наши совместные собрания, на подведение итогов, флагманские специалисты контролировали процесс. Замполит освещал весь процесс в боевых листках и газетах.

Когда дело закрутилось и стало понятно, что цель будет достигнута, тогда и мои командиры и флотилия стали внимательно к нам относиться. Группа надзора была довольна. Еще бы, бесплатная еда высокого качества. Давали им отдохнуть, хотя приходилось работать и в субботу, и в воскресенье. К тому же ударный труд учитывался заводом.

За два месяца и одну неделю завершили операцию №1. Остались в линии. Привели корабль в порядок и вышли в море на боевую подготовку. Подтвердили все необходимые морские элементы, и дивизия получила «неучтенную» боевую единицу. Безусловно, это было высокое достижение, которое оценил член военного совета флота вице-адмирал Ю.И. Падорин.

В апреле по рекомендации политотдела проводилось комсомольское собрание, посвященное 110-ой годовщине со дня рождения В.И. Ленина. На нем присутствовал Герой Советского Союза вице­адмирал Ю.И. Падорин. На книжном стенде были выставлены книги о Ленине, воспоминания Крупской, поэма Маяковского «В.И. Ленин».

Адмиралы С.Н. Беляев и Е.А. Томко стали рассказывать, что экипаж произвел замену активной зоны реактора не за шесть-семь месяцев, как водится, а за два и готов уйти в море.

Я рассказал о питании рабочих группы гарантийного надзора, о совместных партийных и комсомольских собраниях, о совместных ежедневных подведениях итогов, о графиках, о нашем внимании к процессу труда. ЧВС очень внимательно выслушал и сказал:
‒ Знаю, вы и сами все понимаете, что вы делаете для боеготовности. Это очень важное решение вопроса.
И добавил, что когда все получится, то командование флота к этой теме вернется.
К сожалению, вице-адмирал Падорин вскоре умер.
В честь 110-й годовщины со дня рождения В.И. Ленина ЦК КПСС и правительство учредили Ленинскую грамоту (номерную). Горжусь, что такие грамоты получили все мои командиры боевых частей, некоторые младшие командиры, корабль в целом и я.

Боевая служба в 1981 году была непростая – Северная Атлантика, Гренландское море. Поднимались в высокие широты. Вдали наблюдали айсберги, помогали испытывать атомный крейсер «Киpoв». Получили благодарность.

Я приехал в отпуск в Минск, как вдруг пришел вызов на службу.

Меня посадили старшим на борту другой лодки и отправили в море.

Находясь где-то в районе севера Испании, получили радио произвести поиск крупнейшей группировки кораблей США: авианосец «Нимитц», вертолетоносец «Иводзима» и десантный корабль «Сайпан».

Они шли в боевом охранении около пятидесяти кораблей. Это развертывание сил вероятного противника тревожило наше руководство, а разведка их потеряла. Мы начали поиск. Через некоторое время обнаружили американскую АПЛ, таким образом получив подтверждение, что в охранении сил развертывания находится подводная лодка. Минут двадцать наблюдали её, решили продолжить поиск и вскоре обнаружили «Сайпан». Он активно работал радиотехническими средствами, и мы это зафиксировали. В результате анализа работы PTC вышли за «Нимитц». Было принято решение подойти на визуальный контакт, что мы и выполнили.

Мы донесли наверх достаточно достоверные координаты, и авиаразведка подтвердила наше радио. В течение трех суток мы вели всю группировку, наводя авиацию.

Как потом выяснилось берег был удовлетворен нашей работой, но несколько озадачен. Они были удивлены скоростью, с которой мы нашли американцев. Когда мы вернулись домой в конце ноября, то пирс был полон встречающих ‒ больших и маленьких начальников.

Это краткое изложение, а на самом деле те трое суток были очень напряженными, изматывающими, бессонными. Этот поиск мог стать предметом серьезного научно-практического исследования, помочь в создании методик, в изучении профессионально-нравственных качеств экипажа в экстремальной обстановке. Все это я и доложил руководству.

Оставшийся отпуск провел дома, в 3ападной Лице. Мы встретили 1981 год, а в марте меня отправили в поход, а это всегда дело непростое. После похода мы с женой решил отдохнуть в Лепельском военном санатории, куда пришла телеграмма от адмирала Томко: согласен ли я на учебу в Военно-морской академии.

Долго советовались в семье и решили ехать. Я надеялся, что вернусь на Северный флот.

Когда я уходил с лодки, сдал дела старшему помощнику Батыргораю Селимовичу Зулькарнаеву. Это был очень преданный морю и флоту офицер. Экипаж его уважал. Я со спокойной душой сдал ему корабль, и он очень толково им командовал. Через два года его направили в академию, а после окончания оставили на кафедре тактики подводных лодок. Батыргорай защитил докторскую диссертацию, стал профессором, затем перешел на работу в Москву, в Совет безопасности, и получил звание контр-адмирала.

В октябре 1981 года я приступил к учебе, и началась наша ленинградская жизнь – музеи, театры, праздники. Как шутили в те годы, спасибо партии родной за трехгодичный выходной. С тревогой задумывался, а что будет после учебы? Понимал, что не получится то, что хочется. Так и вышло – назначили начальником штаба соединения ремонтирующихся кораблей. Служба в подплаве осталась в прошлом.