Выпускники Каспийского ВВМКУ им. С.М. Кирова (1939-1992)

Долгие годы в день Катастрофы израильским школьникам рассказывали лишь о трагедии европейского еврейства – и почти ничего о том, что происходило с евреями на территории бывшего Советского Союза. Вспоминая о восстаниях в гетто, о героизме и сопротивлении евреев, учителя ничего не говорили (да и мало что знали) об украинских и белорусских гетто, может быть потому, что там не было примеров героических восстаний. В то время, как давно известно и о евреях-партизанах, и о том, что большинство мужчин были призваны в армию – в гетто на территории СССР оставались старики, женщины и дети. И их судьбы трагичны – выжили 1.5-2% из огромных общин. О том, как погибли 3 миллиона евреев практически не было сказано в учебниках, и хотя эта трагедия – часть огромной истории, о ней не говорили в день памяти. В результате, репатрианты из бывшего СССР не чувствовали связи с церемониями, посвященными Катастрофе, хотя знали о жертвах в своих семьях.

Но постепенно ситуация меняется. Во многом, и благодаря усилиям энтузиастов. Вот уже 6 лет в разных городах Израиля молодежь встречается с пережившими Катастрофу русскоязычными ветеранами, узниками, беженцами… Проект « Зикарон бэ-салон» («Помним дома») организует такие встречи для всех желающих. В этом году встреча в рамках проекта впервые прошла в Нацрат-Илите. Ее инициаторами выступили и.о. мэра Натанэль Твито и школьник Раз Джино. На этот раз организаторы встречали у себя ветерана ВОВ Петра Иткеса, пережившую тяготы эвакуации Беллу Передеряеву и бывшую беженку Иду Ицкович. 20 ребят пришли послушать их воспоминания и задать вопросы.

Открыл встречу Пётр Иткес — ветеран ВОВ, капитан второго ранга, член Центрального комитета всеизраильского союза инвалидов войны и председатель Комитета ветеранов города Нацрат-Илит. Он рассказывал об отваге еврейских солдат, воевавших в рядах советской армии.

Белла Передеряева поделилась своей историей о том, как после смерти отца она вместе с матерью и сёстрами бежала от нацистов. Она провела годы войны в Магнитогорске. А семья Иды Гершкович пряталась от нацистов в Румынии.

После рассказов было много вопросов, и поскольку ребята проходят специальную подготовку к службе в ЦАХАЛ, они много спрашивали Петра Иткеса о службе, о войне, проводили параллели, искали ответы на свои вопросы о военных буднях.

В конце встречи к собравшимся обратился и.о. мэра города Натанэль Твито, пблагодаривший участников, которые пришли поговорить с ребятами.: “Спасибо вам за то, что поделились своим опытом. Истории героизма и выживания бывают разными, вы воевали на войне и сохранили жизнь в кошмарных условиях. Нам важно узнавать, как можно больше о том, что вы пережили, нести и передавать эту память».

Конечно хорошо, что постепенно дети репатриантов из России, Молдавии, Украины перестают чувствовать свою «отделенность», и история их семей становится частью общей истории. Плохо, что в одном из самых «русских» городов страны звучат иногда и совсем другие речи ­, когда в ходе выборной компании один из кандидатов на пост мэра выражает опасения в «арабизации» города и предлагает с этим бороться. Назвав часть жителей города «арабскими молодчиками», можно полностью нивелировать весь эффект от воспитательной работы с молодежью и восстановлению исторической справедливости. Где гарантия, что в следующий раз такие высказывания не коснутся школьников из русскоязычных и любых других семей?

Помню себя с полутора лет. Никто не верит, а мама верила. В 1939 году мы вместе с ней были в Москве. Я хорошо запомнил эту поездку и потом рассказывал такие подробности, которые могли знать только мама и я. Помню Орел, помню скверик, который мы называли папиным сквериком. Он возник по инициативе городской электростанции, где отец работал директором. В сквере самым красивым местом являлась клумба, а в центре стоял памятник – Ленин и Сталин читают газету. Дом наш находился в районе гостиницы «Орел», разбомбленной в войну.

Начало войны помню. Запечатлелись в памяти налеты, пожары, бомбоубежища. В них было темно и душно. Запомнилась эвакуация. Уезжали в город Воткинск. Там работал мамин брат. Ехали в товарном вагоне долго. Ехали вчетвером: я, сестра, мама и бабушка. Приехали в августе в Воткинск, а через некоторое время немцы вошли в Орел.

Жизнь в эвакуации описывать легко и тяжело одновременно. Рушился вековой уклад жизни. Исчезли привычные ценности, возникали другие.

Мне было четыре года. Сестра – в школу, я – в садик, мама – на работу. Тесно, холодно, голодно. В Воткинске был большой рынок, где товарообмен шел полным ходом. Приезжие меняли вещи на продукты. У местных свое хозяйство, у приезжих – вещи, которых у здешнего населения нет.

В сентябре 1944 года я пошел в первый класс. Школа № 2 на улице Калинина, напротив школы мечеть. Моей первой учительницей была Капитолина Николаевна Васева, женщина лет тридцати пяти – сорока. Вела все предметы начальной школы.

Школа деревянная, двухэтажная. Один класс на первом этаже. На этаже и квартира технички (однокомнатная, десять квадратных метров). Еще класс на втором этаже, там же учительская. С первого по четвертый классы учились в три смены. С первого класса нам преподавали военное дело. Зимы были холодные, и в морозные дни начальные классы в школу не ходили. В сильные морозы звучали «морозные гудки» военного завода, извещая нас о кратковременных каникулах.

Военный завод № 245 считался режимным, там работали большинство родителей моих одноклассников. Завод производил артиллерийские орудия и боеприпасы.

Во время войны в школе давали завтрак: кусочек хлеба и небольшой кулечек сахарного песка, два раза в неделю котлетку. С 1943 года перед началом урока пели Гимн СССР. В начале 1945 года нас приняли в пионеры. Я очень гордился этим, везде носил галстук, старался быть примером для других. Похоронки приходили в большинство семей. Пришли и к нам – погибли оба мои дяди, офицеры Красной Армии.

Мы все хотели стать военными. Страна побеждала Германию, мы гордились успехами Красной Армии. Мы ходили в госпиталь, выступали перед ранеными. Нас там всегда ждали, принимали очень тепло.

Особенно яркими и запоминающимися на фоне тревожной повседневной жизни становились праздники, которые устраивали для детей.

К праздникам детям дарили подарки, а в новогодних подарках всегда чудом оказывались мандарины, и всю жизнь запах мандаринов у меня ассоциируется с Новым годом. Лет с десяти я сам устанавливал дома елку, привозил ее из леса. Никто тогда не запрещал рубить. Украшал ель самодельными игрушками.

Жили мы вчетвером в комнатке в двенадцать квадратных метров. Отопление печное, воду носили из колодца.

В 1947 году я перешел в четвертый класс. Нам дали комнату в двадцать четыре квадратных метра на последнем этаже дома на улице Ленина, в центре города. Это было счастье.

Я перешел в школу № 3 имени А.С. Пушкина. И хотя учился я лишь удовлетворительно, но о школе сохранил самые лучшие воспоминания. Классной руководительницей у нас была Анастасия Андреевна Пасова, она же преподавала ботанику, зоологию и анатомию. Жила учительница в нашем доме с мужем, главным металлургом Воткинского завода № 245, тремя дочерями и бабушкой. Это были настоящие советские интеллигенты. Я дружил с семьей Анастасии Андреевны.

Классным руководителем она была великолепным: походы, самодеятельность, чаепития у нее дома. Обсуждали книги, спектакли. Она справлялась с нашей разношерстной братией и дисциплину поддерживала.

В феврале 1950 года я вступил в комсомол. Очень волновался. Однако на бюро горкома ВЛКСМ все были доброжелательны. Я очень гордился, что меня приняли. Мама меня поздравила. Она сама была одной из первых комсомолок СССР. И отец в свое время стал организатором комсомола в Орле. Они и познакомились на комсомольской работе. И в Орел мама приехала по путевке комсомола.

В школе был активистом: комсомольские поручения, пионерский вожатый, художественная самодеятельность. А вот хорошо учиться все равно не получалось. Правда, в девятом и десятом классах я сделал рывок. Получилось.

В Советском Союзе обучение было обязательным и бесплатным до седьмого класса, а далее до десятого класса приходилось платить по сто пятьдесят рублей в год. Поэтому некоторые мои одноклассники уходили в техникумы или школы рабочей молодежи.

После получения аттестата зрелости меня вызвали в Ижевск, в республиканский военкомат. Туда поступили мои документы с просьбой о поступлении в военно-морское училище. Самый мрачный из членов комиссии начал засыпать вопросами:
‒ Где ваш отец?
‒ Умер, ‒ ответил я.
‒ От какой болезни умер, где, в каком году? ‒ не успокаивался он.
‒ В 1937 году. Кажется, от воспаления легких.
‒ Ваш отец был ответственным работником?
‒ Да.
‒ Отвечайте правду, что вы еще знаете об отце? – вопрос сопроводил резкий удар кулака о стол.
Большим усилием воли мне удалось взять себя в руки. Как можно спокойнее я возразил:
‒ Вы имеете возможность узнать в соответствующих органах все, что вам нужно.
‒ Да, можем, но нам важно, чтобы правду говорили именно вы.
Сидящий рядом с грубым мужчиной представитель ВМФ с погонами подполковника, наверное, хорошо понимал мое внутреннее состояние. Он спокойно сказал:
‒ Вы не волнуйтесь. Мы зачисляем вас кандидатом для поступления в училище. Поезжайте домой, в местном военкомате получите все документы и будете направлены в училище в Петродворец. Вы свободны.

Я вышел на улицу, присел на скамейку в сквере, чтобы прийти в себя. Ноги дрожали от волнения.

От областного города до районного городка курсировал пассажирский поезд. До дома ехать два часа. Мать встретила настороженно, попросила поподробнее изложить весь разговор, состоявшийся на мандатной комиссии, особенно ее интересовали вопросы представителя Управления МГБ. Но я был беспечен – ведь сказали, что зачислен. Надо сняться с комсомольского учета, выписаться из домовой книги, собрать вещи, попрощаться с друзьями.
– Я ведь правильно сказал, что отец умер в 1937 году от воспаления легких?
– Да, ты ответил правильно, – мама, кажется, хотела мне сказать что-то, но, увидев, что я мыслями уже в училище, промолчала.
Утром следующего дня я прибыл в городской военкомат за документами, но их не получил. Дежуривший там капитан Диденко сказал, что лимит исчерпан, а потому нет возможности отправить меня в училище. Это был удар.
В семнадцать лет все радости и переживания на лице, скрыть ничего не удается. Когда я вернулся домой, мать сразу поняла, что мне отказали.
Я отправил документы в училище имени М.В. Фрунзе, но вскоре они тоже вернулись обратно с припиской: прием окончен.
Пришел домой, сел на кухне – что делать? Куда идти? Решил съесть бутерброд. Достал хлебницу и обнаружил под бумагой в ней письмо от московских друзей мамы. Открыл его и прочел:

«В Москве создана комиссия по пересмотру дел 1937 года. Немедленно подавай заявление в ЦК KПCC. Я не верю и не верил, что Николай мог быть врагом народа». И далее уже о других делах. Вот она, главная причина, по которой мне отказывали в поступлении в училище.

Это были мои первые настоящие мужские слезы. Потрясение было страшное. Вернувшаяся домой мать рассказала мне все. Каким был отец, как он работал, как его арестовали, как однажды вышедший из тюрьмы товарищ пробрался к ней домой ночью, принес записку от отца и при свече они прочли ее. Мать помнила текст записки: «Яни в чем не виноват. Меня обвиняют как немецкого шпиона. Верь партии, береги детей. Николай». Записку тут же сожгли на пламени свечи.

Проявила особую чуткость ко мне Анастасия Андреевна, моя учительница. Она многое сделала, чтобы в те чрезвычайно трудные моменты моей жизни, когда рушилась вера, когда шла переоценка ценностей, я не сломался. Помогли друзья. Оказалось, что многие знали о трагедии моего отца, но виду не подавали.

В итоге мы решили переехать к сестре в Рязань. Там меня определили на второй курс станкостроительного техникума. Началась учеба, кстати сказать, на удивление весьма успешная. Но интерес к морю, к военно-морскому училищу не угасал, наоборот, становился все сильнее и сильнее.

Мать съездила в Москву, попала на прием, где ей дали понять, что можно рассчитывать на положительный исход.

В апреле 1955 года пришло извещение, что дело отца находится в Главной военной прокуратуре и подлежит рассмотрению. И вот опять областная мандатная комиссия по рассмотрению моего заявления о поступлении в училище. Мне уже восемнадцать лет, и я готов к коварным вопросам.
‒ Где ваш отец?
‒ Арестован органами НКВД в 1937 году.
‒ За что арестован?
‒ Не знаю. Дело по обвинению моего отца пересматривается Главной военной прокуратурой.
Достал из кармана извещение, передал его представителю флота. Один из членов комиссии сразу же забрал его.
В назначенное время, получив все, что положено в райвоенкомате, я убыл в Петродворец, в училище связи имени А.С. Попова. Стоял июль 1955 года.
В училище документы я сдал в приемную комиссию, зачислили меня на довольствие, показали место для сна. Предстояло опять пройти медкомиссию. Ходили слухи, что подход очень строгий, отчисляют сразу, без разговоров. Все шло как всегда, но у терапевта вдруг возникли претензии к обнаруженному у меня давлению 150 на 80. Через трое суток лазарета по состоянию здоровья меня отчислили и отправили домой.
Вернувшись в Воткинск, устроился на завод. Директором был один из замечательных людей того времени, Владимир Александрович Земцов – отец моего школьного друга Игоря.
Я стал учеником лучшего токаря завода Сергея Жулдыбина. Старался, делал все, что говорили опытные рабочие. Никто надо мной не подшучивал, не разыгрывал, видно, что-то было в моих глазах такое, что на суровые рабочие шутки никто не решался. Незаметно подошло время призыва в армию. Хорошо запомнился момент, когда вдруг днем неожиданно пришла домой мать. У меня в гостях были товарищи по школе. Мама пришла взволнованная. Увидев гостей, ушла на кухню. Я подошел к ней, она плакала.
– Мама, что случилось? ‒ спросил я.
– Отец реабилитирован!
– Он жив?
– Посмертно.
Вернулся я к друзьям сам не свой. Все смотрели на меня встревоженно.
– Ребята, отца реабилитировали посмертно.
Они поняли, что сейчас лучше уйти.
Мама, когда мы остались вдвоем, рассказала, что ее вызвали в KГБ и спросили:
– Писали прошение о реабилитации мужа?
– Да.
Стоять она не могла, успели подставить стул, дали воды.
– Не волнуйтесь, ‒ сказал один из сотрудников. ‒ Ваш муж реабилитирован, к сожалению, посмертно.
Только много лет спустя я узнал, ознакомившись с делом отца в Орловском управлении ФСБ, что 16 октября 1938 года в 13.00 отца расстреляли в орловской тюрьме. Его судила тройка. Где он похоронен, неизвестно.
Я получил документ о восстановлении отца в рядах KПCC, и секретарь ГК KПCC, отдавая его мне, со значением пожал руку и сказал: «Спасибо!» Вот так.
Торжествовала справедливость, все становилось на свои места. Вроде можно было идти в училище, но в августе 1956 года я был призван в армию. Попал служить в воинскую часть города Щучье Курганской области.
Город Щучье был старинным уездным городком – купеческие постройки, дома с резными ставнями, с палисадами. Моя воинская часть называлась военная база № 151, а мое место службы – отдельная местная стрелковая рота. Ею командовал майор Илья Федорович Лексютин. Он носил на груди ромб, знак, символизирующий получение высшего образования. В части таких было немного. Говорили, что его сюда прислали за какую-то провинность. Прошло всего одиннадцать лет после войны, многие командиры успели повоевать.
Мысль об училище не отпускала меня. Служба шла хорошо, все получалось. После курса молодого бойца меня назначили командиром отделения, а еще через некоторое время избрали секретарем комсомольской организации роты. Общественная жизнь захватила, отделение тоже требовало внимания – одиннадцать душ в подчинении.
Я решил, что в училище можно поступать и из армии. Стал готовиться. Необходимо было кое-что вспомнить из материала средней школы. Приходилось заниматься урывками, многие вещи пришлось изучать с нуля, так как в школьный период отношение к учебе было легкомысленным. Вот тогда пришло негодование на самого себя за напрасно потраченное время.
Написал рапорт для поступления в училище, собрал документы. А в какое училище? В Ленинград, во «Фрунзе» – лучшее и самое первое учебное заведение России, существующее с 1701 года, давшее стране таких людей как Ушаков, Нахимов, Корнилов, Римский-Корсаков, Боголюбов, Верещагин, Даль, Можайский, Шмидт. Нет, туда поступить непросто. Лучше ехать на периферию. Выбрал Каспийское высшее военно-морское училище имени С.М. Кирова. Оно находилось в Баку.

Баку произвел на меня хорошее впечатление: южная растительность, высокие дома. И в училище встретили приветливо. Поступающих распределили по взводам, каждым взводом руководил старшина сверхсрочной службы из музыкантской команды. После всех перипетий и медкомиссий выяснилось, что конкурс тринадцать человек на место, но военнослужащие шли вне конкурса – лишь бы сдать экзамены без двоек.

На каждого поступающего завели дело. На все экзамены пачка дел приносилась старшиной. А мое дело держали отдельно от других, и когда я отвечал, то старшина словно специально акцентировал внимание на мне. Что это значит? Опять та же история?

Но все оказалось проще, чем я думал. На математике сам преподаватель терпеливо объяснил существо вопроса. Уточнил:
– Понял?
– Да.
– Ну молодец, три балла.
– Нормально.
Дальше все в таком же духе. То, что ранее было препятствием, стало толкающей вперед силой. Отец, даже погибший, как бы протягивал руку помощи, словно бы говоря: «Вперед, сын, за себя, за мать, за меня!» Экзамены я сдал на шестнадцать баллов.

Мандатная комиссия прошла безболезненно. Зачислен! На четвертый раз поступил. Сразу бросился на почту отправить телеграмму маме: «Зачислен в высшее военно-морское училище целую».

Потом рассказывали, как радовались друзья, удивлялись моей настырности, ставили в пример безвольным и нерадивым, а как радовались мать и сестра – это невозможно выразить. Началась новая, интересная, долгожданная военно-морская жизнь.

Каспийское высшее военно-морское училище имени С.М. Кирова располагалось на окраине Баку в очень живописном месте, на Зыхе, что в переводе с азербайджанского означало «черные камни».

Место скалистое, возвышенное, отсюда хорошо просматривалась бухта, острова Нарген и Нефтяные камни. Постройки училища все современные, кубрики просторные, много зелени вокруг, хороший стадион, огромный плац. После армейской службы, где все было сурово, трудно и грубо, в училище я чувствовал себя комфортно: преподаватели обращались к курсантам на вы.

Служба в армии была хорошим опытом, и в училище меня назначили старшиной класса. Нет труднее должности, чем быть командиром у тех, с кем учишься, дружишь, работаешь. Тут любое дело надо вести с умом.

Ротный командир старший лейтенант Олег Владимирович Краев был воплощением Строевого устава, корректности. Командир второго курса Энгельс Иванович Мельников, заслуживает особого разговора. Сын большевика с дореволюционным стажем, он родился 18 марта, в день Парижской коммуны, и был назван Энгельсом. Отец в годы Гражданской войны воевал командиром полка, а одним из его комбатов был будущий Маршал Советского Союза. С началом войны отец Мельникова ушел на фронт, семнадцатилетним парнем ушел на фронт и сам Энгельс Иванович. Однажды получил письмо от отца, в котором говорилось, что командующий фронтом узнал, что Энгельс воюет в составе его фронта, и предложил взять его к себе адъютантом. Отец ответил отрицательно и написал сыну: «Думаю, Женя, ты поймешь меня правильно». Конечно, тот понял отца правильно. Окончил офицерские курсы и стал младшим лейтенантом. Вся грудь его была украшена боевыми орденами.

Моя дружба с Энгельсом Ивановичем продолжалась до конца его дней. А умер он трагически: будучи уже в запасе, сделал внушение группе молодых хулиганов, его жестоко избили, от ран он умер.

Начальником училища был контр-адмирал Семен Спиридонович Рамишвили – участник испанских событий. Добрые отношения сложились у меня с заместителем начальника училища капитаном 1 ранга Георгием Ивановичем Самородным. Его боялись как огня, строгость его стала легендой. Ротные командиры эту легенду поддерживали.

Когда с Георгием Ивановичем удавалось пообщаться в непринужденной домашней обстановке, он производил впечатление удивительно доброго, обаятельного человека. Знал много пикантных морских историй и умело их рассказывал. Настоящий педагог и знаток людей, он почти всю жизнь проработал в училищах.

Вспоминается его рассказ о послевоенных годах, когда в училище не было распределения курсантов по специальности, не было факультетов, все выпускались по одной профессии «вахтенный офицер», а затем уже естественным и принудительным отбором (в зависимости от общего выпускного балла) распределялись: самые лучшие ‒ в артиллерию, те у кого чуть поменьше баллы – в минеры и торпедисты, затем шли штурманы, связисты и самый низкий балл – химики.

Тогда несколько пренебрежительно называли химиков «хим-дым» и относились с сомнением к значимости их специальности. Адмирал, руководитель военно-морскими учебными заведениями ВМФ, был как раз химик в прошлом.

Провинности курсантов-младшекурсников разбирали в училище, а выпускниками занимался сам начальник всех морских учебных заведений.

Вот однажды и привели к адмиралу погоревшего на спиртном выпускника. Решался вопрос, отчислить из училища или оставить? После опроса всех должностных лиц, от ротного командира до начальника училища, и предварительного решения оставить слово дали виновнику событий. Он начал серьезно убеждать, что напился случайно, что он оправдает доверие и тому подобное.

– Дайте, товарищ адмирал, возможность окончить училище, а там выпускайте хоть в самые паршивые химики!

Все присутствующие в ужасе округлили глаза. Вопрос тут же решился адмиралом однозначно, курсант мгновенно был отчислен из училища и списан на флот.

Товарищи по учебе жаловались, что режим в училище суров, но тем, кто пришел сюда после службы в армии, все казалось простым и понятным. В роте бывших военнослужащих было семь человек. В третьем взводе я был старшиной.

Быть младшим командиром на своем курсе дело исключительно трудное и в большей степени дипломатическое, чтобы сохранить уважение товарищей и командиров. Проходили испытание мои командирские качества. Армейский опыт помогал. Конечно, не обходилось и без курьезов, обид, даже оскорблений, но в принципе то, как я поставил дело во взводе, вызывало одобрение всех.

Учеба на первом курсе была напряженной. Старшина класса учиться плохо не имел права. Заниматься приходилось много, и усердие результаты принесло – первая сессия прошла успешно.

Жизнь в училище была сложной, зато выдававшиеся часы досуга мы проводили весело. Встречались со знакомыми девушками, отмечали праздники.

Незаметно пролетел год. С волнением собирались мы на свою первую морскую практику. В теплушках, как в годы войны, специальный эшелон повез первый и второй курсы в Севастополь.

Переезд был очень интересный: Керченский пролив мы прошли на железнодорожном пароме, далее через весь Крым в Севастополь. С вокзала прямо в сухой док, где находился крейсер «Керчь» – бывший итальянский крейсер, доставшийся нам после дележки флота Италии. Итальянским же был и линкор «Новороссийск», трагически погибший с огромным количеством жертв в октябре 1956 года в Северной бухте Севастополя. Много легенд и до сих пор существует по поводу гибели линкора: и старая, времен войны, мина, в которой сработала система кратности, что привело к ее взрыву, и диверсия, и зловещая тень князя Боргезе – убежденного фашиста и основателя итальянских подводных диверсантов.

Легкий крейсер «Керчь» ‒ водоизмещение в десять тысяч тонн, четыре орудийные башни калибром 152-мм, универсального калибра зенитные батареи. В свое время он развивал ход до сорока двух узлов. Крейсер стоял в доке, и всю курсантскую армаду с ходу приспособили к делу. Мы снимали старую краску с надстроек и палуб, чистили корпус. Через месяц новенький, чистенький, свежевыкрашенный крейсер покинул док и ушел в плавание по Черному морю.

Эта была настоящая морская практика. Мы вели навигационную прокладку, определяли место крейсера в море всеми доступными способами, чувствовали себя мореходами.
Все наши курсанты с нетерпением ждали отпуска домой после моря и уже с двумя галками-нашивками второго курса. И вот этот день наступил. Дома все были счастливы. Я встречался с друзьями детства и знакомыми.

После окончания второго курса прошли слухи, что ликвидируется минно-торпедный факультет и всех минеров будут переводить в высшее ракетное училище в Ростов. Новость была не из приятных, но что делать? А слухи усиливались и наконец подтвердились. Никто сначала не хотел переводиться, и все же большинство поддалось уговорам, а относительно небольшая группа курсантов категорически воспротивилась переходу в училище сухопутных войск и настаивала на переводе в другое военно-морское училище.

Вызывало начальство всех вместе и по отдельности, грозило суровыми карами – списать матросами на флотилию. Наконец этих восьмерых, в том числе и меня, решили перевести в училище имени М.В. Фрунзе в Ленинград. Вот это судьба! Что называется, не мытьем так катаньем, а все-таки в Ленинград, куда я хотел, куда меня не пускали, но все равно попал!

Начало шестидесятых годов оказалось непростым. Шло сокращение Вооруженных Сил. Коснулось оно и военных училищ. С первого по третий курсы, особенно артиллерийские, увольнялись в запас. Им предлагались институты на выбор.

Впоследствии это увольнение, проведенное бездарно, сыграло свою негативную роль. Лишились специалистов нарезной артиллерии от малого до главного калибров. Потом пришлось наверстывать, снова открывать факультет.

Но выпускной курс минеров не трогали. Отобрали двадцать пять физически крепких ребят и отправили на стажировку на подводные лодки. А мы были воспитаны на стремительных атаках торпедных катеров, рейдах миноносцев, то есть в соответствии с профилем нашего училища были надводниками, а тут подводные лодки. Ведь даже в преподавании очень мало уделялось изучению тактики их действий.

И вот мы на стажировке в Лиепае, главной базе подводных лодок на Балтике. Новое дело захватило своей необыкновенностью, непривычными для надводника демократическими взаимоотношениями экипажа, но в то же время уважительными и дисциплинированными. Лодка, на которой пришлось стажироваться, была на хорошем счету, экипаж сплаванный, дружный.

На лодке было восемь мичманов-стажеров, на которых никто не обращал внимания, и работали мы «мальчиками на посылках».

А вот у командира БЧ-3 Орленко был другой подход. Он загрузил меня профессиональной работой, после чего стал все время брать в море. Все виды учений требовали тщательного документирования событий, и меня приспособили для ведения Журнала боевых действий (ЖБД), который в конце семидесятых годов переименовали в Журнал учета событий (ЖУС).

Надо было лаконично, но достаточно подробно описывать все события за сутки. Проявлялась инициатива, которая поощрялась командиром, и в конце концов все сошлись на том, что минера надо брать к себе, тем более что место командира торпедной группы вакантно. И командир подводной лодки предложил этот вариант. Но все наши курсанты стремились только на север, где в перспективе новые атомные лодки, о них не было широко известно даже морякам-подводникам.

А стажировка шла своим чередом. Это было восхитительное время.

Начальство присматривалось к нам, кто есть кто и в профессиональном плане, и в моральном. Четыре месяца стажировки пролетели незаметно. Многие из сокурсников успели обзавестись семьями. Но были и стойкие ребята, которые, выдержав натиск и осаду лиепайских девушек, выпустились в великолепном воинском звании «лейтенант-холостяк».

И опять нарушение планов. Не на север, а на Балтику, не в Лиепаю на лодки, а в Балтийск на тральщики. Тогдашний начальник штаба флота и слушать не хотел о лейтенантских мечтаниях. Но все же было необходимо создать атмосферу или имитацию возможной в военном деле демократии. И в конференц-зале собрали человек сто пятьдесят выпускников, начальник штаба Балтийского флота (он оставался за комфлота) приступил к опросу и выслушиванию молодых офицеров.

Встал здоровый высокий парень и попросил не назначать его в Лиепаю, а назначить его в Таллин.
‒ Почему в Таллин? – спросил НШ.
‒ А потому что в субботу четыре человека на такси по двадцать пять рублей и в Ленинград, а там мама!
Все засмеялись.
Другой выпускник тоже просится в Таллин, так как ближе к Ленинграду, а он желает писать диссертацию. И еще много просьб, но ни у кого ничего убедительного, продуманного, и всех в итоге распределили, как того требовала флотская необходимость.

«Что же делать? – искал я выход из положения. – Нет желания на надводные корабли. Куда пойти? К начальнику политуправления флота просто так не пройдешь». Я воспользовался тем, что после собрания в конференц-зале смог пройти по коридорам штаба. Увидел на приоткрытой двери табличку «1-й заместитель начальника политуправления». В кабинете сидел контр-адмирал Руднев. Я подбодрил себя: «Только смелей». Спросил из коридора в приоткрытую дверь:
– Товарищ адмирал, разрешите обратиться? – представился.
– Да, слушаю вас. Проходите, садитесь.
– Я не хочу служить на кораблях.
– Как так? – адмирал даже привстал и посмотрел удивленно.
– Меня определили в Балтийск, на тральщики, а я хочу в Лиепаю или куда угодно, но на подводные лодки. Тем более что я и стажировался на них.
Адмирал успокоился, сел, заулыбался:
– Ну наверное, это несложно. Кто же против?
– Начальник штаба Балтфлота.
Адмирал снял трубку, набрал номер:
– Владимир Николаевич, здравствуйте. Руднев. Вот у меня находится один симпатичный молодой офицер. Хочет на лодки, а его на тральщики. Что? Да-а, но я думаю… Так, ну хорошо, – положил трубку.
Задумчиво посмотрел на меня, затем в окно.
– Ну вот что. Пока надо быть там, куда назначили.
Опять позвонил и вызвал к себе кадровика капитана 2 ранга Синельникова. Тот незамедлительно появился.
– Товарищ Синельников! Прошу вас через три месяца направить Ворошнина на подводные лодки при условии хорошей службы. Займитесь им.
Я вышел от него с некоторой надеждой.

Контр-адмирал Руднев, заместитель начальника политуправления Балтийского флота, выполнил свое обещание. Я долгие годы о нем ничего не слышал. И вот в декабре 1975 года меня направили в командировку в штаб Черноморского флота. Я был уже командиром подводной лодки и должен был доложить офицерам штаба возможности своего корабля.

В это время Черноморский флот провожал в последний путь своего начальника политуправления вице-адмирала Руднева. Я пришел в Дом офицеров флота – там было организовано прощание, и стоял, вспоминая встречу с этим очень хорошим человеком. Я был ему очень благодарен.

...А пока в Балтийск на тральщики.

Командир БТЩ 254-го проекта капитан 3 ранга Николай Петрович Тишин полностью оправдывал свою фамилию. Был спокоен, сдержан, не кричал, а знания его были поистине энциклопедическими.

Он внимательно выслушал желание офицера служить на лодках и дал понять, что если будет получаться, то препятствовать не станет.

Началась служба. Море, дозоры, ближние, дальние, изучение материальной части, работа с личным составом, а их было в подчинении командира БЧ-2-3 пятнадцать человек. На тральщики попали и мои однокашники, поддерживал с ними отношения, проводили вместе досуг.

На одном из выходов в море, на отработке зачетного упражнения по противолодочной подготовке по настоящей подводной лодке, видя, что старшина-оператор теряется, дает неточные данные, сам встал к прибору, стал выдавать данные, да еще и наводить акустика, когда он терял контакт.

Задача была сдана на отлично. Командир дивизиона тральщиков капитан 3 ранга Корсаков остался очень доволен. Мне вынесли первую благодарность.

Много интересного я нашел для себя в службе на тральщике. Офицерского состава мало – вахтенных офицеров раз-два и обчелся,даже корабельный фельдшер старший лейтенант медицинской службы Симановский был допущен и нес ходовую вахту.

А в марте 1962 года пришел приказ о моем переводе в Лиепаю на подводные лодки, причем на ту, где я проходил стажировку. Опять к Орленко. Там и зародилась дружба с этим очень содержательным и образованным человеком.

Через два месяца Орленко перешел на другой корабль рижского базирования. И вот я получил должность командира боевой части. Как здорово, что на стажировке пришлось хорошо поработать. Боевая часть дружная. Старшина команды мичман А.И. Кленов 1927 года рождения, призыва 1944 года. Опытный, грамотный уважительный и уважаемый младший командир, да и личный состав срочной службы отменный. Учились друг у друга. Командир подводной лодки Владимир Иосифович Баркан был прекрасный стрелок-торпедист, и молодежный экипаж быстро стал одним из лучших на флоте. Меня избрали секретарем партийной организации.

Баркан к своему командирству относился серьезно и очень много уделял внимания молодым офицерам.

Во-первых, он не был участником командирских сборищ, вернее, участвовал в них в разумных рамках. Во-вторых, каждую неделю были какие-то зачеты, опросы, семинары. В-третьих, доверял. Вахтенные офицеры самостоятельно несли все виды вахт, дежурств, но к этому допускались только после серьезных проверок.

А помощником командира был Анатолий Иванович Богомолов – человек веселый, своеобразный. Перед уходом домой он собирал молодых офицеров, начинал рассказывать разные байки и задавать контрольные вопросы.

– Так, вот вы, штурман, вышли в канал, видимость ноль, только справа, ,очевидно на берегу, раздаются какие-то звуки, напоминающие шлепки, ‒ при этом Богомолов шлепает ладонями, изображая звук. – Ваши действия?

Штурман начинает бодрым голосом:

– Это на береговом посту включили сигнал, предупреждающий о близости береговой черты, необходимо выдать рекомендацию командиру, чтобы....

– Да-а, не знаете ППCC, в мое отсутствие изучить правила. Подрастешь, поймешь. А сигнал, товарищ штурман, простой. Действительно, берег близко, а там пасется корова, у нее расстроился желудок – вот эти звуки вы и слышите, так что выдавайте рекомендации командиру, молодец.

Затем он уважительно прощается с каждым за руку.:

– Ну что, домой? Жены ждут! Да, а кто обеспечивающий? Забыл, забыл... Так, кто у нас холостяк? – Женатые радостно выдохнули. – Кажется, минер? – Минер при галстуке, в выходном бостоновом мундире. – Вот вы, товарищ минер, и будете обеспечивать. Учите ППСС и специальность. Остальные за мной!

Мгновение ‒ и нет никого. Снова переодевание и весь вечер с личным составом срочной службы. Это не вызывало у меня особой обиды. Личный состав уважительно относился к командиру БЧ-3. Вместе смотрели кино, играли в футбол, просто разговаривали по душам.

Механик, то есть командир БЧ-5, был опытный и исключительно умный человек, тоже много возился с молодыми офицерами, чтобы научить пониманию многих процессов.

Ведь мало скомандовать «Линию вала и такой-то мотор экономхода приготовить для работы на винт». Представить необходимо, кто что готовит, как и в каких отсеках, весь этот процесс или проблемы, возникающие при зарядке аккумуляторной батареи, или силы, действующие на подводную лодку при дифферентах, при перекладке рулей, и прочее. Это очень просто и очень сложно.

Вот и капитан 3 ранга Юлий Тимофеевич Житков очень много работал с молодыми офицерами. И это сказалось: замечаний по организации дежурной службы практически не было.

Поскольку офицеров не очень много, то однажды при стоянке корабля в доке осталось два офицера: штурман и минер. Один дежурил трое суток, затем второй – так целый месяц, хотя есть устав, который регламентирует организацию всех процессов. Вот так дежурили, ходили злые, плохо выспавшиеся, неухоженные, но свое дело делали неплохо.

Юлий Тимофеевич дожил до воинского звания «капитан 3 ранга», но, несмотря на его прилежание, его одаренность, продвижения по службе не предвиделось, так как он был беспартийный. В экипаже знали его жизненный принцип: «Я выполняю все, как настоящий советский человек». Так и ушел он в запас в звании капитана третьего ранга.

Экипаж состоял из семи молодых офицеров. Надо было затратить много труда, чтобы научить их успешно делать свое дело. Но они и сами старались.

Старшина команды трюмных был мичман А. И. Кроль – настоящий ас своего дела. Бывало, придет на лодку дежурный по соединению и объявит учебно-аварийную тревогу. Кроль бросался в трюм и орал оттуда на разные голоса:
– Пустить помпу на пожарный рожок!
– Есть, пустить помпу на пожарный рожок!
– Пускается помпа на пожарный рожок!
– Пущена помпа на пожарный рожок!
– Приступаем к тушению пожара!
– Потушен пожар!
И помпа пускается, и все делается, все задействованы. И дежурный удовлетворенно уходит с корабля, оставляя очень благоприятную запись.
А Кроль ходил гордо, любил, чтобы у него все было хорошо, чтобы его хвалили. Умел ставить на место и руководителей.
Однажды в каюту мичманов в вечернее время резко вошел старший помощник, все встали. Старший решил вопрос и собирался уходить, но Кроль ему:
– Товарищ капитан третьего ранга, разрешите обратиться?
– Да, пожалуйста.
– Почему во внеслужебное время к офицерам все стучатся в дверь, а к мичманам врываются без стука?
Надо было видеть лицо старпома. Оно стало беспомощно-красным. Да и как объяснить свою бестактность? Буркнул извинения и ушел, а из-за двери ему в спину раздался громкий обидный хохот младших командиров. Как нужно себя контролировать, особенно на службе!
Да и другие мичманы были профессионалами хоть куда. Мичман Ганичев – связь. Мичман Красиков – электрик. Срочная служба длилась четыре года. На корабле работали все дружно, почему-то вопрос неуставных взаимоотношений не возникал. Очевидно, служили еще дети довоенных и военных лет, они понимали трудности и были несколько старше своего возраста, мудрее, что ли. В БЧ-3 служили ровесники своего командира.
То было время, когда в приготовлении торпед для стрельбы участвовали вместе со специалистами базы торпедные расчеты подводных лодок. Так расчет мичмана Кленова не знал недостатков. Всего за время службы на этой лодке с 1962 по 1965 годы было отстреляно около шестидесяти торпед, и ни одна не утонула. Это показатель профессионализма личного состава БЧ-3.

На каждую подготовленную торпеду заполнялись контрольные листы, где отмечалось проведенное мероприятие. Затем подписывали представители технической торпедной базы, подводной лодки, выдавался паспорт торпеды, в котором отражалась вся ее биография, записывались номера торпед. После этого машина на спецтехнике подвозила торпеду на пирс, кран брал ее и начиналась погрузка. Это тоже непростое дело, а тем более на средних подводных лодках, где все производилось вручную. Тут уж отработка расчета должна быть виртуозной, чтобы и быстро, и безопасно, и еще учесть тысячи других мелочей, осложнений, которые могут возникнуть неожиданно. И вообще не было похожих погрузок, всегда какие-то отличия, нюансы. Кленов так отработал личный состав БЧ-3 и они настолько были приучены к профессиональной самостоятельности, к мгновенной реакции на различные непредвиденные обстоятельства, что и БЧ-3 стала лучшей на соединении и отличной.

Грузить, то есть руководить и краном, и личным составом на корабле имел право только командир БЧ-3. На погрузку приходили смотреть. Загодя все подготовлено. Подводная лодка швартуется к погрузочному пирсу, а в это время уже везут торпеду, и она берется на кран. Как только швартовка окончена, тут же кран подает ее на погрузочный лоток на корабль. Некоторое время ‒ и торпеда подается в отсек, внутрь корабля, и тут же демонтаж палубного погрузочного устройства, запрос добро на переход к своему пирсу и отходу лодки. При хорошей отработке и слаженности всех служб – это занимало около одного часа и двадцати минут, ну чуть больше. Это при погрузке одной торпеды. Баркан очень доверял БЧ-3, и торпедисты ни разу не подводили. Правда, случались и курьезы.

Однажды на рейдовых сборах были ночные стрельбы нескольких подводных лодок. Сборы суматошные. Загрузили практическую противолодочную торпеду, вышли в море, обнаружили цель и произвели стрельбу, всплыли и сообщили на плавбазу, где находился командир соединения контр-адмирал П. П. Кулик, данные своей стрельбы и стали ждать результатов – поиск и подъем торпед осуществляла выделенная группа кораблей.

Примерно через полтора часа принят был семафор с плавбазы: «Командиру. Сообщить номер вашей торпеды. Кулик».

Командир вызывает командира БЧ-3 и спрашивает номер торпеды, но в спешке сборов контрольный лист оставили на берегу. Что тут было: крик, мат, возгласы, что эту БЧ-3 давно пора разогнать, бездельники, дармоеды. Ну что можно ответить, раз так провинился? А что докладывать командиру соединения? Гнев и обиду Баркана можно было понять.

Было темно, чуть прохладно, но приятно, и личному составу разрешили курить на надстройке. А служба на лодке замечательна еще и тем, что если тебя ругают или хвалят, то это тут же становится известно всем. Вдруг кто-то дергает за сапог и тихо спрашивает:
– Товарищ старший лейтенант, а нельзя ли запросить, есть ли надпись на ПЗО (практическое зарядное отделение, то есть головная часть торпеды) «Кушка козел».
Я смотрю, а это докладывает сам Кушка.
– А кто это нацарапал?
– Да это Попов пошутил.
– Товарищ командир? – это уже я обратился.
– Что вам еще надо?
– Запросите адмирала, есть ли на ПЗO надпись «Кушка козел»?
Опять командирский взрыв, опять от души идущие слова.
Ну кто может, представьте себе, обратиться к адмиралу с таким вопросом? А ничего не поделаешь, так как от адмирала пришел опять семафор с более жестким требованием: «Командир, когда вы отелитесь?» И командир приказал передать ответ на плавбазу, есть ли на торпеде такая-то надпись?

Семафор повторяли трижды, очевидно на плавбазе не верили, что такое послание возможно. Наконец приняли. Молчание затянулось. Баркан вообще не курил, но тут портил сигарету за сигаретой, стреляя у собравшихся курильщиков. Вдруг с плавбазы пошел вызов. Сигнальщик прочел вслух с волнением: «Командиру. Ваша торпеда единственная навелась на цель, всплыла, поднята торпедоловом, благодарю личный состав БЧ-3, вам выражаю неудовольствие бестактностью семафора. Командир соединения».

Командир трясет руку командиру БЧ-3, благодарит, берет свои слова обратно. Все шумят. Надпись становится легендарной, легенда ширится, ну просто праздник какой-то. Долго еще соединение и флот смеялись по этому поводу.

К работе секретаря парторганизации корабля я относился серьезно. Родился я в семье убежденных коммунистов, детство мое проходило под флагом убеждений матери и даже бабушки. В доме царило уважение к В.И. Ленину. Детская память хранит даже открытку конца тридцатых годов – земной шар, опутанный цепями, а на вершине могучий рабочий с молотом в руках разбивает эти цепи.

Секретарю парторганизации приходилось серьезно скрещивать шпаги и с командиром, а он был очень самолюбив. Напоминал ему, что в конкретной ситуации он разговаривает не с командиром БЧ-3, а с секретарем партийной организации. Это принималось, но не нравилось. Возникали трения, правда, замполиты Александр Иванович Левунин и Федор Иванович Осипов всегда или почти всегда поддерживали меня. Замполиты оба любили свою профессию, терпеливо относились к молодежи.

Однажды я, тайно вынув из белой фуражки замполита Левунина пружину, укоротил ее и снова поставил на место, превратив его фуражку в самый модный по тем временам фасон «гриб». Левунин надел ее, и я тогда заметил невозмутимо:
– Как вы помолодели, Александр Иванович.
Он глянул в зеркало, увидел «гриб» и со злостью швырнул фуражку на пол, сжал кулаки, бросился ко мне и закричал:
– Сам этот блин на голове носи!
И тут его заклинило, он потерял дар речи, побагровел, ему бы надо ругнуться еще, а он, очевидно, от злости и обиды все слова забыл.
Я упал на диван, хохот невозможно было сдержать. Надел замполит «гриб» и ушел с корабля. Пришлось искать новую пружину, снова восстанавливать форму «что родина дает». Зашел часа через четыре Александр Иванович и уже сам смеялся.

Вот так и служили. Все было – и шутки, и розыгрыши, и суровое, и серьезное. И хотя имели место конфликты, но Баркан был настоящий командир и делал свое дело ответственно. Это было очень важно, так как на каждом этапе жизни и службы встречаются люди, приноравливающиеся к обстоятельствам, а есть те, кто служат делу истово.

Командир соединения контр-адмирал Петр Петрович Кулик был тоже личностью интересной. В 1941 году окончил училище и молодым офицером воевал на Черном море на подводной лодке. На вид суровый, резкий на слово, требовательный, он был душевным человеком.

Ко мне тоже адмирал относился по-отечески. Однажды я забежал в часть в гражданском одеянии, в шляпе: что-то было необходимо, а тут как тут комдив.

– A-a-a вот ты-то мне и нужен. Вот что, переодевайся, иди на катер. A-a- а вот и ты, – подозвал проходившего мимо лейтенанта Жамалдинова. – Ты ведь штурман – вот и ты на катер. Ворошнин, ты старший. От конечности аванпорта по курсу триста тридцать в восемнадцати милях рыбак выловил мину, зацепил сетью, надо освободить, обезвредить и вернуться.

Конечно, я внутренне похолодел – мина времен войны! А я ни разу не разминировал такое, а завтра в отпуск. Черт меня дернул идти в часть и попасться Кулику на глаза. Лейтенант Жамалдинов мало что понимает в этой ситуации, но приказ выполнил и поплелся на катер.

Пришел на катер, вышли в море. Море спокойное – дали 18 узлов, теперь целый час наш. Так я познакомился со штурманом, оказался толковый парень. Через пятьдесят минут заметили судно на якоре, а еще минут через десять подошли вплотную. Я перешел на сейнер, а катер отошел кабельтовых на пять и тоже бросил якорь.

На мне была канадка, меховая куртка подводника, и по-доброму встретившие меня рыбаки не видели, что я старший лейтенант, даже не догадывались, что я не знаю, как и что надо делать с миной.

Мне рассказали, что, зацепив мину сетью, остановили лебедку и из-за боязни, что мина взорвется, прекратили выборку сети.

Мина оказалась донная, германская, а у немцев в минах много прибамбасов, ловушек, одним словом, хитростей – разве я их все упомню? Стою, размышляю, а все смотрят на меня с такой надеждой, словно я добрый волшебник.

Подошел к борту, посмотрел на воду, подумал минуту и дал команду:

– Выбирайте сеть!

Она медленно поползла вверх. Поднимается вместе с сетью что-то похожее на донную мину. Ну вот, думаю, рванет и отпуска уже не увижу. Рукой показываю, что выбирать сеть надо медленно. Очертания начали вырисовываться четко – это немецкая торпеда без оперения.

Вытянули и держим на весу в рыбацкой сети. Подозвал я наш катер-торпедолов. Загрузили торпеду на борт. Я сказал, что сейнер может спокойно следовать к своему причалу. Капитан на радостях велел насыпать на мой катер столько рыбы, что вся дивизия питалась целую неделю. Да еще дал бочку балтийского пряного посола сельди. Ятакую вкусную больше никогда в жизни не пробовал.

Под салют их сигнальных ракет отвалил от сейнера и устремился в базу. Рыбу разобрали тыловики. Бочку перетащили на борт моей подводной лодки. Доложил оперативному дежурному, что приказ комдива исполнен, и пошел собираться в отпуск.

А выловленную немецкую торпеду 1939 года издания, боевую, без хвоста, взорвали на спецполигоне. Рванули лихо триста килограммов тротила. После отпуска за этот подвиг был удостоен рукопожатия высоких должностных лиц.

В августе 1965 года мне предложили поехать на учебу на Высшие офицерские классы – факультет оружия, класс «флагманский минер соединения подводных лодок». Возражений не было, так как все же основа у меня была надводная. Учиться на классах было очень интересно. Слушатели собрались со всех флотов, в разных званиях, с разным опытом. Опять избрали секретарем первичной парторганизации.

Преподаватели солидные, известные своими заслугами всему ВМФ. Начальником кафедры торпедной стрельбы был сам ее теоретик капитан 1 ранга Лонцих, материальную часть торпедного оружия преподавал капитан 1 ранга М.И. Бузин, навигацию читал Соломатин, боевое применение торпедного оружия М.М. Копытов, капитан 1 ранга, а капитан 1 ранга Рааль – радиоэлектронику.

Вообще BOK – это великолепное военно-морское учебное заведение, классически систематизирующее военно-морские знания в нужном для службы порядке, в необходимом объеме, дающие возможность учиться мыслить самостоятельно, работать с документами.

В 1966 году я окончил классы и получил новое назначение. Предложили помощником командира – командиром БЧ-3 на атомную подводную лодку второго поколения, в только еще формирующийся экипаж капитана 2 ранга В.А. Хвоща. Это было завидное назначение. Для факультета оружия неожиданное, нестандартное. Было чем гордиться. Элементарный подсознательный анализ показывал, что если человек старается, отдает службе все, то это сказывается на деле. Но не всегда и не у всех, порой эта взаимосвязь существовала только в теории. Вот и мне вдруг приказали: «Отставить, нового назначения нет, ехать обратно на Балтику, причем без отпуска, в распоряжение комфлота». Тоскливо стало.

Балтика в лице кадровиков предложила мне должность командира БЧ-3 на плавбазе. Отказался категорически. Позвонили П.П. Кулику. Так, мол, и так – приехал и не желает на плавбазу, что делать? Кулик, очевидно, попросил направить в его распоряжение командиром БЧ-3 на подводной лодке.

В Лиепае Кулик встретил приветливо:
– Побудешь пару месяцев минером и будешь назначен старшим помощником. В отпуске не был?
– Нет.
– Ну и поезжай.
В Москве я зашел в кадры ВМФ прояснить ситуацию. Кадровик порекомендовал написать письмо на имя Брежнева с изложением моих опасений, что назначение не состоялось из-за отца.