Выпускники Каспийского ВВМКУ им. С.М. Кирова (1939-1992)

Ликвидаторы одной из наиболее секретных в истории СССР радиационных аварий обратились в Конституционный суд РФ – их ходатайство есть в распоряжении редакции «Совершенно секретно». Это последняя, высшая инстанция – и последняя надежда этих людей на «мирное» решение вопроса. А вопрос простой: федеральные власти последовательно отказывают им в заслуженных льготах. Когда-то они, не щадя живота своего, очистили зараженный радиацией цех завода «Красное Сормово» от «грязи». Именно в этом цехе – в более чем нервной обстановке холодной войны – собирались мощнейшие в Союзе атомные подводные лодки (АПЛ). Благодаря подвигу ликвидаторов сборка «оружия возмездия» не была тогда остановлена – и был, таким образом, обеспечен пресловутый паритет. Потом, нахватавшись доз, непризнанные герои стали болеть и умирать. Сейчас это горстка стариков, почти все они инвалиды. И до сих пор чиновники и депутаты не желают с ними считаться.

Горький (ныне Нижний Новгород) образца 1970 года был закрыт для иностранцев, поскольку почти все его предприятия были «почтовыми ящиками», то есть работали на оборонку в режиме строгой секретности.
Пожалуй, наиболее секретным и стратегически важным объектом был завод «Красное Сормово», где в тот год кипела работа над созданием сразу нескольких атомных субмарин проекта «Скат» с крылатыми ракетами на борту.
Учитывая разгар гонки вооружений, со сдачей этих «изделий» очень торопились.
Сразу после новогодних праздников в самом большом цехе завода – СКМ – продолжился монтаж двух подводных лодок. На одной из них – К‑320 – уже был установлен ядерный реактор, созданный на предприятии ОКБМ (тоже в Горьком).
К‑320 планировалось сдать ко дню рождения Ленина. То есть была еще и одна причина спешки – повышенные «социалистические обязательства». На окончательную сборку, покраску и различные испытания отводилось три месяца. Поэтому определенные работы в цехе СКМ шли и в выходные дни.
18 января 1970 года было воскресенье. Запланированные на этот день испытания на К‑320 должна была выполнить бригада монтажников.
Помимо них, возле АПЛ находились дежурный заводской дозиметрист и вахтенный матрос – дело в том, что на заводе и около него несла службу бригада строящихся подводных лодок ВМФ.
Плюс к этому в том же цехе трудилась сотня маляров – на другом, правда, участке.
По счастью, в цехе не было той массы народа, которая обычно трудилась здесь в будние дни (а это более 1000 человек), поскольку «хлопнуло» именно в тот день.

ИСПЫТАНИЯ

Испытания намечались простейшие: контур заглушенного реактора надо было наполнить холодной водой, чтобы проверить его герметичность.
Чтобы вода не вышла наружу, перед испытаниями (этого требовала инструкция) контур надо было закрыть надежными резинометаллическими заглушками. Они стояли в цехе наготове. Пока же вместо них отверстия были закрыты бутафорскими пластмассовыми заглушками, которые защищают от пыли.
Монтажникам надо было заменить эту бутафорию на металл. Но они – то ли по незнанию, то ли в спешке – этого не сделали, и сразу приступили к испытаниям.
Холодная вода заполнила контур реактора. Давление внутри контура, что вполне закономерно, увеличилось, и в какой-то момент пластмассовые заглушки вышибло. Причем с такой силой, что они долетели до высокого стек-
лянного потолка и разбили его.
Но на этом, к несчастью, ЧП не закончилось. Вода вырвалась, давление в контуре резко упало, и от этого (атомщики до сих пор не могут объяснить почему) поднялась компенсирующая решетка реактора. Иными словами, ядерная энергетическая установка сама собой запустилась.
Оставшаяся в контуре вода немедленно нагрелась и превратилась в пар. Но ее было недостаточно, чтобы отвести огромное количество выделяемого тепла. Поэтому реактор частично разрушился. Его крышка приподнялась, и ядерное топливо, смешавшись с паром, вырвалось наружу, загрязнив почти весь цех.
Все это произошло в течение нескольких секунд. Монтажники не успели (и не могли) ничего предпринять – за исключением того, что один из них, Владимир Горев, сразу задраил ближайший отсек подлодки, чтобы туда не попала радиация.
Почти вся бригада была ошпарена и облучена. Монтажники, дозиметрист и вахтенный матрос, по словам очевидцев, буквально выползали из цеха, теряя сознание. Их пытались отпоить молоком, но оно сразу выходило обратно.
Маляров практически не задело: они, напомним, работали на другом участке.
«Сильный хлопок мы, конечно, слышали все, – рассказывает Антонина Цветкова, которая, как и Нина Золина, работала маляром. – И тут к нам подбегает мастер и кричит: «Бегите в душ и мойтесь как можно дольше!» Дозиметрист несколько раз нас проверял и несколько раз отправлял обратно. У многих забрали «грязную» одежду – ее так и не вернули. Только после того как мы отмылись, нам выдали пропуска – без них нельзя было покинуть завод».

ДНЕПРОВСКИЙ

Рядом с заводом «Красное Сормово» дислоцировалась группа радиационной безопасности, которая входила в соединение строящихся подводных лодок ВМФ (о нем мы уже упоминали). Командиром этой группы был лейтенант Валентин Днепровский. Вскоре после того как произошел взрыв, он получил приказ измерить фон в цехе – ну и выполнить свои прямые обязанности, то есть обеспечить радиационную безопасность.
Примерно через два часа после аварии Валентин Алексеевич вместе с матросом из его группы облачился в противогаз и шестой флотский комплект, зашел в цех и измерил фон на всех участках – в том числе и внутри аварийной АПЛ.
Приблизительно через месяц после этих событий он по «рекомендации» особистов уничтожил все свои записи, касающиеся аварии. То же самое сделали и на заводе «Красное Сормово» – с той поры остались лишь очень немногие документы. Именно поэтому ликвидаторам так сложно было потом не то что добиться льгот, а вообще доказать сам факт аварии.
Единственное, на что можно опираться, рассказывая о радиационном фоне 18 января в цехе СКМ, – это на воспоминания Днепровского, которые мы записали, когда он был жив.

«Над реакторной крышкой было 70–80 Р/ч., – рассказывал Валентин Алексеевич, – а в среднем в отсеке – 20–30 Р/ч. Максимальный же показатель, который там был, – 100 Р/ч».
«У нас с собой были дозиметры на 50 бэр (биологический эквивалент рентгена. – Прим. ред.), – продолжал Днепровский. – Они зашкаливали, когда мы заканчивали проводить измерения. При этом для нашей группы была установлена суточная норма облучения 17 миллибэр, а для гражданских – вообще 1,3 миллибэра. То есть по дозам превышение было в три тысячи раз».
Валентину Днепровскому тяжело дались эти измерения. Выйдя из цеха, он почувствовал тошноту и общее недомогание. В последующие дни – рвота, отсутствие аппетита. Но Днепровский не только остался в строю, но и продолжил замеры.
На основе именно этих замеров был составлен план эффективной ликвидации аварии, были установлены нормы по времени для каждого участка. Постепенно нормы увеличивались, поскольку радиоактивный фон с каждым днем снижался.
В тот же день, 18 января, группа Днепровского организовала несколько постов – на проходных завода и на входе в цех СКМ. Эти посты существовали до тех пор, пока авария не была ликвидирована.
Через один из таких постов проходили впоследствии директор завода Юрьев и академик Александров, курировавший атомную науку. Дежуривший матрос заставил их снять меховые шапки, потому что в шапках дальше нельзя. Юрьев возмутился, а Александров ему сказал: «Если бы у вас на заводе все были как этот матрос, с нас бы тут шапки сейчас не снимали».
Вечером 18 января квартиры работников цеха обошли заводские дозиметристы – чтобы еще раз проверить, вся ли одежда и обувь чистые. «Грязные» вещи забирали безвозвратно, невзирая на их стоимость.
Но были среди участников этих событий те, кто домой в тот вечер не вернулся.

СПЕЦКЛИНИКА

Семеро пострадавших (монтажники, вахтенный матрос и дозиметрист) в ночь с 18 на 19 января они были отправлены в Москву. Для этого задержали поезд № 37 и прицепили к нему дополнительный вагон.
Ранним утром пассажиров этого вагона поместили в столичную клиническую больницу № 6, которая специализировалась на лучевой болезни. Через 16 лет в этих же свинцовых боксах окажутся первые ликвидаторы Чернобыльской АЭС.
У троих пациентов (Николая Помозова, Николая Лисова и Вячеслава Горохова) была диагностирована острая лучевая болезнь (ОЛБ) в крайне тяжелой форме. Они скончались в этой же больнице в период с 5 по 13 февраля 1970 года.
Еще трое (Владимир Сорокин, Владимир Горев и Валерий Сердюк) были выписаны с диагнозом ОЛБ – и это единственный случай, когда медики признали связь заболевания с произошедшей на «Красном Сормове» аварией. В дальнейшем ликвидаторам будут ставить какие угодно диагнозы, но только не лучевую болезнь.
Судьба вахтенного нам неизвестна.

ЛИКВИДАЦИЯ

Почти неделю в цех никого не пускали – да никто особо и не жаждал туда входить. У людей был страх.
Только в пятницу, 23 января, в цех СКМ вошли первые 18 добровольцев. Среди них был Александр Зайцев – он проживет достаточно долго, возглавит Общество ликвидаторов и умрет только в 2009 году от инфаркта. Нам удалось с ним в свое время пообщаться.
«Когда мы зашли в цех, многие не выдержали гнетущей обстановки, сняли «лепестки» и закурили, – вспоминал Александр Александрович. – Тех, кто не курил, было трое, в том числе и я. Так вот, через несколько лет те, кто надышался тогда радиоактивной пылью, скончались».
Именно с этого момента и началась ликвидация. Цех отмывали обычными тряпками и обычными моющими средствами, делали замеры и отмывали снова. Грязная вода стекала в канализацию и попадала в Волгу.
На соседней лодке – К‑308 – не успели установить приборы. Они лежали отдельно и оказались загрязненными. Виталий Войтенко, который после Зайцева возглавит Общество ликвидаторов, эти приборы отмывал и устанавливал.
Аварийную субмарину К‑320, которая, естественно, фонила больше всего, отмывали тоже. Реактор вырезали и установили новый, пришлось заменить ряд технологических узлов.
«Мы снимали «грязную» изоляцию, потом ставили новую и красили все отсеки», – вспоминает Нина Золина.
Некоторые женщины, в том числе и Нина Александровна, были в положении – но тем не менее работали в загрязненном радиацией цехе. За эту работу была установлена дополнительная прибавка к зарплате, ликвидаторы бесплатно питались в заводской столовой. И питались очень хорошо. У входа в аварийный цех, как рассказывают, были установлены фляги со спиртом – каждый мог хлебнуть «для храбрости».
Тех, кто отказывался драить цех СКМ, – увольняли, и таким людям трудно было найти работу.
Напарница Эльвиры Еровой также ждала ребенка.
«Я не могла заставить ее долго работать, – вспоминает женщина. – Утром она мне чуть поможет, а потом уже две смены подряд работаю я. Это даром не прошло: у меня была потом операция на груди, астма открылась…»
Почти у всех ликвидаторов вскоре начался зуд.
«Руки и ноги мы сдирали в кровь, и до сих пор это до конца не прошло, – рассказывает Нина Золина. – С нами много мужчин работало, они тоже пострадали, особенно это сказалось на половых органах».

НАГРАДЫ МИМО ГЕРОЕВ

28 апреля 1970 года дозиметристы тщательно обследовали все участки цеха – и впервые не нашли никакого превышения.
Лодка К‑308 – несмотря на задержки в ее монтаже – была сдана в срок.
Аварийная К‑320 была сдана в следующем году и пробороздила океанские просторы даже больше положенного.
Казалось бы, за этот самоотверженный (если не сказать – героический) труд участников тех событий должны были как-то… ну, отметить, что ли… Наградить, в конце концов… Но ничего такого не произошло.
Только директор завода Михаил Юрьев стал Героем Социалистического труда – один за всех.
И еще девять военпредов – уже в лихие 1990-е – получили ордена Мужества.
Следует заметить, что в первые дни после аварии, когда уровень радиации был особенно высок, военные, за исключением группы Днепровского, и близко к аварийному цеху не подходили. Сначала ликвидацию решено было взвалить на персонал завода. Будущие кавалеры ордена Мужества приступили к работам только в начале февраля.
Днепровскому, здоровье которого сильно пошатнулось, объявили благодарность перед строем и пообещали представить к награде. Но никакой награды Валентин Алексеевич – настоящий герой тех событий, проявивший отвагу и не пожалевший себя – не дождался.

В ЧЕРНОБЫЛЬЦАХ НЕ ЗНАЧАТСЯ

В 1990-е аварию на «Красном Сормове» рассекретили.
Примерно тогда же появился закон о льготах для гражданских ликвидаторов двух аварий: на Чернобыльской АЭС и на заводе «Маяк» в Челябинской области, где произошел радиационный выброс.
Позже появился закон о ветеранах подразделений особого риска – он предусматривает льготы для военных ликвидаторов.
И есть еще льготы для пострадавших от радиации. Их могут получить люди, у которых диагностирована лучевая болезнь.
Так вот, наши герои не подпадают ни под один из этих случаев: их аварию не включили в закон, они (Днепровский не в счет) не были военными и, наконец, их заболевания до сих пор категорически отказываются связывать с облучением.
Даже небольшую прибавку к пенсии из бюджета Нижегородской области они получить не могут: согласно областному закону, инвалидам она не выплачивается. А фактически все эти люди сегодня инвалиды.

УЛОВКА 22

Начиная с 1990-х годов они ведут борьбу за отдельный федеральный закон для ликвидаторов аварии на заводе «Красное Сормово» – и им везде отказывают.
Политики и политтехнологи любят использовать людей в своих интересах.
В 2011 году льготы для ликвидаторов этой аварии были включены в так называемую народную программу партии «Единая Россия». Даже номер проблеме присвоили – 22. Но после 2011-го о программе забыли. И проблема 22 превратилась в пресловутую уловку 22.
В Администрации президента, куда ликвидаторы тоже писали не единожды, старикам посоветовали обратиться в их московскую приемную лично…

«НЕ СТАВИМ ЦЕЛЬЮ НАЗЫВАТЬ ОБИДЧИКОВ»

В августе 2018 года трое из ликвидаторов обратились в Конституционный суд РФ с ходатайством: предоставить им в конце концов давно заслуженные федеральные льготы.
Велика вероятность того, что и КС РФ ответит на это ходатайство отпиской.
Пройдет еще несколько лет – и не будет никого. Спохватятся и – вместо льгот и выплат – выделят деньги на общий памятник. Экономно ведь будет, правда?

18 января впервые в Нижегородской области отметили как День ликвидатора последствий ядерной аварии на производственном объединении "Завод "Красное Сормово" - он установлен Законодательным собранием региона в ноябре 2017 года как дань памяти тем людям, благодаря героическому труду которых авария не приобрела масштабного характера.
А 19 января был сороковой день со дня смерти Валентина Алексеевича Днепровского, главного героя-ликвидатора последствий аварии ядерного реактора на атомной подводной лодке (АПЛ) "К-320", которая строилась в Горьком в январе 1970-го.

Валентин Днепровский - командир группы радиационной безопасности, начальник химчасти в/ч 40636 - полжизни положил на то, чтобы труд его соратников признали если не подвигом, то поступком, достойным памяти.

- Валентин Алексеевич по личному распоряжению главнокомандующего ВМФ с первых часов возникновения нештатной ситуации до момента ее локализации (июль 1970-го) находился в зоне строгого режима аварийной АПЛ, - рассказывает Виталий Войтенко, руководитель общественной организации ликвидаторов ядерно-радиационной аварии на "К-320". - О том, что Днепровский представлен к званию Героя Советского Союза, в 1970-м было объявлено перед строем. Но высокой награды он так и не удостоился.

Как вспоминают сормовичи, Днепровский зашел во все отсеки лодки в первый же день. Он осознавал, что радиация большая, но измерил все. И несколько последующих дней производил замеры. На основе этих данных был составлен грамотный план ликвидации.

Валентина Алексеевича, как ему рассказывали, хотели было представить в 1970 году к награде, но передумали со словами "зачем покойника награждать". То есть никто и не думал, что он проживет год-другой. А он перешагнул даже 80-летний рубеж...

Вспоминают сормовичи еще один легендарный эпизод, связанный с Днепровским. Он организовал пост контроля, через который пропускали в аварийный цех военных и больших начальников. Через этот пост проходили тогдашний директор завода Юрьев и академик Анатолий Александров. Матрос, воспитанный Днепровским и дежуривший на посту, заставил их снять меховые шапки, потому что в них дальше идти было нельзя - они страшно фонили. Юрьев возмутился, а Александров ему сказал: "Если бы у вас на заводе все были как этот матрос, с нас бы тут шапки сейчас не снимали".

Валентин Алексеевич всю жизнь добивался, чтобы матросов его группы наградили. И в советское время, и потом... Но тщетно.

Справка "РГ"
18 января 1970 года при строительстве АПЛ "К-320" на производственном объединении "Завод "Красное Сормово" произошел несанкционированный запуск реактора, который проработал на запредельной мощности около 15 секунд. При этом произошло значительное радиоактивное заражение территории цеха, в котором строилась субмарина. Заражения местности удалось избежать.
Российская газета - Неделя - Приволжье: №16(7479)

Ликвидация аварии на заводе «Красное Сормово»

Первыми на ликвидацию отправились не военные, а электрики и пожарные. Четверо молодых инженеров пытались вернуть реактор и саму подводную лодку в рабочее состояние. Несколько пожарных бригад были вынуждены тушить большие пожары, чтобы восстановить работу завода. Ни у кого не было даже необходимой защитной одежды. Чтобы нейтрализовать угрозу, примерно через час прибыла военная радиационная группа, которой командовал лейтенант Валентин Днепровский.

Для начала измерения радиационного фона отобрали 20 добровольцев, которых направили в разные районы. Военные же отправились к реактору. В тот момент они не имели защитной одежды и ходили в стандартной униформе. Их обеспечили защитными костюмами от химического воздействия, которое не имеет ничего общего с радиацией. Валентин имел образование в области радиофизики и прекрасно понимал, что с ним сейчас может произойти. Свой приказ он не аргументировал. В последующие годы все его помощники умирали один за другим.

Чтобы выяснить обстоятельства произошедшего, 19 января на завод «Красное Сормово» приехала специальная комиссия. Среди них был академик Александров, создатель реактора. Комиссия пыталась войти на предприятие, ранее опечатанное пожарными. За полтора дня в воздухе скопилась радиоактивная пыль, и когда открыли двери верфи, она выплеснулась наружу прямо в город.

Большинство приходили в своей рабочей одежде и даже не пытались переодеться. Только через неделю становится ясно, что выпавший снег радиоактивен. Часть его вылилось в Волгу и продолжило движение по России.

20 января Александров и директор завода «Красное Сормово» Михаил Юрьев встретились с секретарем судостроительного комитета Борисом Бутомой.

Восемнадцать добровольцев были направлены, чтобы показать пример расчистки завалов, чтобы добраться до реактора. Еще большая глупость заключалась в том, что они не пытались закрыть или запечатать завод, а старались очистить его и закончить работы на судне в срок. Большинство шли туда после рюмки водки, мол так рекомендовали врачи. На самом деле нет никакой связи между алкоголем и радиацией. В течение следующих нескольких дней выжили только три человека.

После первых 18 человек были присланы еще 1 000 рабочих. Радиоактивную пыль убирали с помощью веников и тряпок. Загрязненная вода попадала прямо в реку. Все работали в красной и желтой зонах от 2 до 4 часов. Для проверки уровня радиации применяли дозатор и после каждой уборки рабочие проходили тщательную очистку. За каждый отработанный день государство им выплачивало 50 рублей.

Алкоголь предоставлялся бесплатно. Александров вспоминал, что на заводе «Красное Сормово» водка была везде: в столовой, в коридорах, даже в туалетах. Бутылок не было, ее разливали прямо в трехлитровые банки. Все верили, что алкоголь защищает от радиации. Но она помогала только тем, что притупляла ощущение верной смерти.

Награды героев-ликвидаторов

Работы по очистке завода «Красное Сормово» продолжались до 26 апреля 1970 года. Через несколько дней после этого ликвидаторы вошли в подводную лодку и также начали ее очистку. Инженеры заменили старый реактор на новый.

Работа закончилась как раз к 100-летию со дня рождения великого вождя. Подводная лодка К-302, которая производилась на соседней стание, тоже была готова в срок и сразу же введена в эксплуатацию. К-320 была запущена в следующем году, но с новым реактором.

Режиссер Михаил Юрьев получил звание «Герой Социалистического Труда», а затем награжден «Орденом Ленина». Усилия рабочих были оценены не так высоко. Одни умирали в адских муках, другим за свои усилия удалось получить какие-то награды.

Лейтенант Днепровский был представлен к званию «Герой Советского Союза», но отказывается подписать документ. Причина заключалась в том, что он увидел в списке многих офицеров, которые не работали в красных зонах. Он также стал первым человеком, исключенным из списка лауреатов. Его работники также не получали награды.

Жители понимали, что в близлежащем водохранилище существовало некоторое загрязнение воды. Затем, в конце весны и летом, с наступлением времени купания, власти запретили купаться и брать воду, объясняя это риском эпидемии холеры. Газеты продолжали предупреждать об опасности в последующие месяцы. В том же году в Грузии разразилась эпидемия холеры, которая успела добраться до Крыма, Одессы и Астрахани. В Горьком холеры не было, но появилась достаточно веская причина, чтобы делать на нее ставку.

Долгие годы в день Катастрофы израильским школьникам рассказывали лишь о трагедии европейского еврейства – и почти ничего о том, что происходило с евреями на территории бывшего Советского Союза. Вспоминая о восстаниях в гетто, о героизме и сопротивлении евреев, учителя ничего не говорили (да и мало что знали) об украинских и белорусских гетто, может быть потому, что там не было примеров героических восстаний. В то время, как давно известно и о евреях-партизанах, и о том, что большинство мужчин были призваны в армию – в гетто на территории СССР оставались старики, женщины и дети. И их судьбы трагичны – выжили 1.5-2% из огромных общин. О том, как погибли 3 миллиона евреев практически не было сказано в учебниках, и хотя эта трагедия – часть огромной истории, о ней не говорили в день памяти. В результате, репатрианты из бывшего СССР не чувствовали связи с церемониями, посвященными Катастрофе, хотя знали о жертвах в своих семьях.

Но постепенно ситуация меняется. Во многом, и благодаря усилиям энтузиастов. Вот уже 6 лет в разных городах Израиля молодежь встречается с пережившими Катастрофу русскоязычными ветеранами, узниками, беженцами… Проект « Зикарон бэ-салон» («Помним дома») организует такие встречи для всех желающих. В этом году встреча в рамках проекта впервые прошла в Нацрат-Илите. Ее инициаторами выступили и.о. мэра Натанэль Твито и школьник Раз Джино. На этот раз организаторы встречали у себя ветерана ВОВ Петра Иткеса, пережившую тяготы эвакуации Беллу Передеряеву и бывшую беженку Иду Ицкович. 20 ребят пришли послушать их воспоминания и задать вопросы.

Открыл встречу Пётр Иткес — ветеран ВОВ, капитан второго ранга, член Центрального комитета всеизраильского союза инвалидов войны и председатель Комитета ветеранов города Нацрат-Илит. Он рассказывал об отваге еврейских солдат, воевавших в рядах советской армии.

Белла Передеряева поделилась своей историей о том, как после смерти отца она вместе с матерью и сёстрами бежала от нацистов. Она провела годы войны в Магнитогорске. А семья Иды Гершкович пряталась от нацистов в Румынии.

После рассказов было много вопросов, и поскольку ребята проходят специальную подготовку к службе в ЦАХАЛ, они много спрашивали Петра Иткеса о службе, о войне, проводили параллели, искали ответы на свои вопросы о военных буднях.

В конце встречи к собравшимся обратился и.о. мэра города Натанэль Твито, пблагодаривший участников, которые пришли поговорить с ребятами.: “Спасибо вам за то, что поделились своим опытом. Истории героизма и выживания бывают разными, вы воевали на войне и сохранили жизнь в кошмарных условиях. Нам важно узнавать, как можно больше о том, что вы пережили, нести и передавать эту память».

Конечно хорошо, что постепенно дети репатриантов из России, Молдавии, Украины перестают чувствовать свою «отделенность», и история их семей становится частью общей истории. Плохо, что в одном из самых «русских» городов страны звучат иногда и совсем другие речи ­, когда в ходе выборной компании один из кандидатов на пост мэра выражает опасения в «арабизации» города и предлагает с этим бороться. Назвав часть жителей города «арабскими молодчиками», можно полностью нивелировать весь эффект от воспитательной работы с молодежью и восстановлению исторической справедливости. Где гарантия, что в следующий раз такие высказывания не коснутся школьников из русскоязычных и любых других семей?

Помню себя с полутора лет. Никто не верит, а мама верила. В 1939 году мы вместе с ней были в Москве. Я хорошо запомнил эту поездку и потом рассказывал такие подробности, которые могли знать только мама и я. Помню Орел, помню скверик, который мы называли папиным сквериком. Он возник по инициативе городской электростанции, где отец работал директором. В сквере самым красивым местом являлась клумба, а в центре стоял памятник – Ленин и Сталин читают газету. Дом наш находился в районе гостиницы «Орел», разбомбленной в войну.

Начало войны помню. Запечатлелись в памяти налеты, пожары, бомбоубежища. В них было темно и душно. Запомнилась эвакуация. Уезжали в город Воткинск. Там работал мамин брат. Ехали в товарном вагоне долго. Ехали вчетвером: я, сестра, мама и бабушка. Приехали в августе в Воткинск, а через некоторое время немцы вошли в Орел.

Жизнь в эвакуации описывать легко и тяжело одновременно. Рушился вековой уклад жизни. Исчезли привычные ценности, возникали другие.

Мне было четыре года. Сестра – в школу, я – в садик, мама – на работу. Тесно, холодно, голодно. В Воткинске был большой рынок, где товарообмен шел полным ходом. Приезжие меняли вещи на продукты. У местных свое хозяйство, у приезжих – вещи, которых у здешнего населения нет.

В сентябре 1944 года я пошел в первый класс. Школа № 2 на улице Калинина, напротив школы мечеть. Моей первой учительницей была Капитолина Николаевна Васева, женщина лет тридцати пяти – сорока. Вела все предметы начальной школы.

Школа деревянная, двухэтажная. Один класс на первом этаже. На этаже и квартира технички (однокомнатная, десять квадратных метров). Еще класс на втором этаже, там же учительская. С первого по четвертый классы учились в три смены. С первого класса нам преподавали военное дело. Зимы были холодные, и в морозные дни начальные классы в школу не ходили. В сильные морозы звучали «морозные гудки» военного завода, извещая нас о кратковременных каникулах.

Военный завод № 245 считался режимным, там работали большинство родителей моих одноклассников. Завод производил артиллерийские орудия и боеприпасы.

Во время войны в школе давали завтрак: кусочек хлеба и небольшой кулечек сахарного песка, два раза в неделю котлетку. С 1943 года перед началом урока пели Гимн СССР. В начале 1945 года нас приняли в пионеры. Я очень гордился этим, везде носил галстук, старался быть примером для других. Похоронки приходили в большинство семей. Пришли и к нам – погибли оба мои дяди, офицеры Красной Армии.

Мы все хотели стать военными. Страна побеждала Германию, мы гордились успехами Красной Армии. Мы ходили в госпиталь, выступали перед ранеными. Нас там всегда ждали, принимали очень тепло.

Особенно яркими и запоминающимися на фоне тревожной повседневной жизни становились праздники, которые устраивали для детей.

К праздникам детям дарили подарки, а в новогодних подарках всегда чудом оказывались мандарины, и всю жизнь запах мандаринов у меня ассоциируется с Новым годом. Лет с десяти я сам устанавливал дома елку, привозил ее из леса. Никто тогда не запрещал рубить. Украшал ель самодельными игрушками.

Жили мы вчетвером в комнатке в двенадцать квадратных метров. Отопление печное, воду носили из колодца.

В 1947 году я перешел в четвертый класс. Нам дали комнату в двадцать четыре квадратных метра на последнем этаже дома на улице Ленина, в центре города. Это было счастье.

Я перешел в школу № 3 имени А.С. Пушкина. И хотя учился я лишь удовлетворительно, но о школе сохранил самые лучшие воспоминания. Классной руководительницей у нас была Анастасия Андреевна Пасова, она же преподавала ботанику, зоологию и анатомию. Жила учительница в нашем доме с мужем, главным металлургом Воткинского завода № 245, тремя дочерями и бабушкой. Это были настоящие советские интеллигенты. Я дружил с семьей Анастасии Андреевны.

Классным руководителем она была великолепным: походы, самодеятельность, чаепития у нее дома. Обсуждали книги, спектакли. Она справлялась с нашей разношерстной братией и дисциплину поддерживала.

В феврале 1950 года я вступил в комсомол. Очень волновался. Однако на бюро горкома ВЛКСМ все были доброжелательны. Я очень гордился, что меня приняли. Мама меня поздравила. Она сама была одной из первых комсомолок СССР. И отец в свое время стал организатором комсомола в Орле. Они и познакомились на комсомольской работе. И в Орел мама приехала по путевке комсомола.

В школе был активистом: комсомольские поручения, пионерский вожатый, художественная самодеятельность. А вот хорошо учиться все равно не получалось. Правда, в девятом и десятом классах я сделал рывок. Получилось.

В Советском Союзе обучение было обязательным и бесплатным до седьмого класса, а далее до десятого класса приходилось платить по сто пятьдесят рублей в год. Поэтому некоторые мои одноклассники уходили в техникумы или школы рабочей молодежи.

После получения аттестата зрелости меня вызвали в Ижевск, в республиканский военкомат. Туда поступили мои документы с просьбой о поступлении в военно-морское училище. Самый мрачный из членов комиссии начал засыпать вопросами:
‒ Где ваш отец?
‒ Умер, ‒ ответил я.
‒ От какой болезни умер, где, в каком году? ‒ не успокаивался он.
‒ В 1937 году. Кажется, от воспаления легких.
‒ Ваш отец был ответственным работником?
‒ Да.
‒ Отвечайте правду, что вы еще знаете об отце? – вопрос сопроводил резкий удар кулака о стол.
Большим усилием воли мне удалось взять себя в руки. Как можно спокойнее я возразил:
‒ Вы имеете возможность узнать в соответствующих органах все, что вам нужно.
‒ Да, можем, но нам важно, чтобы правду говорили именно вы.
Сидящий рядом с грубым мужчиной представитель ВМФ с погонами подполковника, наверное, хорошо понимал мое внутреннее состояние. Он спокойно сказал:
‒ Вы не волнуйтесь. Мы зачисляем вас кандидатом для поступления в училище. Поезжайте домой, в местном военкомате получите все документы и будете направлены в училище в Петродворец. Вы свободны.

Я вышел на улицу, присел на скамейку в сквере, чтобы прийти в себя. Ноги дрожали от волнения.

От областного города до районного городка курсировал пассажирский поезд. До дома ехать два часа. Мать встретила настороженно, попросила поподробнее изложить весь разговор, состоявшийся на мандатной комиссии, особенно ее интересовали вопросы представителя Управления МГБ. Но я был беспечен – ведь сказали, что зачислен. Надо сняться с комсомольского учета, выписаться из домовой книги, собрать вещи, попрощаться с друзьями.
– Я ведь правильно сказал, что отец умер в 1937 году от воспаления легких?
– Да, ты ответил правильно, – мама, кажется, хотела мне сказать что-то, но, увидев, что я мыслями уже в училище, промолчала.
Утром следующего дня я прибыл в городской военкомат за документами, но их не получил. Дежуривший там капитан Диденко сказал, что лимит исчерпан, а потому нет возможности отправить меня в училище. Это был удар.
В семнадцать лет все радости и переживания на лице, скрыть ничего не удается. Когда я вернулся домой, мать сразу поняла, что мне отказали.
Я отправил документы в училище имени М.В. Фрунзе, но вскоре они тоже вернулись обратно с припиской: прием окончен.
Пришел домой, сел на кухне – что делать? Куда идти? Решил съесть бутерброд. Достал хлебницу и обнаружил под бумагой в ней письмо от московских друзей мамы. Открыл его и прочел:

«В Москве создана комиссия по пересмотру дел 1937 года. Немедленно подавай заявление в ЦК KПCC. Я не верю и не верил, что Николай мог быть врагом народа». И далее уже о других делах. Вот она, главная причина, по которой мне отказывали в поступлении в училище.

Это были мои первые настоящие мужские слезы. Потрясение было страшное. Вернувшаяся домой мать рассказала мне все. Каким был отец, как он работал, как его арестовали, как однажды вышедший из тюрьмы товарищ пробрался к ней домой ночью, принес записку от отца и при свече они прочли ее. Мать помнила текст записки: «Яни в чем не виноват. Меня обвиняют как немецкого шпиона. Верь партии, береги детей. Николай». Записку тут же сожгли на пламени свечи.

Проявила особую чуткость ко мне Анастасия Андреевна, моя учительница. Она многое сделала, чтобы в те чрезвычайно трудные моменты моей жизни, когда рушилась вера, когда шла переоценка ценностей, я не сломался. Помогли друзья. Оказалось, что многие знали о трагедии моего отца, но виду не подавали.

В итоге мы решили переехать к сестре в Рязань. Там меня определили на второй курс станкостроительного техникума. Началась учеба, кстати сказать, на удивление весьма успешная. Но интерес к морю, к военно-морскому училищу не угасал, наоборот, становился все сильнее и сильнее.

Мать съездила в Москву, попала на прием, где ей дали понять, что можно рассчитывать на положительный исход.

В апреле 1955 года пришло извещение, что дело отца находится в Главной военной прокуратуре и подлежит рассмотрению. И вот опять областная мандатная комиссия по рассмотрению моего заявления о поступлении в училище. Мне уже восемнадцать лет, и я готов к коварным вопросам.
‒ Где ваш отец?
‒ Арестован органами НКВД в 1937 году.
‒ За что арестован?
‒ Не знаю. Дело по обвинению моего отца пересматривается Главной военной прокуратурой.
Достал из кармана извещение, передал его представителю флота. Один из членов комиссии сразу же забрал его.
В назначенное время, получив все, что положено в райвоенкомате, я убыл в Петродворец, в училище связи имени А.С. Попова. Стоял июль 1955 года.
В училище документы я сдал в приемную комиссию, зачислили меня на довольствие, показали место для сна. Предстояло опять пройти медкомиссию. Ходили слухи, что подход очень строгий, отчисляют сразу, без разговоров. Все шло как всегда, но у терапевта вдруг возникли претензии к обнаруженному у меня давлению 150 на 80. Через трое суток лазарета по состоянию здоровья меня отчислили и отправили домой.
Вернувшись в Воткинск, устроился на завод. Директором был один из замечательных людей того времени, Владимир Александрович Земцов – отец моего школьного друга Игоря.
Я стал учеником лучшего токаря завода Сергея Жулдыбина. Старался, делал все, что говорили опытные рабочие. Никто надо мной не подшучивал, не разыгрывал, видно, что-то было в моих глазах такое, что на суровые рабочие шутки никто не решался. Незаметно подошло время призыва в армию. Хорошо запомнился момент, когда вдруг днем неожиданно пришла домой мать. У меня в гостях были товарищи по школе. Мама пришла взволнованная. Увидев гостей, ушла на кухню. Я подошел к ней, она плакала.
– Мама, что случилось? ‒ спросил я.
– Отец реабилитирован!
– Он жив?
– Посмертно.
Вернулся я к друзьям сам не свой. Все смотрели на меня встревоженно.
– Ребята, отца реабилитировали посмертно.
Они поняли, что сейчас лучше уйти.
Мама, когда мы остались вдвоем, рассказала, что ее вызвали в KГБ и спросили:
– Писали прошение о реабилитации мужа?
– Да.
Стоять она не могла, успели подставить стул, дали воды.
– Не волнуйтесь, ‒ сказал один из сотрудников. ‒ Ваш муж реабилитирован, к сожалению, посмертно.
Только много лет спустя я узнал, ознакомившись с делом отца в Орловском управлении ФСБ, что 16 октября 1938 года в 13.00 отца расстреляли в орловской тюрьме. Его судила тройка. Где он похоронен, неизвестно.
Я получил документ о восстановлении отца в рядах KПCC, и секретарь ГК KПCC, отдавая его мне, со значением пожал руку и сказал: «Спасибо!» Вот так.
Торжествовала справедливость, все становилось на свои места. Вроде можно было идти в училище, но в августе 1956 года я был призван в армию. Попал служить в воинскую часть города Щучье Курганской области.
Город Щучье был старинным уездным городком – купеческие постройки, дома с резными ставнями, с палисадами. Моя воинская часть называлась военная база № 151, а мое место службы – отдельная местная стрелковая рота. Ею командовал майор Илья Федорович Лексютин. Он носил на груди ромб, знак, символизирующий получение высшего образования. В части таких было немного. Говорили, что его сюда прислали за какую-то провинность. Прошло всего одиннадцать лет после войны, многие командиры успели повоевать.
Мысль об училище не отпускала меня. Служба шла хорошо, все получалось. После курса молодого бойца меня назначили командиром отделения, а еще через некоторое время избрали секретарем комсомольской организации роты. Общественная жизнь захватила, отделение тоже требовало внимания – одиннадцать душ в подчинении.
Я решил, что в училище можно поступать и из армии. Стал готовиться. Необходимо было кое-что вспомнить из материала средней школы. Приходилось заниматься урывками, многие вещи пришлось изучать с нуля, так как в школьный период отношение к учебе было легкомысленным. Вот тогда пришло негодование на самого себя за напрасно потраченное время.
Написал рапорт для поступления в училище, собрал документы. А в какое училище? В Ленинград, во «Фрунзе» – лучшее и самое первое учебное заведение России, существующее с 1701 года, давшее стране таких людей как Ушаков, Нахимов, Корнилов, Римский-Корсаков, Боголюбов, Верещагин, Даль, Можайский, Шмидт. Нет, туда поступить непросто. Лучше ехать на периферию. Выбрал Каспийское высшее военно-морское училище имени С.М. Кирова. Оно находилось в Баку.

Баку произвел на меня хорошее впечатление: южная растительность, высокие дома. И в училище встретили приветливо. Поступающих распределили по взводам, каждым взводом руководил старшина сверхсрочной службы из музыкантской команды. После всех перипетий и медкомиссий выяснилось, что конкурс тринадцать человек на место, но военнослужащие шли вне конкурса – лишь бы сдать экзамены без двоек.

На каждого поступающего завели дело. На все экзамены пачка дел приносилась старшиной. А мое дело держали отдельно от других, и когда я отвечал, то старшина словно специально акцентировал внимание на мне. Что это значит? Опять та же история?

Но все оказалось проще, чем я думал. На математике сам преподаватель терпеливо объяснил существо вопроса. Уточнил:
– Понял?
– Да.
– Ну молодец, три балла.
– Нормально.
Дальше все в таком же духе. То, что ранее было препятствием, стало толкающей вперед силой. Отец, даже погибший, как бы протягивал руку помощи, словно бы говоря: «Вперед, сын, за себя, за мать, за меня!» Экзамены я сдал на шестнадцать баллов.

Мандатная комиссия прошла безболезненно. Зачислен! На четвертый раз поступил. Сразу бросился на почту отправить телеграмму маме: «Зачислен в высшее военно-морское училище целую».

Потом рассказывали, как радовались друзья, удивлялись моей настырности, ставили в пример безвольным и нерадивым, а как радовались мать и сестра – это невозможно выразить. Началась новая, интересная, долгожданная военно-морская жизнь.

Каспийское высшее военно-морское училище имени С.М. Кирова располагалось на окраине Баку в очень живописном месте, на Зыхе, что в переводе с азербайджанского означало «черные камни».

Место скалистое, возвышенное, отсюда хорошо просматривалась бухта, острова Нарген и Нефтяные камни. Постройки училища все современные, кубрики просторные, много зелени вокруг, хороший стадион, огромный плац. После армейской службы, где все было сурово, трудно и грубо, в училище я чувствовал себя комфортно: преподаватели обращались к курсантам на вы.

Служба в армии была хорошим опытом, и в училище меня назначили старшиной класса. Нет труднее должности, чем быть командиром у тех, с кем учишься, дружишь, работаешь. Тут любое дело надо вести с умом.

Ротный командир старший лейтенант Олег Владимирович Краев был воплощением Строевого устава, корректности. Командир второго курса Энгельс Иванович Мельников, заслуживает особого разговора. Сын большевика с дореволюционным стажем, он родился 18 марта, в день Парижской коммуны, и был назван Энгельсом. Отец в годы Гражданской войны воевал командиром полка, а одним из его комбатов был будущий Маршал Советского Союза. С началом войны отец Мельникова ушел на фронт, семнадцатилетним парнем ушел на фронт и сам Энгельс Иванович. Однажды получил письмо от отца, в котором говорилось, что командующий фронтом узнал, что Энгельс воюет в составе его фронта, и предложил взять его к себе адъютантом. Отец ответил отрицательно и написал сыну: «Думаю, Женя, ты поймешь меня правильно». Конечно, тот понял отца правильно. Окончил офицерские курсы и стал младшим лейтенантом. Вся грудь его была украшена боевыми орденами.

Моя дружба с Энгельсом Ивановичем продолжалась до конца его дней. А умер он трагически: будучи уже в запасе, сделал внушение группе молодых хулиганов, его жестоко избили, от ран он умер.

Начальником училища был контр-адмирал Семен Спиридонович Рамишвили – участник испанских событий. Добрые отношения сложились у меня с заместителем начальника училища капитаном 1 ранга Георгием Ивановичем Самородным. Его боялись как огня, строгость его стала легендой. Ротные командиры эту легенду поддерживали.

Когда с Георгием Ивановичем удавалось пообщаться в непринужденной домашней обстановке, он производил впечатление удивительно доброго, обаятельного человека. Знал много пикантных морских историй и умело их рассказывал. Настоящий педагог и знаток людей, он почти всю жизнь проработал в училищах.

Вспоминается его рассказ о послевоенных годах, когда в училище не было распределения курсантов по специальности, не было факультетов, все выпускались по одной профессии «вахтенный офицер», а затем уже естественным и принудительным отбором (в зависимости от общего выпускного балла) распределялись: самые лучшие ‒ в артиллерию, те у кого чуть поменьше баллы – в минеры и торпедисты, затем шли штурманы, связисты и самый низкий балл – химики.

Тогда несколько пренебрежительно называли химиков «хим-дым» и относились с сомнением к значимости их специальности. Адмирал, руководитель военно-морскими учебными заведениями ВМФ, был как раз химик в прошлом.

Провинности курсантов-младшекурсников разбирали в училище, а выпускниками занимался сам начальник всех морских учебных заведений.

Вот однажды и привели к адмиралу погоревшего на спиртном выпускника. Решался вопрос, отчислить из училища или оставить? После опроса всех должностных лиц, от ротного командира до начальника училища, и предварительного решения оставить слово дали виновнику событий. Он начал серьезно убеждать, что напился случайно, что он оправдает доверие и тому подобное.

– Дайте, товарищ адмирал, возможность окончить училище, а там выпускайте хоть в самые паршивые химики!

Все присутствующие в ужасе округлили глаза. Вопрос тут же решился адмиралом однозначно, курсант мгновенно был отчислен из училища и списан на флот.

Товарищи по учебе жаловались, что режим в училище суров, но тем, кто пришел сюда после службы в армии, все казалось простым и понятным. В роте бывших военнослужащих было семь человек. В третьем взводе я был старшиной.

Быть младшим командиром на своем курсе дело исключительно трудное и в большей степени дипломатическое, чтобы сохранить уважение товарищей и командиров. Проходили испытание мои командирские качества. Армейский опыт помогал. Конечно, не обходилось и без курьезов, обид, даже оскорблений, но в принципе то, как я поставил дело во взводе, вызывало одобрение всех.

Учеба на первом курсе была напряженной. Старшина класса учиться плохо не имел права. Заниматься приходилось много, и усердие результаты принесло – первая сессия прошла успешно.

Жизнь в училище была сложной, зато выдававшиеся часы досуга мы проводили весело. Встречались со знакомыми девушками, отмечали праздники.

Незаметно пролетел год. С волнением собирались мы на свою первую морскую практику. В теплушках, как в годы войны, специальный эшелон повез первый и второй курсы в Севастополь.

Переезд был очень интересный: Керченский пролив мы прошли на железнодорожном пароме, далее через весь Крым в Севастополь. С вокзала прямо в сухой док, где находился крейсер «Керчь» – бывший итальянский крейсер, доставшийся нам после дележки флота Италии. Итальянским же был и линкор «Новороссийск», трагически погибший с огромным количеством жертв в октябре 1956 года в Северной бухте Севастополя. Много легенд и до сих пор существует по поводу гибели линкора: и старая, времен войны, мина, в которой сработала система кратности, что привело к ее взрыву, и диверсия, и зловещая тень князя Боргезе – убежденного фашиста и основателя итальянских подводных диверсантов.

Легкий крейсер «Керчь» ‒ водоизмещение в десять тысяч тонн, четыре орудийные башни калибром 152-мм, универсального калибра зенитные батареи. В свое время он развивал ход до сорока двух узлов. Крейсер стоял в доке, и всю курсантскую армаду с ходу приспособили к делу. Мы снимали старую краску с надстроек и палуб, чистили корпус. Через месяц новенький, чистенький, свежевыкрашенный крейсер покинул док и ушел в плавание по Черному морю.

Эта была настоящая морская практика. Мы вели навигационную прокладку, определяли место крейсера в море всеми доступными способами, чувствовали себя мореходами.
Все наши курсанты с нетерпением ждали отпуска домой после моря и уже с двумя галками-нашивками второго курса. И вот этот день наступил. Дома все были счастливы. Я встречался с друзьями детства и знакомыми.

После окончания второго курса прошли слухи, что ликвидируется минно-торпедный факультет и всех минеров будут переводить в высшее ракетное училище в Ростов. Новость была не из приятных, но что делать? А слухи усиливались и наконец подтвердились. Никто сначала не хотел переводиться, и все же большинство поддалось уговорам, а относительно небольшая группа курсантов категорически воспротивилась переходу в училище сухопутных войск и настаивала на переводе в другое военно-морское училище.

Вызывало начальство всех вместе и по отдельности, грозило суровыми карами – списать матросами на флотилию. Наконец этих восьмерых, в том числе и меня, решили перевести в училище имени М.В. Фрунзе в Ленинград. Вот это судьба! Что называется, не мытьем так катаньем, а все-таки в Ленинград, куда я хотел, куда меня не пускали, но все равно попал!