Тулинов Михаил Борисович

Хочу поместить здесь главу из книги о передвижниках. Это не про Мих. Бор., но он там не раз упоминается. Не особо мне понравилась манера, в какой пишет автор (Семен Аркадьевич Экштут), больно цинично. Само за себя говорит и название книги:
"Шайка передвижников. История одного творческого союза."
Но всё-таки...
Глава называется -
Рождение Артели художников
Протестанты решили жить и работать вместе. Утопии Чернышевского об обществе будущего предстояло воплотиться в реальную жизнь и выдержать проверку реальной жизнью. Общество будущего было решено построить в одной отдельно взятой квартире. Почитатели романа Чернышевского не могли понять, чем руководствовалась власть, разрешив публикацию «Что делать?». Некоторые недоброжелательные критики утверждали, что власть сознательно пошла на это, дабы продемонстрировать читающей публике эстетическое убожество романа и уронить автора в глазах восторженной молодежи. Окрашенные нескрываемой самоиронией позднейших лет воспоминания современника позволяют нам ощутить аромат эпохи 60-х годов. «Но, увы, действительность не оправдала всех этих ехидных мечтаний. Хихикавшие и потиравшие руки не соображали, что молодежь будет искать в романе вовсе не каких-либо эстетических красот, а программы для своей деятельности, и отнюдь не верного изображения действительности, современной нам, а той, какой еще нет, но к осуществлению которой следует стремиться. Не приняли также в расчет, что обаяние вождя, каждое слово которого считалось в то время законом, удесятерялось ореолом мученичества героя, голос которого раздавался из мрака казематов Петропавловской крепости. Я нимало не преувеличу, когда скажу, что мы читали роман чуть не коленопреклоненно, с таким благочестием, какое не допускает ни малейшей улыбки на устах, с каким читают богослужебные книги.
Влияние романа было колоссально на все наше общество. Он сыграл великую роль в русской жизни, всю передовую интеллигенцию направив на путь социализма, низведя его из заоблачных мечтаний к современной злобе дня, указав на него, как на главную цель, к которой обязан стремиться каждый. Социализм делался, таким образом, обязательным в повседневной будничной жизни, не исключая пищи, одежды, жилищ и пр.
Вследствие этого предписания проводить социализм во всех мелочах повседневной жизни движение в передовых кружках молодежи приняло сектантский характер обособления от общества, равнодушного к предписаниям романа. Как и во всякой секте, люди, принадлежавшие к ней, одни лишь считались верными, избранниками, солью земли. Все же прочее человечество считалось сонмищем нечестивых пошляков и презренных филистеров. Между тем, как лишь весьма незначительное меньшинство увлекалось деятельностью с политическими целями, большинство ограничивалось устройством частной и семейной жизни по роману «Что делать?». Всюду начали заводиться производительные и потребительные ассоциации, мастерские, швейные, сапожные, переплетные, прачечные, коммуны для общежитий, семейные квартиры с нейтральными комнатами и пр. Фиктивные браки, с целью освобождения генеральских и купеческих дочек из-под ига семейного деспотизма в подражание Лопухову и Вере Павловне, сделались обыденным явлением жизни, причем редкая освободившаяся таким образом барыня не заводила швейной мастерской и не рассказывала вещих снов, чтобы вполне уподобиться героине романа.
Желание ни в чем не походить на презренных филистеров простиралось на самую внешность новых людей, и, таким образом, появились те пресловутые нигилистические костюмы, в которых щеголяла молодежь в течение 60-х и 70-х годов. Пледы и сучковатые дубинки, стриженные волосы и космы сзади до плеч, синие очки, фра-дьявольские шляпы и конфедератки, – боже, в каком поэтическом ореоле рисовалось все это в те времена и как заставляло биться молодые сердца, причем следует принять в соображение, что все это носилось не из одних только рациональных соображений и не ради одного желания опроститься, а демонстративно, чтобы открыто выставить свою принадлежность к сонму избранных. Я помню, с каким шиком и смаком две барышни уписывали ржавую селедку и тухлую ветчину из мелочной лавки, и я убежден, что никакие яства в родительском доме не доставляли им такого наслаждения, как этот плебейский завтрак на студенческой мансарде.
Что касается нашего кружка, то заплатили и мы дань всем этим веяниям. Так, многие наши чаепития… были посвящены рассуждениям о том, какую снедь следует считать необходимостью, какую – роскошью. Икра и сардины подверглись единодушному запрещению. Относительно селедок и яблоков голоса разделились, так как селедки входят в обычное меню обедов рабочих, а от яблоков не отказывается последняя нищенка. Виноградные вина подверглись решительному остракизму; водка же и пиво получили разрешение опять-таки потому, что для миллионов рабочего люда в этих напитках заключается единственная радость жизни. Табак же получил двойную санкцию: кроме того, что курят люди всех сословий, даже и такой ригорист, как Рахметов, и тот позволял себе выкурить сигару, да еще дорогую.
Само собой разумеется, что все это ограничилось теорией. На практике же мы ни от чего не отказывались»

Скабичевский А. М. Литературные воспоминания. М.; Л., 1928. С. 249 – 250. (Литературные памятники и мемуары).

Исследователи нередко цитировали эти воспоминания, но предпочитали приводить их в своих работах в сильно усеченном виде, что полностью искажало смысл рассуждений мемуариста.
Инициатором идеи перенести в настоящее изображенную на страницах «Что делать?» трудовую коммуну будущего стал Крамской, который к тому времени уже был женат на Софье Николаевне Прохоровой. Эта семейная пара стала ядром и центром притяжения Артели. На 17-й линии Васильевского острова в доме № 4 чета Крамских и некоторые из протестантов, участников «бунта четырнадцати», сообща сняли более чем скромно меблированную квартиру № 4: «…у всех 14 человек было два стула и один треногий стол»

Крамской – В. В. Стасову. Сиверская, 21 июля [18]86 г. // Крамской И. Н. Письма, статьи. Т. 2. С. 252.

Вместе с Крамскими в общей квартире в доме Гудкова поселилось еще пять человек: Журавлев, Вениг, Корзухин, Шустов и Григорьев. Другие артельщики жили на частных квартирах.
Квартира располагалась вдали от центра города и его аристократических улиц, но недалеко от Академии художеств и предназначалась для начинающих живописцев: в ней были не только жилые комнаты, но и три большие общие художественные мастерские, в каждой из них могли одновременно работать несколько человек. Это было немаловажное обстоятельство, ведь с самого начала было решено именно профессиональным трудом заработать средства, необходимые не только для каждодневного существования, но и для составления стартового капитала. Артельщики намеревались совместно работать и совместно отдыхать.
В это время уже вошло в обиход французское слово журфикс — прием гостей по определенным дням недели. Несмотря на нехватку мебели в квартире № 4, ее обитатели и другие члены Артели регулярно собирались по четвергам на рисовальные вечера и приглашали к себе гостей из среды петербургской интеллигенции. Во время этих «четвергов» занимались не только рисованием; артельщики систематически читали книги по вопросам эстетики и искусства, оживленно обсуждая прочитанное. «Четверги» на 17-й линии привлекли внимание художников, литераторов, творческой молодежи и, естественно, властей.
О «бунте четырнадцати» было доложено императору Александру II – высочайшее повеление последовало незамедлительно. 2 декабря 1863 года министр Императорского двора генерал-адъютант граф Владимир Федорович Адлерберг, в чьем ведении находилась Академия художеств, направил санкт-петербургскому военному генерал-губернатору князю А. А. Суворову официальное письмо:
«М[илостивый] Г[осударь]
Князь Александр Аркадьевич.
Поименованные в прилагаемом списке тринадцать учеников Импер[аторской] Академии Художеств и один скульптор, приглашенные в Собрание Академического Совета для объяснения им программ конкурса на золотые медали 1-го достоинства, по взаимному между собою соглашению отказались участвовать в конкурсе и предпринимают ныне, как в недавнем времени дошло до моего сведения, составить особое общество, под видом занятия художествами, независимо от Академии, в противодействие начальству оной. По высочайшему повелению, имею честь сообщить об этом вашей светлости для зависящего распоряжения о негласном наблюдении за действиями сих молодых людей и направлением составленного общества…
Примите, М[илостивый] Г[осударь], уверения в совершенном моем почтении и преданности.
Подписал Гр. В. Адлерберг» .

Аналогичное письмо было тогда же отправлено из канцелярии Министерства Императорского двора шефу жандармов и главноначальствующему Третьего отделения Собственной его императорского величества канцелярии князю Василию Андреевичу Долгорукову. С 13 декабря 1863 года все участники «бунта четырнадцати» находились под двойным негласным наблюдением: за Артелью художников присматривала обычная городская полиция и параллельно с ней шпионили «голубые мундиры» из Третьего отделения – так тогда называли тайную политическую полицию. Это было сделано по высочайшему повелению. Однако до выстрела Каракозова в государя оставалось еще несколько лет, и времена были «вегетарианские». Власть ограничилась надзором и не стала предпринимать никаких репрессивных мер против артельщиков.

Фотограф, художник