Путешествие в прошлое… Семейное древо

Все постарались покинуть дом, преследуемые длинной очередью брани в адрес Ивана и остальных. Хорошее на­строение было испорчено. Ребята побрели угрюмые по своим домам. Иван совсем сник, когда понял, что Марию он вряд ли отвоюет, понимая, что мать ослушаться она не посмеет. Шли в звенящей тишине.
– Ну надо же! Тетя Катя ваша… еще та штучка! И не каж­дый мужик с ней сладит», —в замешательстве произнёс Коля.
– Да… с тетей Катей шутки плохи! Она сильная! Волевая! На ней все и держится, – размышляла вслух Соня.
Пока Николай провожал невесту, беседовали о совместном будущем. На утро Соня сообщила маме, что выходит замуж, а после росписи переедет к нему жить. Вечером Николай при­шел с официальным предложением к ним домой. Христина приготовила скромный ужин из припасов на особенный день. Николай пришел с охапкой полевых цветов и, как в таком случае полагается, с бутылкой самогонки и с другом – Сер­геем Александровичем Соколовым, который был главным инженером на предприятии, где они оба работали. Вошли в дом и уважительно поприветствовали хозяйку, на что та пригласила гостей к столу.
Христина была улыбчива и приветливо сказала:
– Соня сейчас выйдет.
Девушка до сих пор, перед приемом сватов, прихорашива­лась перед зеркалом; вдруг широким жестом она раздвинула занавеску и, застенчиво улыбаясь, предстала во всей своей красе.
– Ты очаровательна, Софья Федоровна! – произнес друг и их непосредственный начальник Сергей.
– Спасибо, – смущенно ответила Соня, слегка покраснев и присаживаясь рядом с матерью напротив гостей.
Николай не заставил себя долго ждать и, встав из-за стола, произнес:
– Христина Яковлевна, позвольте мне объясниться. Я долго ухаживал за Соней, и она не сразу ответила мне взаимностью, но теперь она дала мне свое согласие, и я очень надеюсь на ваше благословление. Я ее люблю и хочу, чтобы она стала моей женой!
Христина смотрела, не моргая, и с каждой фразой глаза ее постепенно увлажнялись.
Она выслушала речь Николая и повернулась к Соне, глядя на нее со всей своей материнской нежностью и любовью.
– Ну что ж, доченька, вот и твой черед настал!.. В добрый путь! Коль судьба твоя, так я не против! – И, повернувшись к Николаю, напутствовала: – Береги ее, коль ответственность на себя такую взял!
– Ну что же это дело и обмыть не грех! – вставая из-за стола и хватаясь за бутыль, сказал друг Николая, разливая самогон по чашкам и подавая каждому поочередно. – Теперь только засвидетельствовать, и в путь-дорогу молодым!
Подняли кружки, чокнулись все дружно, и громогласно прогремел первый тост. Так, в милом семейном кругу, прошло сватовство. А на утро пара скромно расписались в местном управлении.

Добрались до реки, надо было перебираться на противоположный берег, а парома, как назло, не было. Много времени ушло на поиски лодочника. Соня отчаянно металась, как зверь в клетке, по берегу реки в поисках подмоги. Она почти кожей предчувствовала беду, когда смотрела на изможденную муками дочурку, которая уже с трудом дышала и была бледна, как мел. Наконец Николай нашел местного жителя, у которого была своя лодка, и он согласился их переправить, когда узнал о их беде. Стреми­тельно вбежали во двор местной больницы, они бросились радостно, как к святому апостолу, в надежде на помощь врача, курившему на крыльце. Соня сбивчиво пыталась рассказать о том, что произошло ночью, временами всхлипывая, путая слова, показывая на полуживое бледное личико ребенка и снова возвращаясь к кошмару пережитой ночи…
Доктор мельком взглянул на ребенка, затягиваясь при этом сигаретой, равнодушно буркнул:
– Идите к медсестре, она дежурит и посмотрит…
Соня сглотнула ком горькой обиды и, опустив голову, глядя на полумертвое личико дочки, поднялась на крыльцо.
Николай замешкал и бросил ей вслед:
– Я здесь подожду, – присел на ступеньку крыльца перед входом.
Медсестра приняла ее сразу. Развернула малышку, осмо­трела ее и поняла, что время упущено, но решила все же ввести девочке физраствор и отправила в палату. Соня во­шла в помещение на ватных от усталости ногах и от жуткой черствости медперсонала. Ниночка умирала медленно, кор­чась в очередных судорогах. Она была обессилена и почти не плакала. Мука застывала на лике ангела… Соня плакала, молилась, звала на помощь… целовала крохотные пальчики дочурки и умоляла Всевышнего не забирать ее. «Господи! Ну почему? Почему ты ее у меня забираешь? В чем я пред тобой провинилась? В чем я каяться должна? А мое дитё? За что?» – стоя на коленях перед телом малышки, вопрошала она в вечность. Невероятная беспомощность гоняла Соню по палате, выводила в длинный коридор и заставляла звать на помощь, и только эхо ее голоса возвращалось бумерангом назад. Лишь отчаянная пустота… На вопль несчастной матери прибежала соседка.
Врываясь в палату и видя страдание ребенка, спросила:
– Соня, открыта ли вьюшка?
Соня тупо глядела на нее, подумав – при чем тут печная заслонка? Женщина подбежала к печке и открыла заслонку… Соня с изумлением смотрела на дочь, в одно мгновение тельце несчастной и измучанной крохи вытянулось, она успокоилась и уже навечно уснула маленьким ангелочком. Соня смотрела то на тельце малышки, то на соседку, то на вьюшку, которая странным и необъяснимым образом избавила от долгого му­ченического страдания девочку. Соня выпала из ощущения жизни и упала в бездну безвременья… И ничего, и никого она не слышала и не видела… Соня совершенно потерялась в пространстве и времени, но вдруг, в одно мгновение очнув­шись, она собрала всю волю в кулак и, завернув малышку в одеяльце, одиноко побрела к причалу, чтобы напоследок вернуть уснувшее навечно дитя домой.

Соня тенью бродила повсюду, машинально выполняла ра­боту по дому, да и в канторе часто выпадала из действитель­ности в пространство своей гнетущей душевной боли. Горе не сплотило, а разъединило супругов. Соня тяжело переносила потерю дочери, ее спасал только малыш, которого она уже два месяца носила под сердцем. Николай же, хоть и старался помочь ей забыться, но все же, как мужчина, проще отпускал горе и глядел в будущее объективно, понимая, что мир смерти нельзя объяснить, его можно только принять.
Через полгода, после сковывающей дом печали и мучи­тельной недоговоренности между супругами, в семье по­явился долгожданный малыш. Мальчика назвали Георгием. И новый детский крик сменил уныние на хлопоты, слезы печали и радости одновременно. И наконец-то семейная жизнь вошла в новое русло, постепенно возвращая в семью радость и осмысленность жизни.
Молодые родители сразу решили, что в ясли малыша не отдадут, рисковать сыном они были не готовы, и перевезли к себе Христину, которая занималась внуком, пока родители были на работе. А через полтора года в семье снова случилось пополнение – появился сынишка Юра. Родители, сами того не ведая, назвали мальчика Юрой, что по сути и означало Георгий второй.
Чета часто вспоминала курьезный случай с рождением младшего сына. Был март, но снега было очень много. И вот супруг помчал отяжелевшую мамочку в больницу, а на пово­роте не рассчитал скорость, уронил роженицу в сугроб и не сразу заметил ее отсутствие… Соня с трудом выкарабкалась из тяжелого талого снега, как неваляшка, стараясь принять вертикальное положение, и побрела потихоньку навстречу невнимательному мужу. Она то смеялась, то плакала, по­баиваясь уже надвигающихся северных сумерек, как вдруг с радостью завидела знакомую повозку.

Жизнь проходила мирно и слажено, без особых потрясений вплоть до незабываемого 1952 года… Срок высылки Нико­лая закончился, и он мог лететь свободной птицей к теплым родным берегам, а его супруга, высланная навечно, должна была оставаться на этой замороженной земле. Страшная, никому ненужная война установила свои бездушные правила и создала для многих невыносимые условия даже после своего завершения…
В комендатуру пришло постановление об освобождении гражданина Квачадзе Н. И. Николай начал готовить бумаги на паспорт, а получив его, решил повидаться с родными. Соня не позволяла себе даже малейшего повода его отговорить или как-то повлиять на его решение. Ее врожденные чувства человеческого достоинства, такта и уважения к личности не допускали вторжения во внутренний мир другого человека.
Лишь один раз тихо сказала мужу:
– Николай, делай как считаешь нужным!
– Соня, ну ты не печалься! Я только в отпуск на пару меся­цев. Ведь столько лет дома не был, пойми меня, я ненадолго.
Супруга понимала, что это не совсем так. Многие семьи распадались, как только отцы получали свой билет на свободу, не задумываясь, бросали жен и детей и уезжали на Родину. Редко кто возвращался. Чаще гражданские и законные браки заканчивались горьким и унизительным разочарованием, а брошенная детвора росла безотцовщиной… Соня глядела отрешенно в пол, изредка кидая взгляды на подрастающих сыновей, играющих на полу возле ее ног.
– Да, конечно. Я понимаю. Конечно, поезжай... Ведь у тебя там мама и дочь, – тихо и обреченно сказала она, не глядя на него.
Николай погладил сыновей по макушкам и быстрым шагом вышел из дому.
И снова поселилось в доме тягучее сомнение, ожидание и робкая надежда. Николай, не лишённый ответственности, через пару месяцев вернулся к семье, чему Соня несказанно обрадовалась, оценив его мужской поступок, правда, как в итоге оказалось, Николаю все же надоело «тянуть лямку мученика» и он объявил о своем окончательном и беспово­ротном решении вернуться на Родину. Насовсем.

Вечером Коля вернулся подвыпивши, зашел в дом, осмо­трелся угрюмо и, не скрывая раздражения, опершись о косяк, медленно стянул сапоги, плюхнулся на рядом стоящий табурет. Глубоко выдохнув, в упор посмотрел на домашних, наблюдая за сыновьями, которые орудовали ложками, основательно подчищая тарелки. Бабушка Христина помогала младшему Юрочке, а Жорик – как старший справлялся сам.
Соня сидела у окна, подперев голову кулаком и умиленно наблюдая за детьми, время от времени она говорила:
– Ешьте, ешьте… будете большими и сильными.
Она обернулась, посмотрела на угрюмого мужа и сразу по­думала: «Все уже решено окончательно. Даже на работе Сергея Александровича известил. Ну что же – так тому и быть…»
Она встала, рутинно подошла к печке, наложила супругу ужин в тарелку, поставила на стол, еще раз обернулась на него и тихо произнесла:
– Садись, поешь.
Николай занял свое место, молча ел, наблюдая за сыновьями, иногда подмигивая им и улыбаясь. Внимание отца и съеденная еда придали больше сил ребячьему озорству, лепету и смеха. Христина переглянулась с дочкой, быстро докормила детей и, пообещав им сказку на ночь, проскользнула за занавеску, которая делила одну комнату на две. Супруги остались один на один. Никто не решался прервать молчание. Соня убрала за ребятами со стола, а когда посуда была прибрана, села напротив не в силах поднять на него глаз.
Он вздохнул, видимо, тоже не решаясь начать разговор, и вдруг нервно бросил ложку в тарелку и решительно произнес:
– Я устал здесь. Постоянная грязь, слякоть, хочется тепла… Я решил ехать домой. И хочу, чтобы ты мне с собой сына Георгия отдала, мы погостим и обязательно как-нибудь к вам приедем, хотя, скорее всего, и для тебя скоро выйдет послабле­ние. Сталин умер, поговаривают – амнистия спецпереселенцам будет. Так что, я уверен, тебя тоже скоро отпустят. Мы вас ждать дома будем. Подумай, ведь с одним вам и полегче будет.
– А почему только один? – перебила его жена. – Почему Жорик? А как же младший? Почему не оба? – пристально глядя на него, спросила Соня.
– Мне работать надо, семью содержать, а мать моя с тремя не справится. Ты забыла – что у меня старшая дочь есть? – грозно глянув на супругу, раздраженно бросил Николай.
– Хорошо, договорились. Но учти, если ты не привезешь сына назад, то я приеду и заберу его сама! – твердо и одно­значно произнесла женщина, выхватывая опустевшую тарелку из-под его носа.
Николай ухмыльнулся, понимая, что выиграл, и довольный отправился в кровать.
Конечно, Сонина ночь прошла без сна, она путалась в паутине своих мыслей, от безысходности своих жизненных ограничений. Порой ей казалось – еще немного, и она совсем потеряет рассудок. Она вслушивалась в любой шорох, дет­ское сопение и бормотание, монотонный храп мужа, от нее не ускользал ни один из ночных звуков. Мысли загоняли ее нескончаемыми вопросами и непонятными ответами в лип­кий вязкий страх.