Путешествие в прошлое… Семейное древо

На утро пришел пожилой врач и осмотрел Соню.
– Надо в больницу. Ярко выраженный ревматизм суставов. Я думаю… хммм, – нахмурился он и приказал: – Носилки!
Девочку поместили в местную больницу, пролечили не­сколько месяцев, но, как оказалось, все безрезультатно.
Соня настолько страдала от одиночества и от тоски по маме, что при очередном посещении врача разрыдалась:
– Пожалуйста, отпустите меня к маме, я вас очень прошу. Ведь лечение совсем не помогает, я уже почти три месяца здесь. Так хоть с ней буду. Мне, наверное, не судьба на своих ногах теперь ходить, я же не смогу у вас здесь вечно лежать?! Пожалуйста!
Доктор выслушал и сказал озабочено, но ласково:
– Я тебя понимаю. Хорошо, Соня, мама придет, я с ней поговорю.
У девочки поселилась надежда на возвращение вернуться к маме, пусть хоть в этот страшный, мрачный барак, но глав­ное – быть ней вместе опять.
На следующий день Соню выписали с формулировкой: «Эффективное лечение результата не дало, острая форма ревматического полиартрита по причине психосоматического расстройства».
Мама пришла ее забирать с санками, медсестры помогли вывести девочку на улицу и усадить в санки обессиленное дитя, они долго махали вслед удаляющимся санкам, женщине с девочкой, желая им с улыбкой всего хорошего!
– Ну надо же… совсем ничего не изменилось. Бедное дитя, ведь всю жизнь маяться придется, – сказала пожилая женщина и повернулась в сторону больницы.
А молодая подхватила печальную тему:
– А матери-то какого на страдание родного дитя смотреть? – и направились, тяжело и горестно вздыхая, ко входу, к обшар­панной, перекошенной двери; еще мгновение… и невеликое здание проглотило их целиком.

Ранним зимним утром…

Хруст веток под ногами предательски выдавал стремительно бегущую женщину в раскрытом нараспашку ватнике и в ват­ных, разодранных от частого падения, штанах, в странной обуви, смастеренной из оторванных рукавов чьей-то фуфайки. Голос преследователя за спиной заставлял кровь стынуть в жилах, а звук передернутого затвора вызывал желание бе­жать еще быстрее. Слова будто выстреливали ей вдогонку: «Стой!» И в это время Шарлотта спасительно зацепилась за корягу и упала. Пуля пролетела над ней и врезалась в резную кору впереди стоящего дерева.
– Ну что? Отбегалась?!.. Вставай! Давай, двигай обратно в барак! – И передернув еще раз затвор, он прицелился в упор в голову женщине.
Шарлотта, нырнувшая при падении в талый тяжелый снег, утерла лицо, инстинктивно отползала назад, пока не уперлась спиной в ствол дерева, которое приняло на себя ее пулю. Она медленно, поскальзываясь, постепенно поднялась, провали­ваясь руками по локоть в снежной трясине, чтобы хоть как-то помочь себе принять вертикальное положение.
Конвойный стоял напротив беглянки и ехидно улыбался:
– Хватит барахтаться, не кутенок. Давай шустрей, на раз­ворот, в барак!
Шарлотта с трудом распрямилась и, упершись в пресле­дователя холодным взглядом, твердо ответила:
– Не пойду! Я все равно сбегу! Стреляй!
– Дура. Я ведь не шучу, – он направил на нее дуло винтовки и выстрелил.
Выстрел прошил воздух около левого уха, над плечом, не задев ее; лишь оглушительный свист заставил беглянку ин­стинктивно сжать ладонями уши и зажмуриться… Конвоир не ожидал, что промахнется, но, насладившись испугом женщины, еще раз нагло ухмыльнулся.
Шарлотта подняла голову и гордо, с достоинством и вы­зовом спросила:
– Что? Решил поиграть в жертву и охотника? Нет! Я не по­бегу! Неужели тебе не понятно, я свою единственную дочь потерять боюсь, а не тебя! Все! Отбоялась я вас! Сам на себя грех берешь, сам и думай! – твердо глядя преследователю в глаза, жестко выпалила она.
Он посмотрел на нее растерянно, казалось, даже задумался, как будто в нем оттаяло что-то человеческое; помолчав, он опустил оружие и выдохнул.
– Иди! Только не попадись никому, а то потом тебе пощады не будет… Сама понимаешь.
Шарлотта не поверила своим ушам, не двинулась с места, ей казалось, что это подвох, блеф.
Конвойный молча развернулся и направился, не оборачи­ваясь, в сторону вверенных ему бараков…
Шарлотта долго смотрела на удаляющийся силуэт, не в си­лах осознать происходящее, а потом с наслаждением втянула в себя воздух, подняла глаза на тесные кроны северного леса, через которые пробивался мигающий, слабый весенний лучик солнца, даря ей слабую, но такую необходимую надежду на свободу. И она вдруг облегченно расплакалась, как ребенок. Немного погодя, успокоившись, прибавила шаг и направилась в сторону поселения – туда, за что болело ее сердце, туда, где ее ненаглядное дитя.

Бескрайная снежная тайга в сочетании с пятидесятиградус­ным морозом не щадила ни слабых, ни сильных, ни старых, ни малых. Люди часто пропадали или замерзали в жестоких условиях морозного климата.
– Кристина! Беги скорей, там твоего мужа Петра и сына Егора привезли окоченевшими. Видать, долго не могли стог найти под снежными заносами… Представляешь, лошадь назад пришла, а их нет… Поехали искать и нашли. Егор к дереву прислонился, так и замерз. А отец рядом лежал… у полуразрытого стога. Замерзший… – тараторила соседка, пока Кристина, тяжело охнув, лихорадочно накидывала на себя фуфайку и платок; что было сил, помчалась она на улицу.
– Господи! Как замерзли? Где они? – спрашивала уже на бегу и не слышала ответа.
Мороз тут же ее обжег, ветер резким порывом ударил в блед­ное и потерянное лицо. Она увидела, как с подводы сгружают на сеновал два трупа. Женщина перекрестилась, на ватных ногах, с дрожащими коленками шла она по направлению к сеновалу. Подойдя ближе, Христина расплакалась.
Комендант Хлыстов преградил ей путь:
– Не положено. Завтра схоронишь. Сегодня поздно. Иди в барак.
Кристина стояла как вкопанная и окаменело глядела на близких, сзади к ней подошла дочь Катя и обняла ее, какое-то время они молча наблюдали, как их дорогих родных, сына и брата, отца и мужа, складывают в конюшне на сеновал – точно прокаженных или…смертельно заразных…
Женщины тихо плакали. Катя развернула мать и повела к своему убогому жилищу. На утро Кристине разрешили проститься, постоять пару минут и поцеловать обледенелые, покрытые инеем, застывшие лица…после чего безжалостно отправили на работы в беспощадный и невозмутимый лес.

– Соня, давай пойдем потихоньку, надо двигаться, если хочешь на уроки успеть. Ведь до Нившеры еще добраться надо, – увидев искаженное страданием лицо дочери, мать постаралась отвлечь ее от страшной картины. Ей хотелось как можно быстрее покинуть это мрачное помещение, про­питанное смертью, болью, слезами и кровью. В полутемном школьном коридоре Соня ощутила почти забытый запах книг и учебников, вернувший ее почти в нор­мальное, радостное состояние ученицы. Полгода с начала войны уже девочка не посещала школу и сейчас, войдя в новое учебное заведение, Соня сияла от счастья.
– Мамочка! Как я рада снова вернуться в школьные стены! – с трудом передвигаясь, но все же окрыленная таким приятным обстоятельством, восторженно произнесла Соня.
– Ты только осторожно старайся сидеть и, вставая, держись за парту. Без меня лишний раз не двигайся. Дождись меня, хорошо?!
– Хорошо! – Сияющая она вошла в класс, помахав напо­следок выходящей матери.
Класс был небольшой, дети в основном – местные, дере­венские. Ребята встретили ее холодно, с недоверием.

…

Вечером Христина решила сама попробовать поставить ре­бенка на ноги. С утра, пока Соня была в школе, сходила в лес и нарубила хвойных веток, позаимствовала у сердобольных людей из соседнего барака деревянную бочку, сохранившуюся со старых времен. Нагрела воды, распарила хвойные ветки и усадила туда дочь, добавляя в воду раскаленные камни, таким образом прогревая ее. Так повторяла она несколько раз в неделю. Соне полегчало, от суставов отлегло. Она начала ходить самостоятельно, но мучительные судороги в ногах не отступали, а только усиливались.
Однажды Соня возвращалась из школы, и по дороге случи­лись страшные судороги. Девочка от боли рухнула в сугроб и еле-еле доползла до барака, благо случилось это почти у входа.

ГЛАВА 21
Лесоповал

…

Каждый день был похож на предыдущий и ничем не от­личался от завтрашнего. Так проходила день за днем суровая, жесткая, нескончаемая зима спецпереселенцев.
Утро обжигало сухим пятидесятиградусным морозом. Трехкилометровой строкой тянулись уже с утра уставшие трудовые рабы, истощенные голодом, болезнями и невы­носимыми условиями жизни. Люди ослабевали, двигались в полуобморочном состоянии, шатаясь, просто падали по пути шествия в сугроб, как клавиши фортепьяно выпадают из строя, не издавая звука.
Христина слабеющим шагом подошла к упавшей перед ней женщине, а перевернув ее на спину, узнала Лизу Шатц.
– Господи, Лиза, вставай! Пожалуйста, ты же замерз­нешь! – тормошила она, пыталась вновь и вновь ее поднять, но тщетно… У Христины защемило сердце от холодка смерти, пробежавшего по спине.
Подошедший смотритель, равнодушно взглянув на тело, досадно произнес:
– Еще одна окочурилась… да что ж такое! Скоро такими темпами работать некому будет. Грузите ее на подводу. На­деюсь, еще одна в яму войдет. Морозы-то лютые, новую яму раньше весны не выкопать, – раздосадовано посетовал он, обращаясь к своему напарнику.
Христина стояла и слушала их диалог, не удивляясь спо­койной и привычной черствости двух людей, которые своего мракобесия не замечали. Она вернулась в барак в крайне подавленном состоянии. Лиза не выходила у нее из головы, и мысли о ней постоянно крутились: «Ведь сын еще ма­ленький, какова судьба уготована несчастному мальчонке? В лучшем случае – детдом. Сестренка-то в трудармии, ей брата не оставят».
Вдруг в ее размышления ворвался крик подошедшей со­седки:
– Христина! Иди, там твою Соню привезли. Мы ее в лесу, в снегу лежащей обнаружили. Вероятно, судороги!..
Христина бросилась на улицу. Соня с трудом двигалась в сторону барака, а увидев маму, расплакалась. Щеки и нос у девочки были отморожены, страдание читалось на ее блед­ном, заледенелом лице. Надломленным, сиплым голосом девочка жалобно произнесла:
– Мама, слава Богу! Я ж думала, что Вас больше никогда не увижу… Так и замерзну в этом проклятом лесу!
– Господи, Сонечка, девочка моя… Что произошло?
Напуганная мать бросилась к дочери, крепко ухватив ее за талию и придерживая на своем плече ее ледяную, окаменелую руку, помогала ей двигаться дальше, взбираться на ступеньку.
– Утром мы вместе с десятницей Есевой пошли в лес. У меня опять случился приступ судорог обеих ног, я упала. Мама, мне было так больно, одиноко и страшно! Я так боялась, что на меня нападут голодные, злющие собаки, но я молилась. Все время молилась! И пыталась всегда массировать свои ноги. А она… она на меня так безразлично, холодно посмотрела, развернулась и ушла. Так одну и оставила. Так я в этом сугробе и пролежала до вечера. Слава Богу, что меня на обратном пути заметили и на подводу положили, привезли. Сама-то бы я не смогла.
Христина поблагодарила тех, кто помог дочери. К сожа­лению, примеров человеческого отношения становилось все меньше и меньше. Каждый цеплялся за свою жизнь.
Они доковыляли до своих мест. Соня расположилась у бур­жуйки, чтобы согреться, постепенно приходила в себя, и лицо ее приобретало живой цвет.
Христина долго сидела, в оцепенении глядя отрешенно в одну точку, пытаясь разобраться в клубке своих путающихся мыслей. Идеи, одна безумнее другой, прокручивались в ее голове: комбинации разных вариантов событий блуждали грустной тенью в ее глазах, показываясь на доли секунды на поверхности разумного взгляда и исчезая вновь в глубине сознания…
«Бежать… и снова бежать… Не жизнь, а мучения! Сплошная пытка! Лучше уж разбиться о бетонную стену. Все же надо рискнуть!» – Интуитивно она чувствовала, что нужно исполь­зовать момент, чтобы спасти жизнь дочери. – «Я-то сама уже не работник, все время эти косые взгляды начальника. А уж про Соню и говорить не хочется. Бежать! Все же бежать!»
За зиму голод и болезни унесли огромное количество людей, в том числе и детей, но некоторым «счастливчикам», несмо­тря на ежедневные мытарства, удалось дожить до первого тепла на чужбине. Ежедневные смерти стали почти рутиной, все настолько привыкли к боли и горю, что почти душевно заледенели. Страшный мор слегка ослабился, и с приходом теплых температур под талым снегом оживало и прорастало все то, что могла им предложить природа.