На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!
– Куда ее? Она ж еле ковыляет? – вопросительно глядя на капитана Засохина, промолвил начальник лесоучастка Борис Хлыстов, под начало которого привезли молодежь, указывая на еле стоящую на ногах Соню. – В больницу ее определите, пусть скажут, что с ней… А там посмотрим, – неопределенно буркнул капитан.
Всех расселяли по мрачным баракам. В одно из таких помещений нерешительно протиснулась Соня, постоянно поддерживаемая Христиной. С печальным ужасом обвели глазами то, что теперь будет называться «домом». Полуразвалившийся длинный, сумрачный барак, крыша которого была крыта ветками и сеном, производил удручающее впечатление. Грязный, мрачный коридор тянулся в невидимую даль, в обе стороны от него располагались семь дверей, за которыми были комнаты, в них существовали по десять человек. Эти мрачные и сырые комнаты были оборудованы трёхэтажными голыми нарами, где не было ни подушек, ни одеял и даже вообще минимальных человеческих условий. Окон в помещении тоже не было, зато щедро было оставлено щелей, которые пропускали внутрь не только неяркий дневной свет, но и зимний холод. Какой-то пожилой мужчина пытался законопатить щели мхом. А потом Соня натолкнулась взглядом на то, что стало самым ужасным на этот момент открытием и первым страшным отторжением от всего того, что прежде было очень важным и значимым. Это случилось, когда девочка увидела маленьких детишек-рахитов с большими, раздутыми животиками и вечно голодными, печальными глазами, с трудом улыбающихся или, скорее, разучившихся это делать. Дети совсем не плакали и почти не двигались, и не играли, они были похожи на дряхлых стариков, уменьшенных до размеров детей, но их глаза выражали какую-то не по годам жизненную мудрость и житейскую скорбь, а ведь самым старшим было от семи до двенадцати лет. Игры и забавы были не для них просто потому, что на это не хватало физических сил.
Спецпоселок Одъю (татарский) Сторожевского района был образован в июне 1930 года, На 01.06.1933 г. в нем жили 87 семей ( 285 чел., в т.ч. 87 женщин, 84 мужчин и 118 детей). Находился в ведении Сторожевского леспромхоза государственного треста «Комилес». С момента организации поселок потерял 25 семей – умершими, бежавшими, репрессированными повторно и т.д. Поселок был небольшим – всего 11 бараков, индивидуальной застройки еще не было. [9] Он был закрыт по документам в 1935 году. Но в действительности он продолжал существовать, и там жили люди, прибывшие в Нившеру немцы застали татар, живущих в Одью ещё с 1930 года. Необходимо отметить, что проживающие в Одью не состояли даже на учете спецпоселения в НКВД. Их взяли на учет только в 1945- 1948 годах. То есть с 1941 по 1948 годы их вроде и не было... Просматривая списки осужденных немцев опубликованных в первом и втором томах мартиролога «Покаяния», проживавших в Одью, видим, что в графе «место проживания» указывается село Нившера или вообще Сторожевский район. Ни одного упоминания Одью нет. Администрации Сторожевского леспромхоза, начальству, видимо выгодно было иметь рабочий поселок, на который план лесозаготовок не распространялся. Власти тайну существования закрытого в 1935 году спецпоселка Одью скрывали даже от судебных инстанций. [10] Проживавшие в нем люди были на положении рабов. Вот, что удалось узнать о правовом положении спецпоселенцев. Спецпереселенцы обладали официально определенными правами и обязанностями. Но в реальной жизни эти права часто не соблюдались, и потому много значило общение непосредственно между спецпереселенцами и людьми вышестоящими, а также с местным населением. Статус спецпереселенцев определялся следующим образом: “спецпереселенцы не являются свободными гражданами СССР, а являются гражданами СССР без права выезда с мест их поселения, наблюдение за которыми возложено на органы НКВД (МВД). Спецпереселенцы отличались от заключенных лагерей тем, что им не выносились приговоры по какой-либо статье уголовного кодекса. Их отнесли к определенным категориям населения, в административном порядке приговоренным – руководящими органами или местными органами власти – к выселению с мест постоянного проживания в отдаленные районы страны как “неблагонадежный элемент”. Переселенцы состояли на учете отдела спецпоселений ОГПУ–НКВД–МВД. Правовое положение спецпереселенцев оговаривается в Постановлении СНК СССР от 8 января 1945 года, в котором, в частности, было определено: 1. Спецперселенцы пользуются всеми правами за исключением ограничений, предусмотренных данным постановлением. 2. Все трудоспособные спецпереселенцы обязаны заниматься общественно полезным трудом. 3. Спецпереселенцы не имеют права без разрешения коменданта спецкомендатуры НКВД отлучаться за пределы района расселения, обслуживаемого данной спецкомендатурой. Самовольная отлучка за пределы расселения обслуживаемой спецкомендатуры рассматривается как побег и влечет за собой ответственность в уголовном порядке. 4. Спецпереселенцы или члены их семей, или лица, их заменяющие, обязаны в трехдневный срок сообщать в спецкомендатуру НКВД о всех изменениях, происходящих в составе семьи. 5. Спецпереселенцы обязаны строго соблюдать установленный для них режим и общественный порядок в местах расселения и подчиняться всем распоряжениям спецкомендатур. Жизнь в закрытом спецпоселке Одью. Г.Р.Унгефуг, А.А.Смилингис
Позже Соня опишет в своих дневниках это столкновение с происходящим ужасом: …Помню, по ходу движения по бараку увидела женщину, босую, всю в лохмотьях, которая раздавала детям по небольшой вареной картофелине приговаривая: «Ребята, вот по картошке вам», – раскладывая каждому в миску. На какое-то мгновение взгляды детей приобрели живой, радостный блеск. Они тщательно и аккуратно снимали всю кожуру картошки, наклеивали ее на ободок мисок и ели медленно, смакуя, как самое вкусное, сладкое и великое удовольствие, растягивали этот редкий и почти забытый процесс, а потом все собрались вокруг печки-буржуйки и осторожно наклеивали собранные кожурки на горячую металлическую поверхность. Кожура мгновенно подрумянивалась и отскакивала, разваливаясь на мелкие крошки, рассыпаясь по грязному полу. Дети, облизывая пальцы, тщательно собирали, поднимая микроскопические крошки почти мокрыми, слюнявыми ладошками, подчищали грязный, вонючий пол. Слезы самопроизвольно брызнули из глаз. Я еле сдержалась, чтобы не закричать от той увиденной несправедливости. Я слышала, как мама ужаснулась и запричитала: «Господи! А что они с малышами сделали? Маленькие и беззащитные… Грех-то какой страшный! Кара падет на их головы!» Так, спотыкаясь и цепляясь за местные нары, утомленные – они рухнули, проваливаясь в чуткий, нервный, неизменяющий сон… …Тени, призраки, бесформенный ужас, удушливый, мрачный, плотный горизонт пыли, завеса которой постепенно расступилась; обезображенные и немые чудовища выходили на лобное место, а вокруг на высоких стенах сидели светлые люди в белоснежных одеяниях. Внизу стояли люди и много, очень много сказочно-красивых и миловидных детей – с укоризной, безмолвно, страдальчески глядящие на обреченных, богом забытых и на веки проклятых призраков... Глазницы были черны ,и порою пустые, из них тонким водопадом лились кровавые слезы, потом превращавшиеся в реки, которые пополняли беспрерывно высокие прозрачные стены эшафота, отчего призраки начинали захлебываться и тонуть. Выныривая, чтоб глотнуть хоть немного воздуха, они задыхались… И снова выныривая, они барахтались вновь и вновь… и вопреки стараниям в свое спасение захлёбывались в собственной черной крови и шли обреченно ко дну. Белоснежные ангельские лица кружились над жестокой расправой, наблюдая сверху и спуская их одновременно по щелчку в канализационный сток заблудившихся душ, публичной казни… …Соня вскрикнула, звонкий щелчок раздавался эхом в ушах, присев на своем деревянном настиле, она поняла, что вернулась в действительность и, оглядевшись, различила прежние ангельские лица, но не в белом, а в грязном, чумазом рванье, которые обернулись коварной суровой реальностью – со страдальческим взглядом сну вопреки, потом она вся обмякла и ушла опять в длинный спокойный сон…
На утро пришел пожилой врач и осмотрел Соню. – Надо в больницу. Ярко выраженный ревматизм суставов. Я думаю… хммм, – нахмурился он и приказал: – Носилки! Девочку поместили в местную больницу, пролечили несколько месяцев, но, как оказалось, все безрезультатно. Соня настолько страдала от одиночества и от тоски по маме, что при очередном посещении врача разрыдалась: – Пожалуйста, отпустите меня к маме, я вас очень прошу. Ведь лечение совсем не помогает, я уже почти три месяца здесь. Так хоть с ней буду. Мне, наверное, не судьба на своих ногах теперь ходить, я же не смогу у вас здесь вечно лежать?! Пожалуйста! Доктор выслушал и сказал озабочено, но ласково: – Я тебя понимаю. Хорошо, Соня, мама придет, я с ней поговорю. У девочки поселилась надежда на возвращение вернуться к маме, пусть хоть в этот страшный, мрачный барак, но главное – быть ней вместе опять. На следующий день Соню выписали с формулировкой: «Эффективное лечение результата не дало, острая форма ревматического полиартрита по причине психосоматического расстройства». Мама пришла ее забирать с санками, медсестры помогли вывести девочку на улицу и усадить в санки обессиленное дитя, они долго махали вслед удаляющимся санкам, женщине с девочкой, желая им с улыбкой всего хорошего! – Ну надо же… совсем ничего не изменилось. Бедное дитя, ведь всю жизнь маяться придется, – сказала пожилая женщина и повернулась в сторону больницы. А молодая подхватила печальную тему: – А матери-то какого на страдание родного дитя смотреть? – и направились, тяжело и горестно вздыхая, ко входу, к обшарпанной, перекошенной двери; еще мгновение… и невеликое здание проглотило их целиком.
Первые минуты после выхода из больницы показались Соне невероятным счастьем: она с наслаждением жадно вдыхала свежий, чистый, морозный воздух, девочка радостно прислушивалась к хрусту поблескивающего снега, и он приятно ласкал ей слух, она щурилась, глядя на снежное покрывало, искрящееся под лучами утреннего скупого северного солнца, и все это пело в ее душе восторгом! В эти мгновения она уже не помнила всю прошлую больничную атмосферу, с запахами лекарств и уколов, криков и боли, с нескончаемой и томительной тоской по маме, постоянные ворчания медперсонала и больных, обшарпанные, корявые стены унылой палаты. Три месяца внутреннего одиночества – без книг и без подруг, с единственным развлечением – смотреть в замерзшее окно и дорисовывать в собственной голове с помощью фантазии то, что могло бы там – во вне происходить и будоражить. А еще, конечно, мимолетные и очень короткие приходы мамы. Соня погрузила руку в сугроб, набрала пригоршню снега и, поднеся к лицу, долго смотрела на белоснежные, искрящиеся снежинки, а потом стала медленно сдувать их со своей холодной, покрасневшей ладони, и они кружились и вертелись, опускаясь под полозья санок. Уставившись в спину матери, которая с усилием тянула за собой нелегкую поклажу, по-взрослому посочувствовала ей и благодарно улыбнулась. – Мама, Вам ведь тяжело!.. – отталкиваясь руками и зарываясь по локти в снег, она постаралась подтолкнуть сани вперед. Мать оглянулась, почувствовав толчки помощи, благодарно улыбнулась и подбодрила дочь, да и саму себя вслух: – Ничего, скоро доберемся. Придется нам и в школу на санках добираться, только не знаю – позволят ли… – тяжело вздохнула Христина. В своем счастливом состоянии Соня, почти забывшая об ужасах в бараках, вдруг взглядом натолкнулась на скрюченную фигуру мужчины, стоявшего на коленях возле ветхой мрачной постройки, на специально сделанной деревянной площадке… – Мамочка! Что с ним? И почему этот человек здесь один стоит? – Доча, не смотри, пожалуйста, не надо, – подъехав вплотную ко входу и помогая дочери встать, она постаралась отвернуть ее от ужасающей картины. Соня обернулась на деревянный помост и вскрикнула: – Господи! Мама! Он умер?! Почему его не пустили в барак? Мать, поднимая и поддерживая дочь, грустно бросила полный сочувствия взгляд на примерзший, неубранный труп и тихо сказала: – Это наказание тем, кто не выполнил норму. Хлыстов сказал – будет не только пайку урезать, но и в барак на ночь не пускать. Соня уставилась на обледеневшее лицо-маску мужчины и расплакалась, поспешно вытирая слезы. В это время из открытой двери вышли двое смотрителей и направились к скрюченной фигуре, разговаривая на ходу, совсем не замечая входящих: – Он примерз, придется ломом поддалбливать. Девочка поспешно отвернулась, хлюпая носом, и направилась с мамой в барак, не желая ничего слышать и видеть из происходящего. Зайдя в темное, промозглое помещение, девочка опять сникла. Недалеко от своих лежаков, она приметила Федора Эдгарда, знакомого по Александровке подростка, который стругал ножом из дерева деревянные башмачки. Глядя на драную, изношенную обувь парня, Соня подумала: «Себе». Многие дети сидели и ели принесенный взрослыми жиденький суп из репы да капусты, вылизывая тарелки до последней капли. Девочка мысленно произнесла: «А я почти про все это забыла…» Доковыляв до места, она плюхнулась на деревянный голый и жесткий настил.
Хруст веток под ногами предательски выдавал стремительно бегущую женщину в раскрытом нараспашку ватнике и в ватных, разодранных от частого падения, штанах, в странной обуви, смастеренной из оторванных рукавов чьей-то фуфайки. Голос преследователя за спиной заставлял кровь стынуть в жилах, а звук передернутого затвора вызывал желание бежать еще быстрее. Слова будто выстреливали ей вдогонку: «Стой!» И в это время Шарлотта спасительно зацепилась за корягу и упала. Пуля пролетела над ней и врезалась в резную кору впереди стоящего дерева. – Ну что? Отбегалась?!.. Вставай! Давай, двигай обратно в барак! – И передернув еще раз затвор, он прицелился в упор в голову женщине. Шарлотта, нырнувшая при падении в талый тяжелый снег, утерла лицо, инстинктивно отползала назад, пока не уперлась спиной в ствол дерева, которое приняло на себя ее пулю. Она медленно, поскальзываясь, постепенно поднялась, проваливаясь руками по локоть в снежной трясине, чтобы хоть как-то помочь себе принять вертикальное положение. Конвойный стоял напротив беглянки и ехидно улыбался: – Хватит барахтаться, не кутенок. Давай шустрей, на разворот, в барак! Шарлотта с трудом распрямилась и, упершись в преследователя холодным взглядом, твердо ответила: – Не пойду! Я все равно сбегу! Стреляй! – Дура. Я ведь не шучу, – он направил на нее дуло винтовки и выстрелил. Выстрел прошил воздух около левого уха, над плечом, не задев ее; лишь оглушительный свист заставил беглянку инстинктивно сжать ладонями уши и зажмуриться… Конвоир не ожидал, что промахнется, но, насладившись испугом женщины, еще раз нагло ухмыльнулся. Шарлотта подняла голову и гордо, с достоинством и вызовом спросила: – Что? Решил поиграть в жертву и охотника? Нет! Я не побегу! Неужели тебе не понятно, я свою единственную дочь потерять боюсь, а не тебя! Все! Отбоялась я вас! Сам на себя грех берешь, сам и думай! – твердо глядя преследователю в глаза, жестко выпалила она. Он посмотрел на нее растерянно, казалось, даже задумался, как будто в нем оттаяло что-то человеческое; помолчав, он опустил оружие и выдохнул. – Иди! Только не попадись никому, а то потом тебе пощады не будет… Сама понимаешь. Шарлотта не поверила своим ушам, не двинулась с места, ей казалось, что это подвох, блеф. Конвойный молча развернулся и направился, не оборачиваясь, в сторону вверенных ему бараков… Шарлотта долго смотрела на удаляющийся силуэт, не в силах осознать происходящее, а потом с наслаждением втянула в себя воздух, подняла глаза на тесные кроны северного леса, через которые пробивался мигающий, слабый весенний лучик солнца, даря ей слабую, но такую необходимую надежду на свободу. И она вдруг облегченно расплакалась, как ребенок. Немного погодя, успокоившись, прибавила шаг и направилась в сторону поселения – туда, за что болело ее сердце, туда, где ее ненаглядное дитя.
Валечка сидела на нижнем ярусе койки и играла с полугодовалым двоюродным братишкой Петей, которому мастерила из веток и хвои фигурки человечков. Петя внимательно за ней наблюдал. – Доченька! – крикнула вбежавшая мать. Валюша вздрогнула от неожиданности и бросилась к ней навстречу. – Мамочка! Забравшись на руки и крепко обвив тоненькими ручонками ее шею, поцеловала. Шарлотта сразу обратила внимание на пятна и волдыри на коже ребенка – расчесанные и воспалённые. Она опустила дочку на пол и стала разглядывать ее личико и ручки: – Покажи мне, Валюша, ножки и тельце. Сзади подошла Катя Плетцер, принесшая к стояку воды. Она очень удивилась при виде снохи. – Ты что – с трудармии сбежала? Неужели это возможно? Шарлотта оглянулась и, обняв ее, рассказала, что с ней приключилось. – Ты знаешь, у нас бригадир неплохой человек, узнал от кого-то, тоже не знаю – от кого, и сказал, что Валечка чесоткой болеет и сам предложил бежать; дал с собой банку соли, говорит, супружница его так сына их выходила, солевыми ваннами. При этом она вытащила из кармана жестяную банку, замотанную в мешковину и перемотанную бечёвкой. Посадив Валю на койку, она сняла чулок с левой ножки и внимательно осмотрела пораженную кожу, на правой ножке рана сочилась и коростой прилипла к материалу, мать резко дернула, от чего девочка закричала и заплакала. – Мама, мне больно! Шарлотта оторопела, когда увидела гниющую открытую язвочку. Девочка в слезах дула на болячку и, не унимаясь, плакала. Маленький Петя, сидевший рядом, испугался и тоже заплакал. Матери стали успокаивать своих детей, гладя по волосам и целуя их в макушки. – Доченька, будем лечиться. Мы тебя будем купать. И соль всю заразу вытянет. Станет твоя кожа здоровой и красивой. Не плачь, мы обязательно эту заразу победим, – и, повернув голову к Кате, спросила: – у вас хоть есть где корыто или ушат какой? Будем купаться, и обязательно все пройдет! – последнее она сказала плачущей дочке. Катя направилась к стояку, около которого стояло корыто с дровами, она вытряхнула поленья на пол и сказала: – Думаю, подойдет. И начались бесконечные вечерние мучительные процедуры купанием. Вопли беспомощного ребенка, раны которого разъедались солью, шёпот матери, пытающейся смягчить боль дочке, сочувствующие охи и вздохи – кто это видел, и слова молитвы, летевшие сквозь щели дырявого барака к небесам. Две женщины держали с силой ребенка, который, тщетно барахтаясь, пытался вылезти из корыта. Кожу страшно разъедало и щипало. Рядом сердобольная бабушка Кристина безостановочно молилась, успокаивала измученное, бьющееся в истерике дитя. С каждым разом девочку было все труднее уговорить на эту неприятную процедуру, но в итоге подарившую ей жизнь и спасшую от гноения плоть.
Бескрайная снежная тайга в сочетании с пятидесятиградусным морозом не щадила ни слабых, ни сильных, ни старых, ни малых. Люди часто пропадали или замерзали в жестоких условиях морозного климата. – Кристина! Беги скорей, там твоего мужа Петра и сына Егора привезли окоченевшими. Видать, долго не могли стог найти под снежными заносами… Представляешь, лошадь назад пришла, а их нет… Поехали искать и нашли. Егор к дереву прислонился, так и замерз. А отец рядом лежал… у полуразрытого стога. Замерзший… – тараторила соседка, пока Кристина, тяжело охнув, лихорадочно накидывала на себя фуфайку и платок; что было сил, помчалась она на улицу. – Господи! Как замерзли? Где они? – спрашивала уже на бегу и не слышала ответа. Мороз тут же ее обжег, ветер резким порывом ударил в бледное и потерянное лицо. Она увидела, как с подводы сгружают на сеновал два трупа. Женщина перекрестилась, на ватных ногах, с дрожащими коленками шла она по направлению к сеновалу. Подойдя ближе, Христина расплакалась. Комендант Хлыстов преградил ей путь: – Не положено. Завтра схоронишь. Сегодня поздно. Иди в барак. Кристина стояла как вкопанная и окаменело глядела на близких, сзади к ней подошла дочь Катя и обняла ее, какое-то время они молча наблюдали, как их дорогих родных, сына и брата, отца и мужа, складывают в конюшне на сеновал – точно прокаженных или…смертельно заразных… Женщины тихо плакали. Катя развернула мать и повела к своему убогому жилищу. На утро Кристине разрешили проститься, постоять пару минут и поцеловать обледенелые, покрытые инеем, застывшие лица…после чего безжалостно отправили на работы в беспощадный и невозмутимый лес.
«Ура!» Соня проснулась в хорошем расположении духа и, глядя на единственный прорезавшийся луч света, ловя его пальцами из щели плохо сколоченной двери, радовалась мысли о том, что вновь пойдет в школу. – Мама, а который теперь час? Я в школу не опоздаю? Христина, осторожно спускавшаяся с верхних нар, с улыбкой ответила: – Давай я помогу тебе, – усадив ее поудобнее, добавила: – сначала стоит немного перекусить. – Она вытащила из-под подушки кусочки припрятанного хлеба и подала дочери. – Я вчера ходила на толкучку и выменяла на нашу фарфоровую посуду, сахарницу и две чашечки. Вот – немного хлеба с салом дали. Ешь. Я пойду воды принесу, – набрав кружки с водой из стоявших у стояка бидонов, она двинулась в сторону дочери: – Я вчера Шарлотту Плетцер встретила там, на толкучке, с малышкой Валюшей. Они какие-то вещи свои последние выменивали. Бледные, потерянные ходили, бродили в поисках обмена… Обрадовались, что меня встретили. Я с ними-то за компанию полдня и провела, пока не обменяла всё до последней ложки. Бедняжка Шарлотта! Только по выходным может дочку видеть. Детеныш бедный – без матери проживает все свои дни горемычные. Хорошо – хоть тетка при ней. Страшно представить, что происходит в сердце матери… Сердце-то, поди, в клочья изодранно! Больно так! Страшно! А ведь дитя-то – невинное, ничего не понимает: почему, за что его мать так далеко… приходит лишь изредка, украдкой, – вздыхая, она присела на нижний уровень и добавила: – Яша-то в трудармии, а она на лесозаготовках, как многие. Это счастье, что мы с тобой худо-бедно, но вдвоем. А бывает, видишь, как? – Помолчав и помогая принять дочери удобную позу, она продолжила рассказ: – Сначала-то я не заметила, а потом вижу – за ними хвостом пара, уже немолодая, так следом по пятам и ходит. Шарлотта руку дочери не отпускает, вцепилась в нее крепко. И все нервно оглядывалась на них с недоверием и боязнью, а потом на ухо мне прошептала: «Боязно мне, не по себе совсем… Они уж как с месяц за мной ходят. Хотят, чтоб я им Валюшу продала». – «Господи! – говорю. – Что ты? – Я аж перекрестилась. – Как так? Не уж-то так можно?» – А Шарлотта в ответ: «Они мне сказали, что бездетны. Говорят, вам же самой есть нечего, и дочка крошки подъедает да целыми днями в бараке мается, где толком нет ничего, окромя ада кромешного. Продай, нам ее, говорят. И сыта будешь, и дочь спасешь! Я им твердо тогда отрезала: или обе от голода сгинем, или выживем, и тоже вместе!» – с диким ужасом закончила Христина, опять перекрещиваясь и вспоминая неприятный эпизод прошлого дня, цитируя слова Шарлотты. Как вдруг… тишину в бараке нарушил душераздирающий крик: «Нет… Господи! Проснись, Адам! Не верю… проснись! Не пугай меня, милый!» – Упав на бездыханное тело мальчика-подростка, мать отчаянно сотрясалась маленьким, хрупким, почти высохшим телом и молила об одном: «Сынок, надеюсь Господь ненадолго нас с тобой разлучил… Господи, скажи, зачем я живу?» Никто не смел вмешиваться в ее отчаянье. В момент этой страшной сцены на Соню обрушилась тяжелая груда, смешанная из обид, стыда, вины, злости, отчаянья, горечи за всё то, что происходит вокруг. Ей хотелось в этот миг, чтобы всех, допустивших это беззаконие, мор, бессмысленную жесткость и откровенный садизм законной власти, чтобы их всех стерло с лица земли навечно из этого красивого, прекрасного мира! Ненависть поглотила ее целиком. В отличие от взрослых, детишки приняли все спокойно, этот – почти ставший рутинным ритуал. Скорбь присутствовала постоянно, а смерть поселилась там, переходя от койки к койке и от барака к бараку.
– Соня, давай пойдем потихоньку, надо двигаться, если хочешь на уроки успеть. Ведь до Нившеры еще добраться надо, – увидев искаженное страданием лицо дочери, мать постаралась отвлечь ее от страшной картины. Ей хотелось как можно быстрее покинуть это мрачное помещение, пропитанное смертью, болью, слезами и кровью. В полутемном школьном коридоре Соня ощутила почти забытый запах книг и учебников, вернувший ее почти в нормальное, радостное состояние ученицы. Полгода с начала войны уже девочка не посещала школу и сейчас, войдя в новое учебное заведение, Соня сияла от счастья. – Мамочка! Как я рада снова вернуться в школьные стены! – с трудом передвигаясь, но все же окрыленная таким приятным обстоятельством, восторженно произнесла Соня. – Ты только осторожно старайся сидеть и, вставая, держись за парту. Без меня лишний раз не двигайся. Дождись меня, хорошо?! – Хорошо! – Сияющая она вошла в класс, помахав напоследок выходящей матери. Класс был небольшой, дети в основном – местные, деревенские. Ребята встретили ее холодно, с недоверием.
…
Вечером Христина решила сама попробовать поставить ребенка на ноги. С утра, пока Соня была в школе, сходила в лес и нарубила хвойных веток, позаимствовала у сердобольных людей из соседнего барака деревянную бочку, сохранившуюся со старых времен. Нагрела воды, распарила хвойные ветки и усадила туда дочь, добавляя в воду раскаленные камни, таким образом прогревая ее. Так повторяла она несколько раз в неделю. Соне полегчало, от суставов отлегло. Она начала ходить самостоятельно, но мучительные судороги в ногах не отступали, а только усиливались. Однажды Соня возвращалась из школы, и по дороге случились страшные судороги. Девочка от боли рухнула в сугроб и еле-еле доползла до барака, благо случилось это почти у входа.
Вечером, когда скорбная вереница людей вернулась из леса и наполнила барак кашлем и стонами, Христина возвратилась взволнованная и, подойдя к дочери, проговорила: – Сонечка, сегодня ко мне Хлыстов подходил и велел завтра нам с тобой вместе в лес идти, сказал – будешь бревна маркировать да сучья отпиливать... Никому не нужна чужая беда. Да и сложно здесь великодушие искать, у каждого беда своя, – покорно вздохнула женщина, будучи человеком неграмотным, но верующей и обладающей по природе своей истинной внутренней интеллигенцией. Мудрость принимает судьбу, как есть. Печально всматриваясь в соседей по койкам, пробегая бегло грустным взглядом, в пустоту выдохнула: – Постараемся выжить!.. – Давайте, мама, спать! Утром вставать рано, – сказала спокойно и уклончиво Соня, укладываясь на кровать и укрываясь тихим мраком собственных мыслей.
