Татер - Шухатович - Львов - Полякъ - Равкинд

Воспоминания Нади Голд, дочери Клары (ур. Татер) и Ефима Голдов.

Воспоминания детства.

У меня было счастливое детство в нашей дружной семье. Мы жили в современной квартире в Москве в недавно построенном доме. В доме был лифт, центральное отопление. Наша детская комната была самой большой в квартире. Я жила там вместе с моей сестрой, которая была старше меня на 5 лет и с няней. Я ела вместе с няней за одним столом, кроме некоторых редких случаев, когда в дни рождения и праздники меня сажали за общий стол с родителями в столовой. Видимо служба нашего отца, инженера, позволяла нам вести достойный образ жизни. У нас было две прислуги, няня для детей и кухарка. Мама давала уроки музыки на дому и к ней приходило несколько учеников.
Мы ежедневно гуляли в саду около дома, где собирались все дети квартала. Летом мы играли в классики, прыгали через веревочку и катали серсо. Зимой мы катались на санках, иногда на коньках, детские коньки были с двумя параллельными полозьями, и мы не падали. Санки были разные, маленькие – для одного ребенка, были и большие, на которых можно было усесться вчетвером или вшестером. Каждый из нас по очереди садился впереди, чтобы управлять санками. Нужно было хорошо видеть дорогу перед собой, потому что санки скользили вниз, когда сидевшие сзади отталкивались ногами от земли. И они неслись прямо на столб, стоявший внизу горки, и надо было его обогнуть на спуске справа или слева. Тогда спуск мне казался очень крутым, а когда я его снова увидела 40 лет спустя, я увидела, что он не был таким, он был пологим. Летом мы уезжали под Москву, в Сокольники, где собиралось несколько семей наших друзей. Эти дачи были очень неблагоустроенными, там не было ни электричества, ни воды. Ее привозили 2 или 3 раза в неделю и хранили в бочках на улице. Однажды няня зачерпывая воду кастрюлей в этой бочке, ужасно закричала: в ее руку вцепился рак, которого туда запустил соседский мальчик, чтобы подшутить над ней. И однажды я тоже очень испугалась, я пережила самый большой страх моей жизни. Во время прогулки с другими детьми и их нянями я пошла в сторону, вглубь леса, мне было тогда 3 или 4 года, и на меня налетели вороны, они целились мне в глаза, клевали меня в голову. Я закричала, няни бросились мне на помощь и прогнали воронье. И как я узнала позже, это случилось потому, что мальчишки, бывшие на этом месте до меня, разорили их гнезда. После этого случая крики ворон наводили на меня ужас.
Отцы семейств приезжали из Москвы к вечеру по субботам и уезжали рано утром в понедельник. В это ближайшее предместье ходил трамвай. Тогда не было такого понятия, как ежегодный отпуск, и они не могли проводить с нами все лето.
В 1917 году родился мой брат. Он был младше меня на 6 лет. Наши родители были без ума от радости и в этом же году мы переехали из Москвы в Петроград, так как этого требовала папина работа. Лето 1917 года мы провели в деревне, недалеко от города. Там было много детей, и мы постоянно играли. А что касается взрослых, которые приезжали из города после обеда, то они допоздна в белые ночи играли в крикет. А в конце лета мы въехали в городскую квартиру. Все вокруг казалось спокойным, но ситуация ухудшилась к октябрю месяцу и мы все вместе с няней уехали в Хельсинки последним поездом, который отправился из России. Мы поселились в пансионе, недалеко от города, где было много постояльцев того же социального положения, что и наши родители. Между нами, жившими в том пансионе, завязались дружеские отношения, которые сохранились на многие годы. Все было вокруг покрыто снегом, гулять, и ездить куда-нибудь можно было только на лыжах. Множество лыж для детей и взрослых стояли на улице у стен домов. А кроме прогулочных лыж можно было также передвигаться на высоких санках, поставленных на лыжи, на которых возили пожилых людей. Мы оставались там до конца 1917 года. Наши сбережения заканчивались, и мы переехали в маленький домик. В конце января снабжение продуктами становилось все хуже и хуже, так как Финляндия снабжалась раньше из России, то теперь снабжение закончилось. Однако, какое-то время спустя, железнодорожное движение было восстановлено, и мы вернулись в Петроград. Мой отец вышел снова на работу, и до весны 1918 года все казалось более или менее благополучным. Но в какой- то момент оказалось, что страна больше не нуждалась в интеллигенции, и от нее нужно было освобождаться. Мой отец решил покинуть страну. Вместе с одним из своих друзей он уехал, они, пробираясь по территории боевых действий, добрались до Польши. К его большому недоумению их приняли за шпионов и посадили в тюрьму, отцу угрожала смертная казнь. Но ему удалось уговорить одного польского офицера позвонить в контору «La Marined Homecourt» в Париже. Это была фирма, на которую он работал в России, и там подтвердили его личность и поручились за него. Но нужно добавить, что кроме всего прочего у польских властей не было доказательств виновности моего отца, он был освобожден и его попросили покинуть Польшу, что он и сделал, быстро купив билеты на поезд до Парижа.
Мама решила вернуться в Москву. Наша московская квартира не была никем занята. Я помню, что в это время было очень трудно уехать по железной дороге. Но, несмотря на все трудности, мы вернулись к себе, не имея никаких новостей от отца. Гораздо позже мы узнали, что папа был уже в это время в Париже, а мама была убеждена, что он там будет устраивать свою жизнь уже без нас. Какова была наша общая радость, когда благодаря моему любопытству, мы обнаружили почтовую карточку от папы, которая пришла намного раньше нашего возвращения и которая валялась за радиатором в подъезде дома - в то время уже не было привратников и всю почту оставляли на подоконниках над радиатором.
Мама тотчас же начала хлопоты, чтобы получить разрешение уехать с нами на запад.
Людям, родившимся в Польше или в прибалтийских странах, ставшими независимыми, были открыты границы. Мама заявила, что она родилась в Польше, в Вильно - город стал литовским после первой мировой. Так как в то время не существовало еще новых паспортов, то желающим выехать нужно было доказать, что они были действительно выходцами с тех территорий. Нужно было пройти экзамен и ответить на вопросы такого типа: какая река протекает около такого - то города? На какой улице находится такое - то учреждение. Мама блестяще сдала этот экзамен. К несчастью наша няня не сумела ответить на эти вопросы, и была вынуждена остаться в Москве, ее пригрела у себя одна из сестер ее родителей. Мама незамедлительно начала ходить по учреждениям, чтобы получить разрешение уехать. Весной 1921 года оно было получено. А предыдущее лето 1920 года мама проработала в детском лагере, в окрестностях Москвы. Она устроилась туда, чтобы мы, дети, провели лето за городом.
Мы выехали из Москвы летом 1921 года в середине июня. Так закончилось мое детство накануне моего десятилетия.
[u]Из Москвы в Париж

от июня – до Рождества (1921)

Я уезжала из Москвы почти накануне моего десятого дня рождения (17 апреля 1906)
вместе с мамой, сестрой Соней и братом Виктором, которым было соответственно, пятнадцать лет и четыре года.
Мы приехали на вокзал после обеда, где-то в 3 или 4 часа пополудни. Нас провожали многочисленные родственники и друзья. Мы поднялись в вагон, на котором было написано «40 человек – 8 лошадей», иначе говоря, это был просто товарный вагон.
[- Распевали в эшелоне
Эту песню много дней,
И была такая надпись на вагоне:
«Сорок человек — восемь лошадей».
Джанни Родари «Эшелон» (в переводе С. Я. Маршака)
- Если поеду на фронт, я на нашей теплушке напишу:
Три тонны удобренья для вражеских полей;
Сорок человечков иль восемь лошадей.
Ярослав Гашек «Похождения бравого солдата Швейка»
- А было нас по сорок в тех буденновских вагонах,
Рассчитанных на восемь лошадей.
Михаил Танич «Ту-ту»]

Те, кто нас провожал, нашли где-то доски и устроили для нас с одной стороны вагона на половине высоты стенки, нечто вроде mezzanine, где расстелили подушки и одеяла. На этой полке мы и спали втроем, я, Соня и Виктор все те 12 ночей нашего путешествия до польской границы. Мама же ночами не спала и сторожила нас, особенно Соню – она была очень красивой девочкой. Мама тоже была необыкновенно красива, а солдаты беспрепятственно ходили по всем вагонам.
Нам повезло, мы недолго ждали, наш состав тронулся в ту же ночь. Мы узнали, что некоторые из нашего поезда ждали отъезда в этой жаре и дискомфорте уже целый месяц. В те времена расписания на ж\д просто не существовало.
Мы ехали до приграничного города Воронежа (Воронiж) больше недели. Уже в Воронеже мама упросила пограничников выпустить ее в город, чтобы найти какие-нибудь продукты. Ей разрешили. По правде говоря, кроме возможности найти продукты, мама надеялась еще и найти одну женщину; с ее мужем она виделась в Москве и тот, на всякий случай, дал ей адрес своей жены в этом городе. Мама хотела отдать ей на время несколько своих украшений. Она их тайно вывезла из Москвы, спрятав в перьях своей шляпы. Ей удалось найти эту женщину, жившую очень далеко от железной дороги. Утром, прежде чем уйти в город, мама нам рассказала свой очень странный сон: она видела незнакомое ей село, незнакомые улицы и церковь. Оказалось, что в поисках той женщины она проходила по приснившимся ей улицам, мимо той церкви, которую она увидела во сне.
Она нашла дом и женщину, и та согласилась взять драгоценности. Они договорились, что в случае, если той не удастся как-то передать обратно маме сверток, то она с оказией отправит его обратно в Москву маминой семье.
На следующий день мы проходили таможенный контроль, и женщины подвергались даже гинекологическому осмотру: искали спрятанные драгоценности. Мама избежала медицинского осмотра, но когда она вернулась, мы увидели, что ее шляпа с перьями превратилась в общипанную курицу и от нее осталась только шляпная основа.
Мама не очень надеялась получить обратно от той, незнакомой ей женщины, свои несколько колечек, брошек и сережек, тем более, что местным жителям не разрешалось и близко подходить к железнодорожным путям.
Тем не менее, уже вечером она стала ходить взад и вперед вдоль колючей проволоки, которой был ограждена станция и вдруг услышала, что ее негромко окликнули.
Обернувшись, она увидела маленький сверточек в носовом платке, его перекинули через колючую проволку, и, как только часовой, ходивший вдалеке повернулся, чтобы идти назад, она быстро подобрала сверточек.
Все-таки оставались в России люди смелые и честные!
Вот таким образом мамины украшения выехали из России, они позволило нам выживать в Париже, в течение нескольких лет изгнания.
В Польше, в первый же день, всех нас, прибывших, разместили в большом сарае. Стояла страшная жара. Всем, молодым и старым, сделали прививки, без какого-то ни было предварительного медицинского осмотра. Многие лежали на полу – не было никаких кроватей – их тряс озноб и они бредили.
После прививок и карантина мы поехали в небольшое село около Вильны, где жили папин дядя и его жена. Эта пожилая пара им было 70 - 80 лет, держала крошечную бакалейную лавку в селе. И там я к своему удивлению обнаружила конфеты, я их не видела со времени революции.
Мы сняли дом в этом селе – избу с керосиновым освещением и дровяной печью - и прожили там до первых холодов.
Каждую неделю мама ездила в Вильно во французское консульство, она ждала визу, которую папа оформлял для нас в Париже. Увы, проходили недели, а ответ пока был отрицательным.
Наконец, после трехмесячного ожидания, мы получили эту визу, а мама расплакалась – у нее не осталось денег на продолжение поездки. Она попросила г-жу Камо, жену консула, помочь ей продать колечко, но та отказалась, а ее муж - консул вдруг предложил маме взаймы 3000 франков, сумму по тем временам достаточно большую. Г-н и г-жа Камо сказали, что они вскоре уезжают из Польши и возвращаются во Францию, чтобы получить другое назначение, они сказали маме, что, вернувшись в Париж, они встретятся с папой и тот им отдаст эти 3000 франков. Это было чудо – они поверили маме, практически не будучи с ней знакомы. Конечно же, папа тотчас отдал им долг с бесконечной благодарностью, когда те в начале 1922 г. вернулись в Париж и нашли его.
А в Париже папа искал нам квартиру. Такие поиски в те времена были почти что подвигом. Он решил, что будет нас ждать нашего приезда в Германии, где проживание было тогда дешевле, чем во Франции и снял для нас комнату в пансионе недалеко от Франкфурта.
Он встретил нас на франкфуртском вокзале. Мама, Соня и я бросились к нему в объятия, а четырехлетний Виктор, которого папа хотел поднять на руки, сказал ему: «Я вас не знаю». Папа даже отшатнулся, это было для него ударом. Но мама уговорила Виктора и тот дал себя поцеловать. И, конечно же, через 2 или 3 дня папа для Виктора снова стал папой.То что папа сам приехал нас встречать во Франкфурт было не очень удобно для него, так как у него был только нансеновский паспорт, и ему было бы трудно получить разрешение на пусть и недолгое проживание в Германии. Поэтому после нескольких дней счастливой жизни впятером, папа вернулся во Францию, чтобы все-таки найти какую-то крышу для нас всех в Париже. И он нашел меблированную квартиру в IX округе, очень удобную, с ванной, что было редкостью для того времени.
Итак, после 6 месяцев скитаний мы оказались в Париже, утром на следующий день после Рождества, это был печальный и дождливый день парижской зимы.
Нас уже ждало приглашение на обед к друзьям в Сен-Клу, но мы туда не поехали, мы слишком устали от бессонной ночи в вагоне 3-го класса.

Париж

Наша парижская жизнь началась в Рождество, утром 25 декабря 1921 г.
Необыкновенное зрелище! Апельсины, яблоки, мандарины, бананы в ящиках на улице перед дверями лавочек и никого, кто бы все это сторожил!
Уже один вид этих фруктов завораживал, но их можно было купить и съесть, и это было радостью. Я смотрела на это фруктовое богатство на улице и не понимала, как это возможно, ведь я приехала из страны, где люди умирали с голоду, а пайки хлеба раздавали в школе.
Квартира была очень хорошая, у нас началась другая жизнь. Я не знала языка и боялась выходить на улицу одна. Я попросила маму записать меня в русский лицей. Папа воспротивился этому очень жестко. Он не сомневался, что обратного пути в Россию у нас не будет, что теперь вся наша жизнь будет связана с Францией и считал, что нам всем необходимо адаптироваться в этой стране, как можно скорее.
Первый месяц прошел очень быстро, я чего-то ждала, сама не знаю чего. По совету нашей консьержки, меня и Виктора записали в самую ближайшую «районную» школу (ecole communale). Соня была гораздо старше меня, и ее туда не приняли бы. Она осталась учиться дома. А позднее, по справке от директрисы моей школы, она сдала экзамен, получила аттестат и смогла поступить в профессиональную школу, где училась рисовать ювелирные украшения.
А я, в десять лет, оказалась в подготовительных классах начальной школы, рядом с семилетними французами, одетая, как и они, в черную школьную длинную блузу, которая казалась мне очень убогой.
Но уже к июлю следующего года я понимала язык, меня тоже понимали, чтение и письмо не представляли уже для меня больших трудностей.
Я продолжила учебу в этой школе и получила в 14 лет certificat об окончании с оценкой «отлично». И уже тогда я решила, что буду врачом.
Материальное положении нашей семьи не было блестящим. Мама хотела, чтобы я продолжила учебу в той же ecole communale и получила уже следующее свидетельство – brevet, но я то знала, что такой путь закрывает для меня дорогу на медицинский факультет. Я упросила папу отдать меня в лицей и уже в лицее убедила директрису разрешить мне начать не с 5-ого класса (1-й класс лицея), как обычно делается для тех, кто заканчивает ecole communale, а с 4-ого (2-й класс).
Первый год моей учебы в лицее был очень трудным, но я ни разу не осталась на второй год, сдала с первого раза экзамен на бакалавра и в 19 лет поступила на факультет естественных наук, что в дальнейшем открыло мне дорогу в медицину.

Надя Голд
(р. в 1911 г.)
Перевод - мой

Примечание

«La Marined Homecourt» - Вероятно, речь идет о «Cie des Forges et Acie’ries de la Marine et d'Home’court» - создана в 1854, в Saint-Chamond. Это был концерн чугунолитейных и сталелитейных заводов, производящих оборудование для морского флота и ж\д, детали для тяжелой промышленности. В 1903 этой компании принадлежали заводы в Home’court (Лотарингия).

История компании:
Forges et aciéries de la Marine
Les Aciéries et forges de la Marine à Saint-Chamond, au début du XXe siècle
Dès l'origine la compagnie produit des éléments pour le chemin de fer tels : des roues, des axes, etc... mais aussi des éléments pour l'industrie lourde et la marine entre autres. L'entreprise exploite également des locomotives à vapeur de chantier sur le site de Saint-Chamond : entre 1894 et 1902 elle prendra livraison1 de 8 locomotives à vapeur Corpet-Louvet de type 020T pour voie étroite de 630 mm.
Progressivement elle étend ses implantations : 1881 usine du Boucau, 1903 usines d'Homécourt et du Haumont.

Cie des Forges et Aciéries de la Marine et d'Homécourt

En 1903 est opéré la fusion avec la société : Vezin Aulnoye située à Homécourt. Dès lors la raison sociale sera changée en : Compagnie des Forges et Aciéries de la Marine et d'Homécourt.
Durant la Première Guerre mondiale débute la construction de locomotives pour le chemin de fer. Cette production sera d'abord pour l'Artillerie Lourde sur Voie Ferrée (ou ALVF ) avec des locotracteurs pétroléo-électriques sortant des ateliers de Saint-Chamond vers 1915.
Entre 1907 et 1917, sont livrées 25 nouvelles locomotives, type 030T, Corpet-Louvet, un peu plus importantes que celles de la précédente commande, toujours pour la voie de 630 mm.
À la suite de la guerre 1914-1918, est créée la « Compagnie de Dépôts et d'Agences de Ventes d'Usines Métallurgiques » (DAVUM), chargée des ventes en France et à l'étranger (DAVUM Exportation).
En 1919, la société commence la production de locomotives à vapeur pour les grandes compagnies. En 1923, cette production est transférée vers les nouveaux ateliers de la Péronnière où elle durera jusqu'en 1949 pour les locomotives à vapeur.
À partir de 1935 débute la construction de locomotives électriques et une gamme spéciale sera créée pour les chemins de fer industriels en 1948. Après la guerre 1939-1945, la Compagnie concentre son activité dans la Loire, en 1950 elle apporte à SIDELOR ses établissements de l'Est et du Nord.
Dans les années 50/60 elle va construire la série des fameuses Diesel Electrique CC 65500 pour la grande ceinture dans son usine de St Denis.
En 1952 la Compagnie fusionne avec la « Compagnie des Aciéries de Saint-Étienne », la nouvelle entité se dénomme : Compagnie des Forges et Aciéries de la Marine et Saint-Étienne.
En 1954 la Compagnie s'associe avec, les « Établissements Jacob Holtzer », l'Usine de la Loire, et les « Aciéries et Forges de Firminy », il en découle une nouvelle dénomination : Compagnie des Ateliers et Forges de la Loire.
La production de locomotive cesse en 1968 avec comme ultime machine une locomotive diesel de type A1AA1A 68000 pour la SNCF.
En 1970 Marine-Firminy propriétaire de la Compagnie des ateliers et forges de la Loire, s'associe avec Schneider propriétaire de la Société des forges et ateliers du Creusot (SFAC). Il découle de cette association, la société Creusot-Loire. Les difficultés de la sidérurgie européenne amènent la liquidation de cette société par jugement du 12 décembre 1984, des éléments de l'ancienne activité sidérurgique sont présents chez Usinor devenu ArcelorMittal.

Татер - Шухатович - Львов - Полякъ - Равкинд - Животова

Интересует любая информация.