Папины воспоминания

До войны часть населения болела малярией, которую лечили желтыми таблетками – хиной. В нашей семье никто малярией не болел, но хину зачем-то пили. Для избавления от других болезней иногда пользовались забытыми сейчас лекарствами. Как-то раз у меня, пятилетнего, был кашель. Его тогда лечили «каплями датского короля». Мать достала коричневый пузырек, дала из маленькой ложечки выпить, убрала пузырек на полку. Я подсмотрел - куда, потому что капли мне понравились, и когда мама вышла за водой, подставил табуретку или стул, достал пузырек и выпил залпом. А это оказался йод. От боли в животе я упал и катался по полу. Мать, видя такую картину, давай мне промывать желудок. На мое счастье, пришла женщина – разносчица молока, и они вдвоем меня отпоили молоком и водой, промыли желудок.

Когда мне было пять или, скорее, шесть лет, мы однажды играли в городки, одна сторона слободы против другой. Я только установил фигуру и еще не успел отойти, как Тамара К. метнула биту и попала мне в лоб. Увидев это, она засмеялась, а у меня потекла кровь. Ребята оказали первую помощь, залепив рану подорожником. Уже дома мама сделала настоящую перевязку и пошла к К. побеседовать с Тамарой. А у меня метка на лбу осталась на всю жизнь.

Как я уже рассказывал, справа от дома, если смотреть на улицу, стояла часовня с церковным имуществом. Туда иногда подъезжала телега, и люди, одетые по-церковному, переносили какие-то вещи. Мы однажды сделали рогатки и выбили все стекла в часовне на спор, кто выбьет больше. На другой день пришел дядя в черной одежде, поговорил с отцом; отец достал бумажник, отсчитал сколько-то денег и передал их «монаху», а мне всыпал ремня. Больше рогатку я в руки не брал.

Еще одну выволочку от отца я получил за чайник. Однажды к нам пришли две сестры-монахини, молодая и постарше. Помню, что одну из них звали Тамарой. На кухне они о чем-то поговорили с отцом и перед уходом оставили на столе прохудившийся оловянный чайник. Отец его запаял и ушел на работу. Как только мама отлучилась из дому, я взял этот чайник и поставил его в печь. Мать, вернувшись, растопила печь и собралась готовить. Как оправдывались перед монахинями родители, когда увидели, что от чайника остались только оловянный ручеек и кучка «стружки», я не знаю.

Помню, как по шоссе в сторону Москвы по праздничным дням проходили духовые оркестры, играя марши. Мы, мальчишки, маршировали во главе оркестра и позади него. Дойдя до Синего моста, все поворачивали обратно. Вернувшись в слободу, мы собирались у часовни, что рядом с нашим домом, и спорили, кто лучше прошел.

---

Тихвинская часовня. современное состояние
Аэрофотосъемка 26 июня 1941 года района Никольской слободы. Справа вверху Синий мост.
Источник: https://vk.com/club12011186

Лет с шести в мои домашние обязанности входило проверять, закрыта ли на ночь калитка, пропалывать огород, ходить за молоком и за керосином.

В сентябре 1940 года пришло время учиться. Школа находилась за мясокомбинатом, слева от Московского шоссе, на насыпном холме, тогда как вся прочая местность оставалась болотистой. Здание школы было одноэтажным, в плане квадратным, на четыре класса, с первого по четвертый.
Я попал в первый класс, где было 25 учеников и учительница Александра Георгиевна Пелёва, лет тридцати, как сейчас кажется.
Меня посадили в левый ряд у окна за третью парту с конца. Соседку по парте звали Ида, она оказалась кривлякой, и учительница пересадила меня ближе к своему столу. Другими одноклассниками были Коля К. да еще Петя М., который сидел сзади с Валей К., очень красивой девочкой. Петькин отец жил с семьей при собственной кузнице. Остальных родителей одноклассников я не помню.

Из предметов у нас были чистописание 86-м пером, арифметика, пение, чтение, рисование, физкультура. Тетрадки в косую линейку и в клеточку нам выдавали в школе. Чернила тоже выдавали, наливая в чернильницу на парте. Учебники покупали сами и носили их в портфеле, которым иногда «перемахивались» по дороге. Потом все учебники мы оставили школе, сдали завхозу. Моя «Арифметика» оказалась очень потрепанной. В начале учебного года отец проверял у меня уроки, но потом перестал, потому что учился я на «отлично».

Начало войны

Однажды летом в воскресенье я проснулся, а мать плачет. Спрашиваю:
- Мама, что ты плачешь?
- Сынок, война! Немцы напали на нас. У нас мало пушек, чтобы отразить нападение. Театры строили, а про пушки позабыли.
- А где папа?
- Он пошел в военкомат.

Папа вернулся веселый, сказал, что обещали взять на войну добровольцем*. Он ушел на фронт шестнадцатого июля.

Стояло теплое лето с хорошей погодой. Для меня образ жизни поначалу изменился не очень сильно. В доме стали занавешивать окна для светомаскировки, и, как и в других домах в слободе, поселился какой-то военный. На Тихвинском кладбище были вырыты окопы, и стояла зенитная батарея. Взрослые ругались, что война нарушила вечный покой предков. Когда случались налеты немцев**, мы прятались в часовню по соседству с нашим домом, а зенитки с кладбища били по самолетам.

---

*Александр Николаевич из-за ранения в финскую войну был ограниченно годным, к тому же до середины августа 1941-го по возрасту не подлежал призыву. Команда 312, отправленная Новгородским РВК в сторону Ленинграда, состояла из санинструкторов, санитаров, сапожников, поваров и парикмахеров. Место службы, как и дату выбытия санитара-красноармейца А.Н.Б. установить не удалось. Он пропал без вести то ли в 1941, то ли в 1943 году.



**Налеты на Новгород начались 8 июля 1941 и производились ежедневно до 19 августа 1941, по несколько раз в день группами по 100 и более самолетов. 14 августа начался артиллерийский обстрел города, продолжавшийся 5 дней.

Т.Н.Гиппиус. У призывного пункта в Новгороде. 1947
Т.Н.Гиппиус. Эвакуация из Новгорода в 1941 году.

Источник: https://vk.com/club12011186

В Хутынь, к Волхову, мы добрались к вечеру. Там как раз шла погрузка на маленькую, человек на пятьдесят, баржу. Но она была уже переполнена, и нас туда не пустили. Однако сопровождавший судно командир заставил взять нашу многодетную семью. Потом к барже прицепили небольшой катер, чуть больше лодки, и мы поплыли в Волховстрой.

Размещались мы в трюме, но выползали и на палубу. Едой пассажиры делились друг с другом. Организованно нас не кормили вплоть до Киришей*. Фрицы постоянно во время налетов обстреливали баржу с небольшой высоты. Сильный налет был в Грузино. Одной старушке зажигательной пулей пробило валенок, он загорелся, но его успели вовремя кинуть за борт. Слава Богу, не ранило никого. Уже гораздо позже стало известно, что несколько волховских барж с беженцами были потоплены.

В Киришах нас хотели покормить в столовой, мы вышли на берег, но поесть не успели. Над пристанью летало восемь «юнкерсов» и все сбрасывали бомбы, одна из них попала в нашу баржу. Находившийся рядом паром с пушками и лошадьми разнесло в щепки, и долго еще по воде плыло много соломы. После бомбежки нас посадили на другую баржу, и она причалила к берегу уже в Волховстрое, куда мы прибыли двадцать девятого августа.

В Волховстрое первым делом нас погнали в баню, потому что за две недели все запаршивели. После бани эвакуируемых пригласили в столовую, сначала детей. Нашей немаленькой семье дали отдельный столик. Свою кепочку, чтобы не потерять или не уронить, я положил под себя. Обед показался нам, голодным, просто шикарным, и мы съели его очень быстро. Пошли в вокзал. И тут я спохватился, что забыл кепку. Пришел, а кепочки-то уже нет, кто-то другой взял. Походил-походил да так и не нашел. Мама достала из вещмешка и дала мне отцовскую буденновку, с которой в дороге я ни на минуту не расставался.

Под прикрытием наших самолетов нас погрузили в вагоны и отправили на восток. Ехали в поезде больше трех суток. Народу было очень много. Побомбили нас в Тихвине, потом в Череповце, но наши отогнали немецкие самолеты. Когда проезжали какую-то станцию, на путях находился воинский эшелон, направлявшийся в обратную от нас сторону, к фронту. Кто-то из знакомых передал матери, что в этом эшелоне будто бы – мельком - видели моего отца.

---

*Немцы вышли к Киришам 29 августа 1941.

Кириши. Взорванный мост через Волхов, 1941 год.
Волховстрой. В этом здании размещался эвакопункт.
В таком поезде мы ехали до Кирова.

Как только хозяйский сынок, мой одногодок, увидел на мне буденновку, то глаза у него сразу же загорелись. Мама это заметила и сама предложила, в благодарность семье за прием, подарить буденновку мальчику. Не успел он ее надеть, как все набежавшие в дом деревенские ребята бросились ее примерять. И тетя Дуня тут же буденновку спрятала, чтобы не запачкали.

А младший, пятилетний сын хозяйки встал в дверях и говорит мне: «Пошли по губы». Я не понял, потрогал свои губы, спросил у мамы. Она объяснила, что это он по грибы зовет: «Сходи, - говорит. – Дуня его одного боится в лес пускать. Говорит, в поскотине волки появились». Взяли туесок из березовой коры, там он «бурак» называется, и пошли в лес, который начинался сразу за изгородью. Походив минут десять, набрали несколько подосиновиков. На наш первый ужин в эвакуации грибов хватило, даже деда Гаврилу накормили. Мы поняли, что хозяйке понравились, и, как говорится, зажили с ней одной семьей.