Не генеалогией единой

Карма

I

Соскоблив лохмотья старой краски и наскоро замазав зияющие пустоты белесой смесью, ремонтники осмотрели творение рук своих и вынесли единодушный незамысловатый вердикт, означавший, что работа была проделана немалая, а результат превосходит всякие ожидания. Одним словом, отлично.

Прошел месяц. Латки пожелтели, местами потрескались, но, несмотря на это, все еще выделялись праздничной свежестью на фоне серых стенных будней.

Прошло еще некоторое время. Светлые островки, как всякое светлое и как всякие островки, вступили в следующую фазу своего существования — утилитарную, а бытие, снующее мимо светлых пятен, сверилось с окружающей их действительностью и, покопавшись в закромах сознания, подобрало утилитарности подобающие формы. До лучших времен, когда светлыми станут и будни.

Утро новой эры отметило один из островков легкой наскальной формой. Вечер украсил еще одно пятно тяжелой подметной. Циничности подметности прибавлял способ нанесения острым твердым предметом, исключающий быстрое устранение материального и морального ущерба.

Карма

III

— Первая! В несколько измененном виде. Андрей Игоревич, — представилась жертва навета. — Стрелочка имеет отношение к двери квартиры, где я проживаю, а изображено это на стене в подъезде, закрепленном за Вашим участком. На стене, которую Ваша бригада изволила фрагментарно обелить. До этого подобные надписи наносить было негде. Так что, Вы, некоторым образом, подготовили почву, то есть, побелку к преступлению.

Светлана Семеновна, зачарованно слушавшая жуткую историю, связанную с ее участком, очнулась на слове "побелка".

— Во-первых, штукатурка. Во-вторых, не вижу связи. При чем тут "дрюляч" и "удило", — заглянув в бумажку, спросила она.
— Дрюля! — вскричал Андрей Игоревич. — Чудило! Стрелочка! Указывающая на мою квартиру! Дрюля — уменьшительное от имени Андрей.
— А чудило от отчества? — осторожно поинтересовалась мастер.
— Нет, — отреэал посетитель. — Требую принять меры к виновному и пе-ре-шту-ка-ту-рить.

Светлана Семеновна сложила в уме слоги, убедилась, что речь снова идет о штукатурке и вернула разговор в привычную ей область.

— Не вижу необходимости. Мы на промежуточном этапе ремонта. После штукатурки последует шпатлевка и покраска.— Когда последует? — нетерпеливо спросил Андрей Игоревич. — Я уважаемый человек, меня навещают коллеги по работе, сотрудники других учреждений, которых я консультирую. И вот такая реклама, хуже, оскорбление.
— Когда, Вам сообщат. Уменьшительное, стрелочка. Вздор. Возьмите, — протягивая листок, сказала Светлана Семеновна, давая понять, что разговор окончен.
— А оскорбление?! А перештукатурить?!
— Не вижу необходимости, — повторила старший мастер участка. — Не вижу оскорбления. Может быть это —всего лишь ирония. Сарказм. Да, именно так, ирония и сарказм.

Прошу культурней самовыражаться.
Кругом ведь люди. Да почти что братья.
И каждый личность. Даже вместе пили.
Прям как живые, в смысле не остыли.

Я, если честно, за аполитичность,
Не то оступишься и прямо в личность.
Ты к ней с намеком о шитье и кройке,
А он окажется прораб со стройки.

Не физик с лириком, хоть с виду хлипкий.
Кувалдой машет как Эйнштейн на скрипке.
Начнешь дискуссию о коммунизме,
Забьет как мамонта. Из гуманизма.

А если, скажем, ты его цитатой,
Он хоть культурный, но дойдет до мата.
Кому же хочется ходить побитым.
Невольно станешь тут космополитом.

А кто не в теме, тем нальют с запасом.
В вопросах этики все просто ассы.
Короче, нет ее, альтернативы.
Не отрываться же от коллектива.

Иона.

Книга вторая. 1881-1890.

Глава первая. "Свои люди — сочтемся".

I

  Михаил Николаевич Островский и сановный круг, частью которого министр являлся по должности, существовали отдельно друг от друга. Выходцу из "поповских детей"  расчитывать должно было не на природу свою, а на усердие и случай. Восшествие на престол Александра III и апрельский манифест 1881 года "О призыве всех верных подданных к служению верою и правдою Его Императорскому Величеству и Государству, к искоренению гнусной крамолы, к утверждению веры и нравственности, доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения, к водворению порядка и правды в действии учреждений России" и были тем случаем, вознесшим товарища государственного контролера на министерский Олимп. Вознесшим в природном виде: без титулов, званий, имений и прочих непременных свойств небожителей.

  Оставалось, как и прежде, служить верой и правдой. Прежним остался и "его" круг, который больше подходил его брату драматургу Островскому. Министру Островскому, в утешение, положен был казенный дом в здании министерства государственных имуществ и штат чиновников, канцеляристов, курьеров, вахтеров и сторожей.

III

  На днях директор департамента Михаил Николаевич Раевский среди прочих текущих дел, терпящих отлагательства, доложил о нерешенных предшественником Островского вопросах, в том числе и о представлениях министерских служащих к разного рода поощрениям и наградам.

— Хорошо, я подпишу, — согласился министр.
— Михаил Николаевич, считаю нужным предупредить, что одно из представлений было отложено в связи с расследованием в отношении служащего моего департамента. В справке, предоставленной бывшему директору департамента полковнику графу Адлербергу, значится, что дело было прекращено.

  "Не департамент, а Лейб-Гвардия", — подумал Островский, глядя на подтянутого Раевского в мундире с гвардейскими погонами и аксельбантом адъютанта.

— Тем не менее расследование проводилось. По какой части?
— Речь шла о государственном преступлении.

  Министр недоуменно посмотрел на полковника.

— И сей служащий не был немедленно уволен? Более того, повторно представлен к награде? Я Вас решительно не понимаю. О крамоле, которую мы призваны истреблять и именно сейчас после Высочайшего манифеста, Вы сообщаете как о достойной поощрения.

— После ознакомления с сутью дела, — все так же спокойно продолжил Раевский, — я позволил себе внести ходатайство и от моего имени. Досадная случайность, не имеющая никакого отношения к курьеру департамента. Более того, курьер и бывший военный своей безупречной службой в министерстве на протяжении двадцати лет заслуживает быть отмеченным наградой и на гражданском поприще.

  "И у этих свой круг", — с неприязнью и досадой отметил Островский.

— Михаил Николаевич, вопрос этот в некотором роде политический. Мне понятны Ваши рассуждения, но моя резолюция в данном случае отмечает факт, а не суть. Суть же остается в тени, в архивах департамента.
— Вы правы, Ваше Превосходительство. О сути имеет смысл обратиться за разъяснением в министерство внутренних дел. Таким образом, Ваша резолюция отметит именно факт, исходящий от господина министра графа Игнатьева, — терпеливо пояснил полковник. — Кроме того, помимо непосредственных обязанностей, курьер Глашкин курьерским извозом способствует и примерной организации служб департамента и министерства, что вполне в духе манифеста Его Величества.

— Хорошо, — после паузы ответил министр, — подготовьте письмо на имя графа Игнатьева. Скажите, полковник, Вы, говорят, увлекаетесь садоводством и имеете труды на эту тему?
— Все так, Михаил Николаевич, в свободное от службы время. Разрешите идти? — Раевский кивком попрощался, улыбнулся, и, повернувшись, направился к двери, по привычке прижимая левую руку к туловищу, словно придерживая саблю с надписью на эфесе "За храбрость".