Происхождение и значение имен и фамилий.

Tino написал:

[q]
SAMAEL написал:
[q]

А если нет славянского корня Бусл . Что тогда это ?
Слово БУСЛ очень древнее и обозначает АИСТ, который был тотемом древних русинов.
[/q]
[/q]

В словаре Трубецкого ЭССЯ - праславянские корни - корня Бусл, искамши долго - не нашла.

В.Н. Грищенко

г. Канев, Каневский заповедник.

Наверное, читали, но все ж -таки позволю себе кое-что процитировать.......особенно второй абзац.

И задать вопрос белоруссам - почему черный аист - по белорусски - бусел?

По-поводу тотема -Аист - тут тоже можно найти кое-что приемлимое.

“Классическая” версия происхождения названия “аист” звучит так. Из средневерхненемецкого диалекта было заимствовано слово “Heister”. Это одно из старых местных названий сороки (Pica pica). Современное ее наименование в немецком языке — “Elster”. “Heister” в польском языке трансформировалось в “hajster”, "hajstra", затем перешло в украинский и белорусский языки и некоторые диалекты русского в форме “гайстер”. Название было перенесено на черного аиста (Ciconia nigra). Эту точку зрения разделяли многие авторы (Miklosich, 1886; Berneker, 1908–1913, цит. по: Grempe, 1975; Булаховский, 1948а; Преображенский, 1959; Антропов, 1982; Етимологічний словник..., 1982–1989 и др.). М. Фасмер (1986) считал такое сближение сомнительным. По мнению Б.В. Кобылянского (1976), слово “гайстер” было напрямую заимствовано из немецкого языка в украинский без посредничества польского.

Первоначально название “аист” относилось только к черному аисту. Белый (Ciconia ciconia) на территории России [b]стал гнездиться лишь в XIX в. (Мензбир, 1895; см. также: Грищенко, 1996), поэтому вначале собственного названия в русском языке не имел. Вслед за ним из Белоруссии перекочевало название “БУСЕЛ” и из Украины “черногуз”, стали возникать местные диалектные наименования. Позже слово “аист” стало официальным научным названием рода Ciconia. Таким образом, название “белый аист” не народного, а книжного происхождения (Лебедева, 1992). Аналогично, кстати, в украинском языке возникло название “чорний лелека”. Слово “лелека” (читается “лэлэка”) — звукоподражательное, связано с клекотом (подробнее об этом см. ниже) и первоначально относиться к черному аисту никак не могло.
Позднее к поискам “корней” названия “аист” подключились и орнитологи. М.И. Лебедева (1981) пыталась вывести его от греческого слова “Аид” — ‘подземное царство умерших и его бог’. Встретив возражения лингвистов, она легко отказалась от этой своей гипотезы, но так же легко выдвинула другую, не более обоснованную, — название “аист” восходит или к древнеиндийскому “агни” или славянскому “огнь” (Лебедева, 1992). Агни — ‘бог огня, домашнего очага, жертвенного костра’. Поиски на “санскритской почве” продолжили также Л.И. Тараненко и В.П. Белик.

Некоторые гипотезы получаются просто курьезными, потому что автор, “поймав” идею, даже не пытается ее до конца продумать. Так, Л.И. Тараненко (1992) в слове “гайстер” (он приводит его в форме “гайстр”) нашел “корневую первооснову” “гаст”, что, по его мнению, “означает “гостящий” (прилетающий на лето)”. Для того чтобы понять всю нелепость этого предположения, достаточно привести оба рассматриваемых слова в их оригинальном написании — Heister и Gast (нем. — гость). Сходно они звучат лишь в русском языке, где есть только звук [g].
........Здесь нужно небольшое “лирическое отступление”. А. Эйнштейн считал, что научная теория должна обладать и “внутренней красивостью”, и “внешними доказательствами”. Другими словами, надо заботиться не только о стройности логической конструкции, но и о возможности найти реальные подтверждения вне ее.
К сожалению, многие из упомянутых выше гипотез оказываются лишь “замками на песке”, которые смываются первой же волной. Нередко зоологи не составляют себе труда задуматься над тем, насколько предложенная ими гипотеза “вписывается” в закономерности языкознания. Интересно, что сказал бы орнитолог лингвисту, предложившему объединить журавлей, цапель и страусов в один отряд на том основании, что у всех их длинные ноги? Впрочем, справедливости ради надо отметить, что ничуть не лучше получается и если филологи или историки берутся выдвигать “зоологические” гипотезы только с учетом данных своих наук. Хороший пример этому — некоторые несуразные попытки толкования “темных мест”, связанных с природой, в “Слове о полку Игореве” (Шарлемань, в печати). Для того чтобы объяснить происхождение названия той или иной птицы, мало найти созвучное ему слово и предложить более или менее логичное объяснение их связи. Все это должно еще и стыковаться с данными различных наук — лингвистики, истории, этнографии, орнитологии и др. Нужно объяснить и то, как данное название могло попасть к нам, почему укоренилось. Без этого созвучные слова можно искать с тем же успехом и в языке индейцев Огненной Земли или маори Новой Зеландии. Между прочим, у одного из племен австралийских аборигенов сапсан (Falco peregrinus) называется “wolga” (Marchant, Higgins, 1993), но из этого еще не следует вывод, что слово это было заимствовано от названия великой русской реки. Никому не возбраняется, пытаясь познать тайны бытия, выдвигать самые фантастические гипотезы, но... см. эпиграф.

........
1. Каким образом это слово попало в русский язык? И М.И. Лебедева, и Л.И. Тараненко даже не пытаются к этому подойти. Они приводят лишь общие рассуждения о том, почему данное слово подходит для названия аиста. Однако подобные объяснения можно подобрать практически для любой широко распространенной и популярной птицы. Многие виды связывались у разных народов со всевозможными божествами, служили тотемами, считались священными и т. п. А ведь лингвистами установлено, что в названиях птиц большее число параллелей есть у индоевропейских народов, живущих в Европе, чем у индоевропейцев Европы и Азии. Это относится и к славянским языкам (Булаховский, 1948б). По мнению О. Шрадера (цит. по: Булаховский, 1948б), почти все сближения славянских названий птиц с индийскими, кроме гуся и утки, принадлежат к числу особенно сомнительных. Н.П. Антропов (1982) к праславянским с “индоевропейской” этимологией относит всего несколько наименований птиц.

2. Если слово “аист” имеет такое древнее происхождение, то, образно говоря, где оно так долго пряталось? Слова “агист” и “оист” зафиксированы в русском языке только в XV–XVI вв., а “аист” — лишь в XVII в. (Лебедева, 1992). Впрочем, как указывает Г. Гремпе (Grempe, 1975), наличие в XVII в. фамилий Аистов и Аист говорит о большей древности этого слова. Все же никаких следов его даже в древнерусском языке нет, не говоря уже о праславянском.
Нельзя согласиться с Л.И. Тараненко (1992), предполагавшим, что “как запретный секрет тотема слово “аист”, “аисты”, живя в языке, могло продолжительно сохраняться без письменной фиксации, окончательно проявившись уже после того, как название потеряло связь с табу и перешло в разряд нарицательных”. После введения христианства на Руси церковь активно боролась с проявлениями язычества, и в своих “Поучениях” ее иерархи открытым текстом называли “идолов”, “бесов” и т. п., которым нельзя поклоняться. Им-то чего бояться языческих табу? Но аисты нигде не упоминаются. Причем нет этого слова ни в письменных источниках, ни в старых топонимах. А ведь географические названия очень консервативны, они переживают и народы, и языки. Тура в Украине нет уже несколько столетий, но остались десятки названий населенных пунктов, рек, урочищ. Давно исчезли и черные клобуки, жившие на южном порубежье Киевской Руси, а некоторые данные ими названия сохраняются до сих пор. Что же это за слово-невидимка?
3. Почему даже в языках, близких к русскому, нет названий, производных от слова “аист” (диалектные его варианты не в счет)? Так, украинское слово “лелека” имеет очень древние корни. “Laqalaqa”, “laqlaqqu”, “raqraqqu” и подобные им звукоподражательные названия употреблялись еще в шумерском и аккадском языках Древней Месопотамии (Schьz, 1986). Очевидно, эта территория и была “эпицентром” происхождения целого семейства названий, многие из которых широко распространены и сейчас в Средней и Южной Азии, Турции, на Балканах, в арабских странах. Немецкое название “Storch” также породило целую волну заимствований: болгарское щъркел, македонское штрк, словенское љtorklja, латышское starkis, молдавское cocostirc и др. Правда, не все лингвисты согласны, что такие славянские названия заимствованы из германских языков, поскольку существовали старославянское слово “стръкъ” и древнерусское “стьркъ”. Можно предположить и древнее родство между славянскими и германскими формами (Клепикова, 1961). Но происхождение их для нас в данном случае не так важно, главное, что древнее слово породило целый “веер” родственных наименований. Старое латинское название ciconia продолжает свою жизнь в итальянском cicogna, французском cigogne, испанском cigьeсa и др.
........
Между прочим, на языке хинди, который имеет, наверное, несколько большее отношение к санскриту, чем русский, черный аист называется “surmal”, белый — “lag-lag”, шерстистошейный (Ciconia episcopus) — “laglag” (Hancock et al., 1992). Последние два названия являются звукоподражательными.

В древнерусском языке существовало свое название аиста — “стьркъ” или “стеркъ” (Срезневский, 1989). Означало оно, по всей видимости, также черного аиста, а возможно относилось и к другим длинноногим птицам, например, журавлям. В пользу этого может свидетельствовать приводимая И.И. Срезневским цитата из “Златоструя”: “Враномъ и стьркомъ главатица оукрашаеши”, т. е., очевидно, идет речь об украшении черными перьями. Конечно, само по себе это еще ничего не доказывает, поскольку и у белого аиста есть черные перья, да могли иметься в виду и не только они, но все же такое соседство “стерка” с вороном (Corvus corax) весьма симптоматично.

Вообще гипотеза В.П. Белика и Л.И. Тараненко (Belik, Taranenko, 1993; Белик, Тараненко, 1995) о сакральном значении черного аиста в древности, на которой в значительной степени базируется “санскритская” версия, имеет много слабых сторон. Она звучит достаточно интересно, но получается какой-то абстрактной, оторванной от реальной жизни. Ее сложно применить к какому-либо народу конкретно. По крайней мере к Киевской Руси она никак не лепится. Мы, конечно, плохо знаем верования и мифологические представления наших предков, но не настолько же плохо. Птицы, бывшие священными или почитаемыми в языческие времена на Руси, известны (см., например, Митрополит Іларіон, 1994).
Вид, на уничтожение которого было наложено сакральное табу, это вам не какой-нибудь вестник весны. Хоть какие-то следы его обожествления должны сохраниться. Если даже строго соблюдалось табу на упоминание птицы в письменной форме, то остались бы устные предания. Тысячелетие боролась христианская церковь с языческой табуированной лексикой (грубо говоря — матом), но она процветает и по сей день.
Один из основных аргументов — остатков черного аиста не находят при раскопках стоянок и го-родищ от палеолита до средних веков (Белик, Тараненко, 1995). Но это еще ни о чем не говорит. Во-первых, объяснить такие факты можно и по другому — на эту птицу по какой-либо причине просто не охотились. Например, украинец или русский без особой нужды не станет есть лягушку, змею или собаку, хотя они отнюдь не являются священными. Если бы остатков черного аиста не находили в поселениях какого-либо одного народа или древней культуры, но они встречались в других, это могло бы быть неплохим аргументом. Но таких остатков вообще не находят. За прошедшие тысячелетия на территории Восточной Европы сменилось много народов, культур и, естественно, верований. Вряд ли во всех их черный аист занимал место священной птицы. Значит может быть причина и более общего характера. Например то, что черный аист является энергетически невыгодной добычей. Гоняться за скрытной и осторожной лесной птицей, когда вволю доступной и главное более крупной дичи, особого смысла нет.

Во-вторых, то, что священных или тотемических животных не убивали — лишь одна сторона медали. Существовало также ритуальное поедание их или принесение в жертву. Можно привести пример священной коровы в Индии, убить которую считается преступлением, и даже сейчас водитель старательно объезжает “буренку”, лежащую посреди дороги. Но стоит вспомнить и другое: в Древней Греции во время вакханалий женщины в религиозном экстазе растерзывали священного быка (Соколова, 1972). Обычай принесения в жертву священного быка был вообще широко распространен в Восточном Средиземноморье (Мифы народов мира, 1980–1982). Кроме того, считалось, что тотемическое животное охраняет своих почитателей, поэтому различные части его тела или изображения часто использовались в качестве амулетов (Соколова, 1972). Священных и тотемических животных нередко хоронили как людей. Например, в Древнем Египте в каждом доме было животное, которое считалось богом дома. В случае смерти, его мумифицировали наравне с членами семьи (Gattiker, Gattiker, 1989). Понятно, что в таких случаях остаются хоть какие-нибудь следы — амулеты, погребения, изображения и т. п. Ведь находят же множество их в Египте, где поклонение животным сохранялось очень долго. Да и как видно из приведенной выше цитаты из “Златоструя”, аистиные перья использовались на Руси для украшения, что не очень-то вяжется со строгим запретом на добычу этих птиц.

Черный аист был священной птицей у викингов. Его древнее название — Odensvala (ласточка Одина). На юге Швеции сохранилось немало топонимов, связанных с ним (Forsberg, Aulйn, 1993). Варяги, конечно, могли бы занести представления о священности черного аиста и на Русь. Никаких следов этого, однако, как уже говорилось, мы не видим.

Не более обоснованные гипотезы выдвигает и И.Г. Пидопличко (1968). Он безоговорочно все восточнославянские названия аистов (кроме слова “черногуз”, происхождение которого слишком понятно, чтобы что-нибудь ему приписать) и даже немецкое Storch относит к солярным. В этой статье вообще поражает прежде всего безапелляционность суждений и отсутствие даже каких-либо попыток доказать свои идеи. Автор просто постулирует их и приводит непротиворечащие (с его точки зрения) примеры. Все проблемы И.Г. Пидопличко решает одним махом, с оппонентами разделывается легко и просто. Приведем лишь несколько характерных цитат. “Название лелека, или ререка, происходит от древнейшего названия Солнца Ре (=Ра), остальные [бусел и боцян — В.Г.] — от славянских названий посвященного Солнцу животного: Бус, Боц, Буц, что значит бык”. Осталось перевести слово ребус как “солнечный бык”. “Не вступая в длинную полемику с названными языковедами [М. Фасмером и А.Г. Преображенским, объяснявшим происхождение слова “бусый” от тюркского “бос” — ‘серый’ — В.Г.], отметим только, что понятие бусый восходит все же к понятию бык, причем степной породы, имевшей серую и пепельную ... окраску...”. “На самом же деле все эти названия [астер, гайстер, родственные им и от них — аист — В.Г.] восходят к одному из древних названий блистающего небесного светила, в первую очередь Солнца, типа греческого ’’astron и латинского astra”. После всего этого разбирать всерьез предлагаемые гипотезы как-то не хочется.

Более чем сомнительными нам представляются и попытки вывести слово “аист” от этнонимов или тем более гидронимов. Гипотеза М. Фасмера (1913), в обоснованности которой он сам впоследствии сомневался, иногда и сейчас всплывает как равноправная с другими, более обоснованными (Белик, Тараненко, 1995). Но названные авторы сами отмечают, что скорее можно ожидать обратного, когда животные дают названия этносам. В древние времена роды и фратрии нередко именовали по названиям их тотемов: род Ворона, род Бобра и т. п. Впоследствии эти наименования могли закрепляться за целыми племенами. Так, индейское племя тлинкитов делилось на две фратрии — Волка и Ворона. У бечуанов (Африка) названия отдельных племен сохранили тотемическое значение и по сей день: батау переводится как “народ Льва”, батлапи — “народ Рыбы” и т. д. (Соколова, 1972). Названия же птиц, возникшие от этнонимов (типа индейки), — чаще видовые, как бы уточняющие “происхождение” того или иного представителя данного рода: сирийский дятел (Dendrocopos syriacus), эскимосский кроншнеп (Numenius borealis), немецкое название кольчатой горлицы (Streptopelia decaocto) Tьrkentaube (турецкий голубь) и т. п. Многие из них являются чисто книжными. Индейка (Meleagris gallopavo) тоже раньше была индейским петухом (Даль, 1978–1980).

Л.А. Булаховский (1948а) выделяет группу названий птиц по народам. Сближение имеет в виду внешность, особенности характера и т. п. Но такие наименования диалектные и мало распространенные, кроме того, во многих случаях это переосмысленные названия другого происхождения. Так, украинское диалектное название степной тиркушки (Glareola nordmanni) "киргиз" (Булаховский, 1948а) — не что иное, как измененное давнее звукоподражательное наименование. Другая его форма — "киргик" — достаточно ясно об этом свидетельствует. Еще одно украинское диалектное название тиркушки — "грицик" — такое же переосмысление, но "в другую сторону".

В.П. Белик и Л.И. Тараненко (1995) не учитывают еще один существенный момент. Эстиями (Aestii) Тацит обобщенно называл балтийские племена, жившие к востоку от Вислы. Слово это он заимствовал у германцев. На один из финно-угорских народов, предков нынешних эстонцев, название было перенесено лишь в IX–XI вв. (Грушевський, 1994). Топонимы типа “Aistmares” (старое литовское название Вислинского залива) также происходят скорее от этноса, чем от птицы. В связи с этим, именовать Эстонию “страной аистов” несколько преждевременно. По мнению Л.А. Булаховского (1948а), кстати, лишь в единичных случаях есть основания предполагать проникновение в восточнославянские языки названий птиц балтийского происхождения.

Благодаря значительному месту, которое белый аист занимает в мифологии различных народов, у любителей построения красочных гипотез происхождения его названий в разных языках большой популярностью пользуются всевозможные божества и стихии.
Ах, какой соблазн связать украинское название “лелека” со славянским богом любви Лелем! В это созвучие так красиво вписывается всем известное поверье, что белый аист приносит детей. Не удивительно, что такая гипотеза действительно есть, по крайней мере о ней упоминает в своей книге В.Е. Борейко (1996). Правда, аист приносит детей не только славянам, но и немцам и многим другим народам, у которых любовью “заведовали” другие боги. С другой стороны сходные названия есть у большого количества соседних народов, куда Лель уже “не дотягивался”. Узбекский коллега Э. Шерназаров слово “лелека” понял без перевода. Но на такие “мелочи” можно не обращать внимания ради столь поэтично звучащей гипотезы. Увы, это лишь радужные переливы на мыльном пузыре.

По нашему мнению, белый аист заселил Украину в XV–XVII вв., когда языческие боги были уже не в фаворе (Грищенко, 1996), но допустим, что это предположение ошибочно, и он был там и раньше, или что влияние язычества еще было достаточным для возникновения названия и позже. Тогда как объяснить наличие множества родственных с “лелекой” названий, например, у арабов, турков и народов, которые с ними тесно контактировали? У славян они распространены только на Балканах и в Украине (Клепикова, 1961). Да и по первоначальному варианту поверья белый аист приносит души детей, а вовсе не их самих (Gattiker, Gattiker, 1989). Оно, очевидно, восходит еще к древним представлениям, что птицы были посредниками между небом и землей и переносили души людей. Доисламские бедуины считали, что после смерти тела душа продолжает существовать в облике птицы (Gattiker, Gattiker, 1989). Именно отсюда берет начало распространенное у мусульман поверье, что в белых аистов превращаются души правоверных, не совершивших предписанного Кораном паломничества к гробу пророка Магомета.

Звукоподражательное или, как говорят лингвисты, ономатопеическое происхождение слова “лелека” не вызывает сомнения. В отличие от названия “аист”, особых разногласий у языковедов по нему нет (Клепикова, 1961; Етимологічний словник..., 1982–1989 и др.). Трещание клювом белого аиста многие народы передают сходно: укр. – клекіт, рус. – клекот, нем – Klappern и т. п. Везде слышится слог “лэк”, “лак”, “лап”. О том же, что слово это все-таки является заимствованным, свидетельствуют распространенные в некоторых украинских говорах собственные звукоподражательные названия белого аиста: “клекотун”, "ґлекотень", “клекотень”, “длекотень” (Лисенко, 1974; наши данные). Они не начинаются с “л”. “Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы”, — писал А. Блок. Сложно сказать, как насчет скифов, но вот “азиатских” слов — тюркоязычного происхождения — и в украинском, и в русском языках предостаточно.
........
Путем трансформации старых слов могли возникнуть и другие наименования. Так, в Полесье белого аиста местами называют "Иван" (Толстой, 1984). Вполне вероятно, что это переделанное под влиянием распространенного имени давнее название "ивин". Согласно "Лексикону славеноросскому" Памво Беринды 1627 г., ивин — птица, кормящаяся ужами, подобная боцяну, т. е. аисту (Митрополит Іларіон, 1994). В.И. Даль (1978–1980) относит это слово к названиям ибиса.

apss написал:

[q]
А Вы об очень древнем корне БУСЛ, об очень древнем тотеме и древних русинах!
[/q]

+

Е. А. Хелимский
(Гамбург)

Аист и его возможные этимологические свойственники (клёст, глист)

Памяти Владимира Николаевича Топорова

Этимологическая идея, лежащая в основе этой заметки, крайне проста: аист (слово известно только русскому языку и ранее не нашло удовлетворительгого объяснения) представляет собой субстантивированную нечленную форму прилагательного избыточного обладания от слав. *aje ‘яйцо’, т.е. означает, собственно говоря, ‘яйцаст(ая птица)’.
Такая номинационная мотивация вполне согласуется с поверьями, связанными с этой птицей: «В Галиции в гнездо а[иста] бросают куриное яйцо, чтобы куры несли крупные яйца, как у а[иста]» (Гура, Страхов 1995: 99), ср. также традиционное соотнесение аиста с деторождением, плодородием.
С формальной стороны предлагаемая этимология также не встречает трудностей. Слав. *aje и непосредственные образования от этой основы (без прейотации) распространены на восточнославянской территории меньше, чем производные *ajьce > *jajce и *ajьko > *jajьko, однако убедительным свидетельством их прежнего бытования может теперь служить, наряду с укр. (диал., детск.) айо, др.-новг. (в берестяной грамоте XII в. из Старой Руссы) аесово (зв.ед. к *aje-sova букв. ‘сователь яйца’). Учитывая высокую степень параллелизма между славянскими адъективными образованиями с суффиксами -(a/i)t- и -(a/i)st-, весьма показательны реконструируемые в ЭССЯ слав. *ajitъ(jь) (> слвц. диал. vajitý ‘овальный’) и *ajatъ(jь) (> схрв. XVIII в. jạ̀jat ‘cum testiculis’), параллельное лат. ōvātus ‘яйцевидный’. См. ЭССЯ 1: 61-64; Зализняк 2004: 54, 335. Соответственно, интересующая нас праформа может быть реконструирована как слав. *ajistъ(jь) (разумеется, праславянская форма условна: засвидетельствованное только в русском языке слово вполне может быть более поздним образованием по продуктивной модели).
Отметим, что господствовавшее в XVIII в. и, по-видимому, исходное ударение аúст хорошо согласуется с вероятной баритонезой в *aje (схрв. jáje с новым акутом долготы) и акцентологическими свойствами суффикса -ист-, предполагающими сохранение места ударения произодящей основы (др.-рус. кaменистъ, плечuстъ), см. Зализняк 1985 (особенно 76, 146-147).
Возможность бессуфиксальной субстантивации нечленных форм прилагательных обладания с приобретением переносного значения иллюстрируется такими лексемами, как ушат (‘лохань с ушами’), ст.-сл. мѫжата ‘mulier, uxor’, возможно, также др.-рус. ногата (если это название денежной единицы восходит к обозначению полной звериной шкурки с четырьмя ногами, а не является ориентализмом – тюрк. nakt, араб. naḳd, см. ЭСРЯ III: 79), а из особенно древних образований сват (к sue-, suo- ‘свой’, см. Vondrák 1924: 593); Вондрак и Кипарский причисляют к этой же группе образований др.-рус. ворожьбитъ ‘враг’, вѣньчитъ ‘венценосец’, домовитъ ‘хозяин’, дължьбитъ ‘должник’, кърчьмитъ ‘корчмарь’, подобитъ ‘подражатель’, наймитъ, рыбитъ ‘рыбак’ (Vondrák 1924: 596; Kiparsky 1975: 220). Упомянутый выше и общепризнанный параллелизм между -(a/i)t- и -(a/i)st- позволяет считать, что и нечленные формы прилагательных избыточного обладания, в их числе *ajistъ, могли подвергаться бессуффиксальной субстантивации. Их близким аналогом являются существительные с суффиксальным комплексом -(с)т-ик (головастик, зубастик, лобастик, волосатик, пузатик).
После утраты словом аист этимологической прозрачности необычное внутри морфемы сочетание аи, хотя и дожило до наших дней в своем исходном виде, дало толчок нерегулярным преобразованиям, породившим, в частности, др.-рус. агистъ, диал. (псков.) алист, арист и др.
Нет необходимости подробно анализировать предшествующие попытки этимологизации рассматриваемого орнитонима (см. ЭСРЯ I: 64, Черных 1985: 31), поскольку их итоги вполне охватываются утверждением «этимология неясна» (Гура, Страхов 1995: 96). Подчеркнем невозможность прямого сближения аист с пол. hajster ‘серая цапля’ (если оно действительно из нижненем. Heister ‘cорока’), укр. гáйстер, áстер, гáрист, гáстiр, блр. гáйсцёр ‘аист-черногуз’ (< пол., см. ЕСУМ 1: 454). С другой стороны, частичное созвучие могло способствовать контаминации, которая несомненна в случае укр. (Полесье) гáрист = гáйстер, гáстiр  др.-рус. агистъ, псков. арист (< аист). Более того, нельзя, пожалуй, полностью исключить и контаминационное происхождение пол. hajster, укр. гáйстер из комбинации семантики (и отчасти фонетики) аист, айст с семантикой нижненем. Heister.

***
Значительный архаизм ряда дериватов (ср. слав. *bordatъ = прусск. *bardāt-s , лит. barzdót-as, лат. barbāt-us) и случаи типа *sьrditъ (непосредственно от *sьrd-, а не от его производного *sьrdь-ko ‘сердце’) подсказывают, что в основе адъективных образований (и вторичных субстантивов) могут лежать основы, в чистом виде – без суффикса -(s)t- – в славянских языках не сохраненные.
Два дальнейших слова, в которых можно заподозрить бессуфиксальные субствнтивированные прилагательные с суффиксом -st-, названы в заглавии заметки . В обоих случаях речь идет, как и в случае с аистом, о зоонимах, не получивших убедительного (или достаточно полного) этимологического объяснения. Сложность состоит в том, что если для слова аист находится непосредственно (хотя и слабо) засвидетельствованная производящая основа, то для клёст и глист приходится предполагать деривацию от основ, утраченных (в чистом виде) еще в дославянскую эпоху – впрочем, сохраненных параллельными славянскими производными и имеющих индоевропейские соответствия. Что касается утраты предполагаемых исходных основ (типа *klV(s) и *glei(s)), то она не только не должны были, но и не могли сохраниться в славянском, где все индоевропейские именные «основы корневого нетематического типа были или утрачены […], или перешли в иной тип склонения, или же, наконец, были заменены производными» (Мейе 1951: 272).

Орнитоним клёст ‘Loxia curvirostra’ (тж. укр. клест, диал. кляс, клiщ, см. ЕСУМ 2: 459; чеш. klest, в котором, однако, можно предполагать ученое русское заимствование) обычно сравнивается со слн. klesk ‘ореховка, кедровка, Nucifraga (Corvus) caryocatactes’ и производится от звукоподражательного глагола *kleskati/*klestati ‘хлопать, щелкать’ (ЭСРЯ II: 248, ЭССЯ 10: 13), правильнее, вероятно, *tleskati/*tlestati (Зализняк 1986: 121).
Характерным признаком клеста являются, однако, не столько издаваемые им звуки (хотя он действительно щелкает шишки), а уникальный вид его клюва: концы челюстей перекрещены, что позволяет птице отгибать у шишек чешуйки и извлекать из них семена (ср. также латинское обозначение клеста). Именно это обстоятельство заставляет предположить номинационную мотивацию ‘клюваст(ая птица)’ – от несохранившейся дославянской именной основы типа *klV- со значением ‘клюв’ (и.-е. *kleu-, *klēu- ‘Haken, krummes Holz usw.’, см. IEW I: 604-605), другими дериватами от которой являются *klьvati ‘клевать’ и далее *kljunъ ‘клюв’, *kljuvъ. Можно заметить, что эта именная основа оказывается тем звеном, которого недостает предположению о связи *klьvati с и.-е. *kleu- (см. это предположение – без убедительного обоснования – в ЭССЯ 10: 83 с дальнейшей литературой).
Словообразовательно аналогично и фонетически отчасти сходно пол. kłysty ‘клыкастый’ (от kieł, kła ‘клык’, слав. *kъlъ).
Любопытно и весьма существенно рус. диал. (псков., печор.) клест, клёст ‘аист’ (!). Сами птицы настолько различны, что путаница или перенос названия немыслимы. Но, поскольку аист отличается не только величиной яиц, но и очень длинным клювом , речь может идти о параллельной и независимой семантической специализации ‘клюваст(ая птица)’ > 1. ‘клест’, 2. ‘аист’. Ср. далее также диал. (калуж.) клёст как прозвище человека с большим носом (разумеется, эти диалектные данные служат дополнительными аргументами против версии о звукоподражательном происхождении слова клёст) .
Отметим также рус. диал. (псков., петерб.) кáлист, калúст ‘аист’ – возможно, продукт контаминация аист, алист  клёст (ср. выше о других контаминационных процессах с участием слова аист).
Трудно однозначно решить вопрос о наличии или отстутствии связи слова клёст с такими орнитонимами, как слн. klesk (см. выше), а также чеш. dlask, dlesk ‘дубонос, Coccothraustes’, слвц. dlask, glask, glazg, dlezd, в.-луж. dłusk, пол. klęsk, пол. klesk, слн. dlèsk, схрв. dlesk (ЭСРЯ II: 248, Зализняк 1986: 121 и – без соотнесения с клёст – Berneker 1924: 203, ЭССЯ 5: 37). В них можно усмотреть и не вполне регулярные модификации исходного (вероятно, ономатопоэтического) названия типа *tleskъ , и – если принять предложенную выше этимологию – экспрессивные модификации слав. *klestъ ‘клюваст(ая птица)’ (не без влияния звукоподражательных глаголов с *tl-, *dl-), что особенно вероятно для обозначений дубоноса – птицы того же семейства вьюрковых, что и клест, и к тому же – откуда и ее русское название – отличающейся мощным, массивным клювом.

Третья этимология этой серии, касающаяся слав. *glistъ, *glista, по существу полностью подготовлена имеющейся этимологической литературой, см. в особенности ЭССЯ 6: 128-129, SP 7: 109-111, Аникин 1998: 409-410 (это позволяет опустить изложение релевантного материала; рефлексы засвидетельствованы на всех славянских территориях). Исторически оправдано морфемное членение *gli-st-, где корневой компонент связан с и.-е. *glei- ‘kleben, schmieren’ (см. IEW I: 362-364) и обнаруживается также в славянских названиях слизи, глины, вязкой и влажной массы (*glěnъ, *glěvъ, *glina, *glьjь и др.). Единственное предлагаемое дополнение этой этимологии состоит в принятии дославянской именной основы *glei(s) ‘слизь’, непосредственное сохранение которой в виде слав. *gli было невозможно по фонотактическим причинам, но которая в комбинации с суффиксом -st- дала *glistъ ‘слизист[ый червь]’. Ближайшим соответствием – с отличием в суффиксе, -t- вместо -st- – оказывается, как это и отмечается в названной выше литературе, лит. glitùs, glytùs ‘слизистый’.

Литература

Аникин, А. Е. 1998. Этимология и балто-славянское лексическое сравнение в праславянской лексикографии. Новосибирск.
Балалыкина, Э. А. 1980. Словообразовательная структура прилагательных в славянских и балтийских языках (Именные образования с и.-е. формантами *-no-, *-to-, *-mo-, *-lo-). Казань.
Белова, О. В. (сост., комм.) 2004. «Народная Библия»: Восточнославянские этиологические легенды. Москва.
Гура, А. В., Страхов, А. Б. 1995. Аист. – В кн.: Славянские древности: Этнолингвистический словарь. Под ред. Н. И. Толмтого. Т. 1. Москва. 96-100.
ЕСУМ = Етимологiчний словник украïнськоï мови. Т. 1-. Киïв, 1982-.
Зализняк, А. А. 1985. От праславянской акцентуациии к русской. Москва.
Зализняк, А. А. 1985. Новгородские берестяные грамоты с лингвистической точки зрения. – В кн.: Янин, В. Л., Зализняк, А. А. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1977-1983 гг.). Москва. 89-219.
Зализняк, А. А. 2004. Древненовгородский диалект. 2-е изд. Москва.
Мейе, Антуан 1951. Общеславянский язык. Пер. и прим. П. С. Кузнецова. Москва.
Топоров, В. Н. 1975. Прусский язык: Словарь. А – D. Москва.
Черных, П. Я. 1983. Историко-этимологический словарь современного русского языка. т. I. Москва.
ЭСРЯ = Фасмер, Макс. Этимологический словарь русского языка. I-IV. Пер. и доп. О. Н. Трубачева. Москва, 1964-1973.
ЭССЯ = Этимологический словарь славянских языков. Под ред. О. Н. Трубачева. Вып. 1-. Москва, 1974-.
Berneker, Erich 1924. Slavisches Etymologisches Wörterbuch. 1. Bd. Heidelberg.
IEW = Pokorny, Julius. Indogermanisches Etymologisches Wörterbuch. I-II. 2. Aufl. Bern – Stuttgart, 1989.
Kiparsky, Paul 1975. Russische Historische Grammatik. Bd. III: Entwichlung des Wortschatzes. Heidelberg.
SP = Słownik prasłowiański. T. I-. Kraków e.a. 1974-.
Vaillant, André 1974. Crammaire comparée des langues slaves. T. IV. La formation des noms. Paris.
Vondrák, Wenzel 1924. Vergleichende Slavische Grammatik. 2. Aufl. I. Bd.: Lautlehre und Stammbildungslehre. Göttingen.

Происхождение и значение имен и фамилий.

ТЕМА ЗАКРЫТА