Письма и воспоминания

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

http://vk.com/liniya_fronta_kirov

Письмо снайпера Натальи Венедиктовны Ковшовой матери.

file.php?fid=776254&key=1688792789

13 августа 1942 г.

«Милая моя мамусенька!

Сегодня получила твое письмо с фотографией. Ты права — мне очень приятно смотреть на нее. Я то и дело ее достаю из кармана гимнастерки. У меня уже нет ни одной своей фотографии — все куда-то исчезли. Да! А ты получила мое фото, где мы с Машенькой сняты?

Мы совершили большой переход, примерно 115 км, и теперь наступаем в другом месте и с другой армией. Место здесь очень болотистое, грязь везде по колено. Ну ничего, мы и здесь повоюем. Побьем проклятых гадов, чтобы им тошно стало. Ты Машеньке напиши, чтобы она зря не надрывалась, а то с нею никакого сладу нет. Я после ранения стала много осторожнее.

А насчет денег ты мне не говори. Раз у вас есть чего покупать да еще такие вкусные вещи, то пусть лучше будут у тебя деньги, а не у меня. Мне они понадобятся только после войны. Платьице хорошее купить. А пока целую и обнимаю крепко. Твоя Натуся».

14 августа 1942 года возле деревни Сутоки Парфинского района Новгородской области вместе со своей подругой Марией Поливановой вступила в бой с противником. В неравном бою обе были ранены, но не прекратили бой. Расстреляв весь запас патронов, они взорвали себя гранатами вместе с окружившими их солдатами противника.
В 1943 им обеим присвоено звание Героя Советского Союза.

Редактирование фотографии: И.А.Булатова (Кучерявая)

https://iremember.ru/memoirs/p...androvich/

Стяжкин Степан Александрович
file.php?fid=777031&key=897055380

Из воспоминаний

...Командиром роты стал наш командир взвода, а командиром взвода назначили старшего сержанта. У нас был старший сержант, офицеры уже не пополнялись.

А там такие селения как Рамушево, Новорамушево, Старорамушево. Рамушевский коридор. Я в той и другой деревне был.

А. Б.: Что они из себя представляли весной 42?

С. А. С.: Обыкновенная деревня, разбитая.

А. Б.: И там бригада оборону держала?

С. А. С.: Да. Но сил не было. У нас в роте очень мало осталось, потому что уже где-то в апреле, даже в конце марта всё таяло. А мы всё ещё ходили в валенках. Командир взвода мне и ещё одному парню приказал установить связь с соседом. Ну, чувствовать - кто у нас на правом фланге. Там всё леса, болота. И вот мы с ним отправились через болото в валенках. Дошли до робьи, а она разлилась широко - надо идти, у нас был пакет. Разделись, всё на голову привязали, брёвна нашли, и переплыли. Вода весной, конечно, была холодная.

А транспортные самолёты немецкие в этот котёл чуть не по головам по нашим лазили. Летит он так низко: как откроешь из винтовки огонь, он тебе из пулемёта. А наших самолётов не было. Однажды я только видел такую картину - немецкие истребители вели наш самолёт в сторону Старой Руссы спереди, сзади и по бокам. А наш «ястребок» в середине. А во фронтовой газете было написано, что лётчик Тимур Фрунзе погиб в бою с немецкими захватчиками.

А. Б.: Вы думаете, это была правда?

С. А. С.: Это была правда. Тимур Фрунзе - сын Фрунзе, он воспитывался у Ворошилова. Уж потом я из книг вычитал.

А. Б.: Какое у Вас впечатление общее осталось от войны под Рамушево и Старой Руссой?

С. А. С.: Страшное, знаете. Если сравнивать с наступлением под Москвой, то здесь было намного тяжелее. Потому что, во-первых, у нас не было еды совершенно, питания. Нам не могли подвезти, мы были прижаты к болотам Холмским. И доставка только была самолётом - такие сигары высотой, может, 2 метра. Сигару сбрасывали: там боеприпасы ... Сбросит - там площадка была выделена. От каждой роты выделялись люди, и шли к этой площадке, чтобы сигары подбирать.

А. Б.: Голодали?

С. А. С.: Да. А что? Он сбросит, промахнётся, и сигара эта в болото! И всё, она уже на дно уходит. Так мы и звали - сигары. А потом выделялись ещё люди для доставки снарядов артиллеристам из сигар. От роты выделят 3-4 человек идти, помочь артиллеристам.

А. Б.: Самый большой калибр артиллерии там был 76 мм.?

С. А. С.: Да, самый большой - 76.

А. Б.: Как Вы помните, когда вы в болотах сидели, вы часто в атаку на немецкие позиции ходили?

С. А. С.: Нет, наоборот. Он 21 марта перешёл в наступление, и нас прижали. Не помню, из какого батальона были 2 девушки-снайперы Поливанова и Ковшова. Им было посмертно присвоено звание Героев Советского Союза. Этим двум девушкам было приказано отходить, но они сказали: «Нет, комсомольцы не отступают»! Их там немцы окружили и добили. А откуда эти девушки родом, я сейчас не скажу. Или они москвички, или ещё откуда.

А потом весна, наступление везде было приостановлено. Уже невозможно, потому что бесполезно по этой грязи ползти. Лыжный батальон был расформирован к апрелю, по разным бригадам стрелковым. У нас из батальона, по рассказам товарищей, которые были раньше, оставалось примерно 50 человек от 525 человек. В боях под Рамушево многие остались.

Редактирование фотографии: И.А.Булатова (Кучерявая)

И. Подорожанский

ПОДСНЕЖНИКИ

Солдату нужно наступление, — говорит Яшка Носенко. — Без наступления — крышка. Внутри все гниет. О доме думает. О жизни. Тоска! Окопное сидение — смерть армии. Точно. Александр Васильевич Суворов бывало...

Говорит Яшка неторопливо, скучно. В руке у него трофейная фляга с водкой. Комбат бултыхает ею в такт словам, но не пьет. Не хочется. Яшка, я и адъютант старший, москвич Сенечка, сидим так уже давно. Идти некуда. Делать нечего. На душе худо. Хочется тишины. Только тишины. А Яшка говорит и говорит...

Прошлой осенью, когда встали мы на Вшивой горке, настроение было совсем другое. Думали: постоим недельку. От силы — две. Подформируемся, болота подмерзнут — и снова вперед. Добьем этого фрица в Демянском мешке. И рванем вперед — и к черту эти проклятые болота, эти петляющие Робьи, эту тоскливую мутную Ловать. Нас ждет Ленинград, Прибалтика!

А вышло не так. Вышло, что и не поймешь, кто кого окружил. По нашей дивизии, окопавшейся вдоль берега Сутокской Робьи, с трех сторон бьет немец. И сидим мы, сидим, зарывшись в бурую глину.

Вышло так, что стали называть весь этот копаный-перекопанный берег Вшивой горкой: помыться негде, кроме как в вонючей Робье. Поставили баньку, задымили, а через час смели ее фрицы артналетом. Теперь только «дуст» и выручал.

Каждый вечер вылезаю я на откос, на краю которого кое-где еще топорщатся прутики ивняка, и ползу по лощине к нашим рогам. Каждый вечер, спрыгнув в мокрую траншею с бруствером из болотной дернины, я говорю по возможности бодро:

— Привет, гвардейцы! Где командир? Как день прошел? Потерь нет? Снайпера работали?

— Здравствуйте, товарищ политрук! — отвечают мне.

— Сейчас со сводкой познакомлю. Есть радостные события! — говорю я.

Следом за мной переваливаются в траншею с зелеными термосами на спинах подносчики пищи, чаеносы.

— Опять «второй фронт»? — привычно спрашивают солдаты у старшины, открывающего термосы. «Второй фронт» — это все тот же американский яичный порошок, то в виде рыжих лепешек, то наподобие клецок в мутной горячей воде. Это не шутка, это обычный термин, бытовое словно — «второй фронт».

Лощина, по которой я ползу каждый вечер, по которой ночью санитары выносят раненых и изредка возвращаются с патронными ящиками, носит громкое имя: «Долина смерти». Выспрение, но точно. Вся она изрыта воронками. Выпадет снег, припорошит старые меты, а через день снова усыплют ее свежие оспины. Немцы не жалеют огня: пристреляли каждый метр.

— Ничего, товарищи! Главная наша задача — сковать и измотать силы врага, не дать ему перебросить свои войска...

Так говорю я все пять месяцев. Только сперва говорил, что надо не дать гитлеровцам перебросить войска под Сталинград, а потом стал упирать на Ленинград. И с каждым днем вижу, как мрачнеют солдаты. Да только ли солдаты?..

— Что, что говорил Суворов? — спрашивает адъютант старший, хотя уже много раз слышал все Яшкины цитаты, выученные им, видимо, еще в училище.

— А то, что длительная оборона — смерть для армии! — с неожиданной горячностью восклицает Яшка. — И никакие слова тут не помогут. Нужен успех, успех, успех! Пусть многие погибнут, зато остальные будут стоить всех — и живых и мертвых. Только в наступлении...

— Где это Суворов так говорил? — ехидно спрашивает адъютант старший.

— Где? — глаза у Яшки злые. И без того короткий, кряжистый, он сейчас стал еще короче, сжавшись, как пружина, на своем низеньком чурбаке.

Где говорил? — снова переспрашивает он. Не знаю, где говорил! Но если бы посидел в этих болотах — сказал бы! Сказал бы!

Такого с Яшкой еще не было. Он вскочил с чурбака, глухо стукнувшегося о деревянный настил блиндажика, бросил на лежак флягу. Ржаные его волосы топорщились, напряглись желваки на широких скулах, ноздри ходят ходуном.

— Чего они там думают? Чего?! Или в тыл, или в бой! Нельзя же так больше.

— Успокойся, капитан, — говорю я и пытаюсь положить на его плечо руку.

— Брось ты уговаривать! — он смотрит на меня в упор острыми сощуренными глазами.

Ты брось! — стараясь не кричать, кричу я, — распсиховался, как... как...

Черт подери, и слова не подыщешь! Да и какой прок в словах? Ведь Яшка все знает не хуже меня. Знает, что на батареях по четверть боекомплекта, что солдаты на собственном горбу волокут из дальних тылов каждый снаряд, каждую мину. Знает ведь, что строжайше запрещено делать больше чем по одному выстрелу в сутки на батарею. И если дадут по нашей заявке редкий залп, так потом несколько дней говеют, выдерживая лимит. Знает, что и патронов мало. И то, что во всей дивизии не наскребешь двух тысяч штыков. Вместе с учбатом, с разведкой и связистами. А пополнением и не пахнет. На проселке наш фронт, на северо-западном болотном проселке, а не на больших дорогах войны.

Все он знает. И все знают. Или чувствуют. Только я понимаю комбата. Ему, особенно ему, вот как нужна какая-то решающая перемена, сильная встряска. Потому что в Якове Носенко сидит бес. Маленький, приземистый, ржановолосый бес, который не может, ни в какую не может жить вот так — окопным спокойным бытом, одинаковостью дней. Зазуммерил телефон.

— Шестнадцатый слушает, — поднял трубку Яков.

— Привет, Ольшевский. Двадцать второго? Тут, куда же денется!

«Двадцать второй» — это я, замполит. Был я и «двадцатым» и даже «сотым». Коды меняются все же чаще, чем замполиты.

— Слушаю, — сказал я.

Ольшевский — парторг шестой роты. Он — человек со странностями. До войны занимал солидный пост в каком-то столичном главке. Пришел в дивизию добровольцем. После первого ранения хотели ему привинтить два кубаря: высшее образование у человека (узнали в санбате, обнаружив в вещмешке диплом). Отказался. Заявил, что до самого главкома дойдет, а не допустит: хочет быть солдатом.

Несколько раз снова подступали: «Аттестуем тебя». Ни в какую! Пытались перевести в штаб полка, в саперный батальон — ни в какую. Только в стрелковой роте!

Спрашиваю однажды:

— Чего вы от офицерского звания открещиваетесь? Ведь можете больше пользы принести.

— Не убежден, — отвечает он. — Не имею командных способностей.

— Чепуха, — говорю.— Вы уже доказали в боях…

— И в этом не убежден, — повторяет. — Лично не убежден. Но хочу убедиться.

— В чем?

Может ли рядовой пехотинец пройти такую войну.

— Значит, ставите эксперимент?

— Предположим.

Много поздней узнал я, что его семью фашисты вырезали в Тирасполе: жена и дочь летом сорок первого отдыхали там у матери.

Но это узнал поздней. А пока Ольшевский звонил по пустякам: просил с вечерним чаеносом прислать иллюстрированные журналы и, если раздобуду, «Тараса Бульбу».

— Вместо кино, — устало пошутил он.

— Постараюсь, — сказал я, уже разрабатывая в уме план ограбления полковой политчасти. — Как настроение?

— Нормальное, — ответил он. — Только случилась беда.

В голосе его озорные нотки, поэтому я не встревожился.

— Что за беда?

— Подснежники. Расцвели подснежники.

— Подснежники? Где?

— На нейтралке, как раз посредине. Боюсь неприятностей. Высовываются наши, смотрят. Молодые. Весна!

И он рассмеялся. Я представил себе Фиму Ольшевского, долговязого, отощавшего, плохо выбритого солдата тридцати с лишком лет. Представил его замызганную шинель, полы которой пропитаны болотной жижей, его мокрые, облепленные грязью сапоги, его большой зябкий нос, усталые, всегда усталые глаза, в которых прячется ему одному ведомая печаль. Он смеялся, этот неулыба, этот странный солдат.

— А фрицы? Как себя ведут фрицы?

— Тоже смотрят. Слышите?

Я прислушался и различил тарахтение «максима» и редкие винтовочные щелчки.

— Наши мешают им смотреть. Ведь это же наши подснежники, советские.

Повесив трубку, я приготовился доспорить с комбатом, но увидел, что спорить не с кем. Яшка был уже другой: притихший и настороженно внимательный.

— Что за подснежники? — спросил он.

— Обыкновенные. На нейтралке, перед шестой.

— В жизни не видел подснежников! Какие они? Большие?

— Вроде виктории—регии. Лотос, в общем, — сказал адъютант старший, подкладывая в печурку щепки. — Только в тысячу раз меньше и ниже.

— Я серьезно, — сказал Носенко. — Замполит, ты их видал?

— Вообще, да. Синенькие такие. Кажется, синенькие. На тонкой ножке.

... Мне вспомнилась другая весна. Ручьи на улицах подмосковного городка Бабушкина, студенческое общежитие на Четвертом Ватутинском, и озябшие сиреневые руки девушки, рвущей на опушке маленькие цветочки. Я дышал на эти руки, отогревая их в своих ладонях, а подснежники синели в петличке ее старенького пальто.

Сенечка, пародируя популярную довоенную песенку «Левкои», затянул:

Чуть синеет подснежник

В голубом хрустале...

— Заткнись! — крикнул Яшка.

— Но, товарищ комбат!..

Яшка всегда порывист. Вот и сейчас, не обращая больше внимания на адъютанта старшего, который, сидя на корточках, все подкладывал щепки и говорил что-то насчет взаимной вежливости продавца и покупателя, Носенко стал одеваться. Сдернул со стены, обтянутой комуфлированной немецкой плащ-палаткой, шинель, перепоясался, застегнул кобуру, сунул в карман лимонку, перекинул через плечо планшет.

— Ты куда?

— Разве я обязан тебе докладывать?

— Не дури. Куда?

— Закудакал! К людям. В шестую.

— Да ты что, комбат?

Шестая рота стояла, а точнее — ползала, полусогнувшись, в грязи по щиколотку, на левом фланге батальона — ближе всех к немецким добротным траншеям, протянувшимся по скату единственного сухого холма. До немцев оттуда шагов полтораста. И ночью ползти туда было делом рискованным, а сейчас, во втором часу дня, просто немыслимым. Все равно что встать на стрельбище вместо мишени.

— Позвоню командиру полка! — поспешно сказал я, — Никакой оперативной необходимости идти туда нет!

— «Оперативной», — передразнил Яшка. — Много ты понимаешь в оперативном искусстве.

По спокойствию, с каким он произнес это, по небрежному жесту понял я, что отговаривать — напрасный труд. Бес уже вселился в Якова. Он уже был как бы в бою, он решил, что надо делать. А тут с ним не столкуешься.

— Раз так, я с тобой.

Если говорить честно, в душе я рассчитывал, что это образумит Якова, что он не захочет «рисковать людьми». Я знал: эта отчаянная голова становилась трезвой, даже осторожной, когда дело шло о жизни солдат, вообще других.

— А ты зачем? — настороженно спросил он.

Я усмехнулся:

— Тоже хочу подснежников.

Яшка хмыкнул, покачал головой, что-то обдумывая, пробормотал:

— Групповую цель устраивать, — потом сказал: — Как знаешь.

— Погоди минутку — прихвачу журналы.

— Давай.

«Ох, и нагорит мне в политотделе, если ранят, — думал я, торопливо засовывая под шинель два старых «Огонька» и «Фронтовую иллюстрацию», — мальчишество и только».

Адъютант старший больше не острил. Он поднял Яшкин чурбак, обтер его ладонью.

— Товарищи, может быть, переиграем? — сказал он наконец, с тревогой вглядываясь в спину Носенко. Яков толкнул ногой шаткую дверцу блиндажика.

Мы с комбатом вышли. Прозрачность весеннего дня окатила нас. За левым низким берегом Робьи, еще покрытой серым рыхлым льдом, синел редкий осинник. Казалось, он совсем рядом, хотя до него — километра два. За осинником — наши тылы. Там, в капонирах, оставшихся от огневых позиций «Катюш», дымят кухни. Белесые витые струйки сливаются сейчас с линялой голубизной неба.

Внизу, у промоины на берегу, стирает портянки Миша — ординарец комбата. Он оглядывается, вскакивает с корточек, поспешно вытирает руки о гимнастерку.

— Вы куда, товарищ капитан?

— И этот еще кудахтает, — бормочет Носенко. — За цветами! — бросает он вниз. Миша смотрит недоверчиво и удивленно.

— Шутите, товарищ капитан. Обед сейчас принесут.

— Подогреешь, когда придем. Ясно?

— У тебя хоть индивидуальный пакет есть? — поворачивается Яков ко мне. Киваю головой: есть.

— Рядом только не ползи.

«Фьюить! Фью!» — посвистывают пули над головами. Сейчас нас укрывает от них берег. Но вот мы перевалили через талую глину откоса и теперь эти шмели уже наши.

Началась игра!

Яшка упруго вскакивает, пригнувшись бежит. Тр-р-р! — заливается сухим щелком невидимый пулемет на немецком холмике. Неужели уже заметили? Нет, поблизости посвистывают только заблудившиеся пули. Вот и кустики тальника в узеньком логу. Теперь до шестой осталось метров сто. Зато каких метров! Мы у фрицев как на ладони. «Только бы не заметили снайпера», — думаю я, ощущая противную дрожь. Разумеется, не от талого снега, на котором лежим мы сейчас рядом.

«Может, рвануть стометровку», — думаю я. Уж очень это тоскливо — долго быть мишенью. Яшка ложится набок, оборачивается ко мне. Глаза у него озорные, веселые. Словно в турпоход вышел. Подмигивает...

Тут и началось! Прошипели и чавкнули поблизости две мины. Еще две ударили где-то позади. Заверещали, с шипением врезаясь в снег и кочковатую землю, осколки.

— Теперь не зевай! — кричит Носенко и ползет вперед по снегу, по грязной лужице, по мохнатой прошлогодней траве. Его сапоги вихляют впереди — вправо, влево, вправо, влево. Он извивается, как короткая змея. И уходит вперед.

Где-то далеко за нами раздались минометные залпы. Словно кто-то бьет по дереву огромным обухом

— Сенька позаботился! — орет Носенко не оборачиваясь. — Прикрывает, черт!

В его крике скорей огорченье, чем радость. Оно и понятно: мин-то у наших — кот наплакал.

Когда спрыгнули в окоп, вид у нас был страшный: в грязи с головы до пят. Даже солдаты, которые жили в этой болотной траншее, выглядели по сравнению с нами пижонами.

— Товарищ комбат, разрешите доложить! — вытянулся, как на учебном плацу, командир роты.

— Голову убери! — резко махнул рукой Носенко. Пули густо шлепали по брустверу, лохматя промерзшую дернину.

Ко мне подошел Ольшевский. Мы протиснулись в щель, которая называлась взводной землянкой. На сколоченном из досок столе сгрудились пустые котелки в ожидании вечера.

— Вот вам журналы, — сказал я. Журналы не подмокли и лоснились в полумраке глянцем краски.

— Вы, конечно, замполит, и я вам не судья, — тихо, словно извиняясь, сказал Ольшевский. — Но поверьте, ради этого не стоило так шутить с нею. Она ведь могла не понять вашей шутки.

Со словом «смерть» он обращался деликатно.

— Об этом не будем, — сказал я. Не мог же я открыть все, что привело нас средь бела дня в их роту.

— Скажите-ка лучше, когда ранило Захарова? Когда мы спрыгнули в окоп, я заметил, что у ротного героя — пулеметчика Захарова, сидевшего на корточках около «максима», из-под каски виднеется бинт.

— Сегодня утром, — ответил Ольшевский. — Это он увидел первым подснежники.

— Да, подснежники!

— Где эти ваши подснежники?

— Пойдемте, полюбуйтесь!

Мы вышли из землянки. И переглянулись: необычная тишина царила вокруг. Только грязь чавкала под нашими ногами, сочась сквозь тальниковый настил. Обогнули выступ хода сообщения и увидели Захарова, прильнувшего под сенью бревенчатого козырька к прицелу пулемета. Рыжие от табака пальцы лежали на спуске. Второй номер, сидя на корточках, нервно теребил ленту. Вдоль окопа, положив на бруствер автоматы и карабины, стояла вся рота, словно приготовилась отбивать атаку. Командир роты, вытянув тонкую мальчишескую шею, смотрел в бинокль, сплевывая кусочки спички, которую тискал зубами.

— Где комбат? — почувствовав неладное, бросился я к нему. Ротный услышал, но не обернулся, не открыл рта, а только приподнял руку: мол, тише, тише!

Я выглянул за бруствер и сперва ничего не увидел. Только буро-зеленое с плешинами снега бугристое поле, поднимавшееся на холм, по которому тянулся пунктир немецких окопов.

Потом увидел Яшку. И все застыло во мне, все сжалось в каком-то страшном напряжении. Яшка был уже шагах в двадцати от окопа. На нем чья-то солдатская куцая шинель. Дергался в руке пистолет. Он быстро загребал локтями и полз, полз все дальше от спасительного окопа.

— Как вы позволили! — крикнул я в ухо командиру роты. Он опять только поднял руку: тише, мол, не кричите, пожалуйста.

Но тут заговорили во все голоса немецкие окопы. Тарахтели пулеметы и автоматы, стремительные полоски трассирующих пуль то обрывались у нашего бруствера, то мчались куда-то вдаль, к берегу Сутокской Робьи. Потом, когда Носенко дополз почти до середины нейтральной полосы, по шестой ударили из минометов.

— В укрытия! — крикнул комроты. Но никто не отошел от своих автоматов и карабинов.

— Ублюдки! — сдавленно произнес за моей спиной Ольшевский. — Фашистские ублюдки, они думают, что он — перебежчик. Ой, какие ублюдки!

Ну, конечно же! Это фрицы отсекали Яшку от нас, «помогали» ему уйти!

А он тем временем дополз. Вот они, крохотные; синенькие пятнышки, к которым тянется его рука. Кажется, он даже не спешит, смотрит на них, любуется весенним чудом. Потом рвет: под корешок, неторопливо. Потом юзом поворачивается, и мне уже видно сияющее Яшкино лицо и крохотный букетик в его руке. Он ползет назад. Ползет, ползет!

— Только бы не убили, — как молитву шепчет Ольшевский.

— Только бы не убили! — машинально повторяю я. Потому что убить его так просто. Он только человек, всего-навсего человек. А человека так легко убить.

Но что-то произошло с фрицами. Минометчики, правда, били по нейтралке. А пехота молчала. Неужели растрогались? Неужто они и впрямь настолько сентиментальны, что подснежники и весна что-то перевернули в них?

Не знаю. Ничего не знаю. Только они не стреляли. И Носенко уловил это. Он неожиданно встал, выпрямился и, немного рисуясь, приложил к носу букетик. И пошел вразвалочку к окопу. Легко спрыгнул вниз. Поглядел вокруг. На лице его кровинки не было, но он улыбался широко, радостно, щедро.

— Ура! — нервно крикнул пулеметчик Захаров. — Ура-а! — заорали солдаты вдоль траншеи. «Ура-а!» — послышалось далеко слева. Это орала чужая рота из соседнего батальона.

На комбата солдаты смотрели, как на бога. Да что бог! Так смотрели, что сравнить не с чем. Обожание, гордость, если хотите, нежность светились в глазах.

— Наши подснежники — для нас. Не так ли? — негромко проговорил Яшка. Он знал, что скажи он шепотом — и то все услышат. — А придет время — нарвем и немецких цветов. Так что ли?

— Обязательно, товарищ капитан!

— У них тюльпанчики!

— Эдельвейсы у них!

— Держите на память! — и Носенко протянул ближайшему бойцу свой трофей.

Солдаты загалдели, засмеялись.

— А наш комбат, оказывается, большой политик, — доверительно шепнул мне Ольшевский.

— Конечно, конечно! — сказал я, поддерживая авторитет единоначальника. Я тоже был взволнован. Яшкин мальчишеский подвиг уже не казался мне бессмысленным. Но что скажут в политотделе, когда узнают об этих цветочках?

Мы уходили из шестой ночью. Я молчал, напряженно глядя под ноги, чтобы не провалиться в воронку или старый окоп. Нас провожала песня, озорная песня:

Что ты, что ты, что ты, что ты,

Я солдат девятой роты...

— Давно солдаты не пели, — сказал Носенко.

— Давненько.

— А теперь поют.

— Развеселил, так поют.

— Это твое дело — веселить, дух поднимать.

— Где уж нам...

— Считаешь, что я не прав? Или взыскания боишься?

— Да как тебе сказать...

— А так и сказать: «Боюсь, опасаюсь. Мне б только по инструкции».

— Не бравируй! Убить тебя могли!

— Смотри-ка ты? Неужто? Ты ведь не разъяснил мне. Вот я и думал, что это других убивают, а меня — нет. У меня же ни папы, ни мамы, ни жены, ни дома. За что же меня? Я же хороший...

Яшка паясничал. И вдруг, вдохнув с шумом ночной влажный воздух, тихо сказал:

— Замполит, а ведь они пахнут... Не очень, но пахнут.

http://3mksd.ru/ts254.htm

Костанашвили Тамара Иосифовна

Лещинский Владимир Савельевич

За выдающиеся боевые заслуги и проявление в боях храбрости и мужества Владимир Савельевич Лещинский дважды отмечен высокой правительственной наградой. На его груди блестят орден Отечественной войны II степени и орден "Красной звезды".

Воентехник 2 ранга Лещинский до октября 1941 г. работал в Москве на Преображенке на заводе бронетанков №37.Когда Сокольнический райком партии 15 октября организовал набор добровольцев в рабочем батальоне Сокольнического района беспартийный большевик Лещинский добровольцем записался в батальон. В то время военные заводы постепенно эвакуировали в глубокий тыл и был эвакуирован завод №37. На заводе осталось несколько бракованных машин. Лещинский В.С. и Манягин И.С. привели эти машины в полную боевую готовность и с ними вместе пришли в батальон.

Владимир Савельевич, водитель-испытатель бронемашин и танков с этих первых дней прихода в батальон Сокольнического района и до сегодняшнего дня не расстался со своим привычным делом - танками и бронемашинами. Он и теперь, как и в первые дни прихода в часть, является механиком-испытателем и водителем бронемашин и танков. За это время он воспитал много смелых, боевых водителей машины, участвовал во многих кровопролитных боях, самоотверженно выполнял опасные ответственные боевые задания.

Орден Красной Звезды, он получил в боях за дер. Великуши. Танк, который вел Лещинский, ехал первым. Машиной руководил сам командир роты мл. лейтенант Григорьев (в этом бою он был ранен).Смелыми и решительными действиями им удалось подавить 3 дзота, три противотанковых пушки, 2 пулемета, рассеять и уничтожить до 100 автоматчиков противника. Они танками прогнали немцев от Великуши до Антонова. В этом бою Великуши была освобождена от немецких оккупантов.

Орден Отечественной войны II степени он получил за вывоз с поля боя трех наших подбитых танков. Во время наступления наших подразделений 31 августа на поле боя противник подбил 3 наших танка. Это было под Сутоки в расположении З71 сп в полукольце на расстоянии 35 м от противника.

Лещинский добровольно взялся за эвакуацию танков 6-го сентября со своими боевыми товарищами: Фомичев, Мельников, Кузьмин и Разгонов пошли выполнять задание. Противник заметил, открыл огонь, с силами пехоты перешел в контратаку. Смельчаки уже с гранатами отбивались от них, но танков не оставили. Отрыли, завели, сели и уехали. Возвращаясь обратно к своим, по пути пробовали …исправности машин, обстреливая из них огневые точки немцев.

http://3mksd.ru/ts245.htm#m05

Бондарев Михаил Михайлович

file.php?fid=777038&key=594278274

Воспоминания

В августе 1942 года 130 сд вышла на новый рубеж фронта в район Сутоки - одним полком (371 сп) с плацдармом на р. Робья, что впадает в р. Ловать, а двумя полками по левому берегу (южному) р. Робья - справа полк Ефанова, слева - полк Чернусских.

Здесь дивизии предстояло перегруппировать силы, активными наступательными действиями (на своем главном направлении - с плацдарма на участке 371сп) перерезать узкий коридор между Старорусской и Демянской группировками 16 немецкой армии и способствовать завершению окружения противника в Демянском котле.

С нашей стороны, по ряду объективных причин, быстрое наступление и продвижение вперед было невозможно. А потому требовалось прогрызать оборону противника методически, отвоевывая у врага метр за метром, и так изо дня в день. 1 сб 371 сп, командовать которым мне пришлось в то время, с приданными и поддерживающими средствами усиления своим боевым порядком находился на самом острие ударной группировки нашей дивизии на плацдарме р. Робья - фронтом на север.

Вот с этого знаменитого плацдарма в августе-сентябре 1942 г. и велись методические наступательные бои по прогрызанию обороны противника. Если в начале сентября и наблюдалось, хотя и незначительное, продвижение батальонов вглубь обороны врага, то уже, примерно к 20 числам сентября, всякое продвижение с нашей стороны, фактически прекратилось. Теперь бойцы батальона вели усиленное наблюдение за противником и снайперы продолжали по одиночным целям увеличивать счет убитых немцев.

Полк Ефанова действительно остался на оборонительном рубеже, а я со своим батальоном (1 сб 371 сп) так же остался на самом острие ударного "клина", т. е. на плацдарме р. Робья в районе Сутоки.

В дальнейшем события развивались в таком плане (излагаю по памяти).

27 сентября 1942 г. днем, после обеда, сначала в небе, примерно вдоль реки Робья, появился самолет-разведчик противника, как обычно мы его "величали" - "рама", а вскоре низко пролетел над нашим расположением самолет-истребитель, который разбросал листовки. В этих листовках противник пугает, что его войска скоро перейдут в решительное наступление с целью выхода на р. Ловать, а также с целью окружения и уничтожения наших войск, находившихся на этом выступе.

В этот же день, примерно часов в 19-20, немцы через свои радиодинамики (громкоговорители) сначала устно передали свое "предупреждение угрозы", а в заключении проиграли несколько русских песен, таких как "Коробейники" и даже "Катюшу".

О действиях противника я немедленно доложил командиру полка т. Дудченко И.И., а комиссар батальона послал политдонесение комиссару полка т. Кагакову С.С.. Тут же, от комполка я получил указание: "Повысить бдительность, стойко и решительно продолжать оборону занимаемого рубежа".

И уже утром 28 сентября с западной стороны послышался шум моторов вражеской авиации. Вскоре по нашему переднему краю обороны батальона открылся ошеломляющий ураганный ружейно-пулеметный огонь. Весь фронт обороны участка батальона затянуло пороховым дымом...

Этот ружейно-пулеметный шквальный налет по нашему расположению продолжался примерно 15 минут. Мы были в готовности твердо стоять на занимаемом рубеже и своими силами и средствами отразить атаку противника. Но, вопреки ожиданиям, немцы на нашем участке к активным действиям так и не приступили в этот день.

В течение всего дня 28 сентября мы на своем плацдарме продолжали вести оборону. Но уже в ночь с 28 на 29 сентября мне по телефону позвонил начштаба 371 сп майор Дмитриев и приказал: "Батальону выполнять роль арьергарда, продолжать удерживать занимаемый рубеж на плацдарме и во взаимодействии с полком Ефанова обеспечить отход(выход) главных сил 130 сд. Одновременно, батальону к рассвету 30 сентября в полном составе оставить рубеж на р. Робья и сосредоточиться в районе КП 371 сп на противоположном берегу."

Далее в устном распоряжении по телефону т. Дмитриев потребовал: "Отрыв от противника и выход провести с соблюдением всех мер охраны и обеспечения, и так, чтобы противник ни в коей мере не обнаружил наших действий на отрыв и отход."

Приказ начштаба полка был выполнен в точности и полностью.

К утру 30 сентября батальон в полном боевом снаряжении (все, что могли, забрали с собой: оружие, боеприпасы, и др. снаряжение) сосредоточился в указанном нам районе и по указанию т. Дмитриева организовал круговую оборону и боевое охранение. И надо сказать, что противник в течение всего 30 сентября так и не обнаружил нашего отхода из плацдарма.

С наступлением темноты начштаба 371 сп после заслушивания от некоторых командиров справок-докладов, объявил свое решение: "В ночь с 30 сентября на 1 октября всем оставшимся силам 371 сп, которые здесь сосредоточены, с соблюдением мер боевого охранения и подвижной разведки, по моему сигналу, в походной колонне, повзводно, группами на интервалах зрительной видимости (10-15 м не более), вдоль реки (используя для маскировки прибрежный кустарник) начать выход из так называемого "внешнего" окружения и к утру 1 октября присоединиться к главным силам 371сп, который к этому времени уже вступил в тяжелые бои на новом участке».

Надо отдать должное майору Дмитриеву: с присущим ему хладнокровием он умело справился с возложенной на него задачей - все оставленные на прежнем рубеже силы полка, были присоединены к силам, которые к тому времени находились под командой комполка Дудченко.

В этих тяжелых боях, по сути встречных по характеру для нашей дивизии и сил противника, намного превосходящего нас, воины славной 3мксд(130 сд) проявили массовый героизм.

И вот, примерно через 2 дня, полк Ефанова, так же в ночных условиях вышел из так называемого "окружения" и сосредоточился на указанном ему рубеже в готовности к активным боевым действиям.

О героизме воинов 371сп в этот период можно привести хотя бы такой пример: 2 сб 371 сп под командованием ст. л-та Сидоренко с ходу, после марша 1-2 октября вступил в бой с превосходящим противником и по несколько раз отражал яростные контратаки противника. И вот в один из критических моментов, когда создалась угроза окружения батальона путем обхода его с флангов, когда немцы почти вплотную приблизились к КП батальона, было принято одно из критических решений - вызвать огонь своей поддерживающей артбатареи на себя. И ст. л-нт Андрюничев, командир артбатареи, вызвал огонь на себя.

Контратака немцев была подавлена и опасность окружения была ликвидирована, хотя это обошлось нелегко и батальону. Был смертельно ранен комбат ст. л-нт Сидоренко. Временно командование батальоном принял на себя агитатор полка политрук Альперович, который был вдохновителем и организатором активных действий по отражению атак врага.

За участие в этих боях отличившиеся воины - солдаты и командиры были награждены правительственными наградами.

Этот участок пришлось занимать и мне со своим батальоном, немного отдохнувшим от предшествующих боев. Этот новый участок наши подразделения продолжали стойко удерживать, одновременно совершенствуя его в инженерном отношении, хотя уже в начале декабря дивизия вновь будет вести активные боевые действия в районе Андрюшин Угол, Медведово, Козлово.

Бондарев Михаил Михайлович, комбат 1 сб 371 сп

http://3mksd.ru/ts245.htm#m05

Воспоминания

Бондарков Николай Васильевич

file.php?fid=725132&key=136421742

В Великую Отечественную войну в 1942 г. на Старорусском направлении Северо-Западного фронта в составе 1 -й ударной армии, будучи помощником начальника артснабжения 130-й стрелковой дивизии (бывшей 3-й Московской коммунистической дивизии, впоследствии преобразованной в 53-ю гвардейскую стрелковую дивизию), я выполнял боевое задание по обеспечению полков дивизии боеприпасами.

В ночь на 29 сентября 1942 г. я получил боевое задание командования обеспечить к полудню 29 сентября доставку боеприпасов на передний край в 371-й, 528-й и 664-й стрелковые полки, которые с 26 сентября вели беспрерывные бои против немецко-фашистских захватчиков, сдерживая их наступление, предпринятое на участках 7-й гвардейской и 130-й стрелковых дивизий.

Все коммуникации от деревни Птицыно (второй эшелон 130-й стрелковой дивизии) до переднего края в указанном районе находились под интенсивным обстрелом вражеской артиллерии и массированной бомбардировкой его авиации большой численности (50— 60 самолетов).

Для выполнения этого боевого задания тогда же, в ночь на 29 сентября, были отобраны и погружены на две трехтонные автомашины подлежащие доставке в полки боеприпасы. Когда погрузка была закончена, в 6 часов утра 29 сентября я выехал с этими боеприпасами в указанный район, имея в своем распоряжении связного — красноармейца Игнатова — и двух шоферов автомашин.

Примерно через час мы подъехали к речке Робья, неподалеку от деревни Козлово, где должны были переправиться по мосту на другой берег к рубежам переднего края, занятого полками нашей дивизии. Но мост через реку был уже разбит вражеской авиацией и непригоден для переправы. Приходилось искать брод.

Мы замаскировали машины боеприпасами недалеко от разрушенного моста, у тенистых деревьев, оставили их под охраной шоферов одной из машин и втроем (я, второй шофер и связной) отправились на поиск брода.

В этот день возобновились неприятельские бомбардировки нашего переднего края, подступов к названной речке, расположенных здесь же соединений первого эшелона 7-й гвардейской стрелковой дивизии, передового медпункта нашей дивизии и основной магистрали коммуникаций.

Исследуя речку Робья от моста вверх по течению, на протяжении до полутора километров, нам удалось найти два места для брода гужевым транспортом. При этом мы дважды попадали в зону бомбардировок.

Сделав отметки мест брода на карте и нанеся кроки намеченной переправы, я направил связного Игнатова в стрелковые полки нашей дивизии с разнарядкой привезенных боеприпасов и распоряжением о высылке за ними подвод и нужного количества красноармейцев для доставки боеприпасов непосредственно в батальоны, роты, к месту боя — по указаниям командиров полков.

Возвращаясь к месту, где были оставлены замаскированные автомашины с боеприпасами, около 9:00, я заметил, что на небольшом участке в районе против разрушенного моста прорвалась группа немецких автоматчиков и пехотинцев численностью около ста человек, окружая, таким образом, часть 664-го стрелкового полка и его первый эшелон.

Добежав до своих машин, я залег в кювете около передней из них и начал обстреливать из автомата ППШ продвигавшихся к речке немцев.

В то же время началась интенсивная бомбардировка вражеской авиацией подступов к реке со стороны, где стояли наши машины с боеприпасами. Вскоре я был выведен из строя, когда взорвавшейся бомбой был отброшен на несколько метров и длительное время находился в бессознательном состоянии. Придя в сознание, когда солнце было уже высоко, я установил, что был ранен осколком в голову и, видимо, сильно контужен, так как, кроме острой боли самой раны я ощущал сильный шум в ушах и блеск в глазах, голова была в крови, кровь шла также из носа и левого уха.

С трудом поднявшись на ноги, я прикрыл рану индивидуальным пакетом и сам завязал ее, так как вокруг никого не оказалось.

Осмотрев машины, установил, что мотор и радиатор ближней машины разбиты, но находящиеся в кузове боеприпасы не повреждены.

В то же время я заметил, что в результате вражеской бомбардировки загорелся сарай, в котором был размещен наш передовой медпункт дивизии. Неподалеку от него, под деревом, стояла большая санитарная палатка. Я знал, что в этом сарае находится около двадцати раненых солдат и офицеров нашей дивизии.

Я нашел в себе силы и побежал к загоревшемуся сараю-медпункту, с целью спасти от огня находившихся там раненых бойцов.

По дороге мне удалось собрать нескольких легкораненых бойцов. Вместе с санитаром медпункта и двумя шоферами санитарных машин нам удалось вынести из огня 16 раненых. Четыре человека были там же убиты разрывом бомбы. От них остались лишь разрозненные куски их тел.

Вынесенных из горевшего сарая раненых людей мы разместили частью в санитарной палатке, а частью на земле, под большим деревом.

Перед нами встала задача: оказать им медицинскую помощь, перевязать открытые раны, вывести в тыл и медсанбат для лечения и эвакуации в госпитали.

Во время бомбардировки почти весь персонал передового медпункта был ранен или контужен (врачи Попова и Камаева, сестры Черных и Козлова, командир хозвзвода Смирнов Г. С. и др.) Мы обнаружили их в щели вблизи сгоревшего медпункта. Им также было необходимо оказать помощь и перевезти в медсанбат дивизии.

Остались невредимыми санитар и два шофера санитарных автомашин медпункта. Их машины стояли под навесом, прямо у сарая, где размещался медпункт, были повреждены при бомбардировке и сгорели вместе с сараем.

Здесь же, по соседству, в крестьянской баньке, располагалась полевая аптека медпункта. Заведующий аптекой, техник-интендант 1-го ранга (фамилии не помню) и при нем сержант Уткин были невредимы, но сильно пьяны и не в состоянии принять участие в спасении раненых из горевшего медпункта.

Санитар медпункта Павел Иванович Колотилин вместе со мной взял в аптеке все оставшиеся перевязочные материалы (бинты, вату, марлю) — примерно полмешка — и необходимые медикаменты и с нашей помощью принялся перевязывать открытые раны вынесенным из медпункта раненым. Следует отметить беспредельную преданность этого добровольца, выполнявшего в трудных условиях обязанности и врача, и санитара, и медсестры.

Он же вместе с шоферами санитарных машин проявил большое мужество при спасении раненых из огня: с опасностью для жизни они вынесли последних раненых за несколько минут до того, как начала обрушиваться крыша.

Кроме вынесенных из горевшего медпункта 16 человек раненых нашей дивизии, были подобраны четверо раненых из 7-й гвардейской дивизии.

Всего оказалось двадцать человек раненых, подлежавших немедленной вывозке во второй эшелон, да еще шесть контуженных и раненых при бомбежке из медицинского персонала передового медпункта. Пострадавший медперсонал нам удалось отправить в медсанбат со случайной машиной интендантства дивизии, примерно в 14—15 часов того же тяжелого дня.

Тогда же вернулся и посланный мной в полки связной красноармеец Игнатов, а с ним представители полков, выделенные для получения боеприпасов. Тут же начали разгружать машины, выдавать боеприпасы представителям полков по имевшейся разнарядке. Получив боеприпасы, они немедленно приступили к их транспортировке по назначению.

Таким образом, задание командования о доставке в полки дивизии боеприпасов, несмотря на большие трудности и непредвиденные помехи, было выполнено своевременно.

После разгрузки боеприпасов машину с разбитым мотором мы привязали в качестве прицепа к неповрежденной автомашине, и на них начали грузить вынесенных из передового медпункта и подобранных невдалеке от него тяжелораненых бойцов и офицеров нашей и 7-й гвардейской дивизии в количестве двадцати человек. Переноску и погрузку на автомашины раненых закончили, когда день уже клонился к вечеру. Перед тем как двинуться с автомашинами в медсанбат нашей дивизии, с тремя легкоранеными красноармейцами, помогавшими в переноске и погрузке раненых на автомашины, направился к санитарной палатке, чтобы снять ее и захватить с собой, а также погрузить медикаменты и другие принадлежности из полевой аптеки медпункта.

Налеты вражеской авиации и артобстрел продолжались, а на другой стороне речки шел ожесточенный бой.

Во время разборки санитарной палатки, после семи часов вечера того же дня, я вторично в этот день был контужен и ранен. Обнаружен и подобран я был шоферами автомашин, которым дано было мною указание ждать меня с санитарной палаткой. Помню лишь момент, когда, разбирая палатку, я зацепился за что-то и упал. В этот момент раздался близкий разрыв и красноармейцы, занятые разборкой палатки, но стоявшие во весь рост, оказались разорванными на куски.

Те же машины отвезли меня во второй эшелон. Во время перевозки возле деревни Птицыно я пришел в сознание. Было уже темно, когда мы встретили заслон заградительного отряда, а после него нас встретили командир медсанбата Цыпкин и инструктор политотдела.

Так, по существу, и были спасены двадцать раненых бойцов и офицеров нашей и 7-й гвардейской дивизии.

Я кратко доложил заместителю командира дивизии по тылу Нестеренко Н. П. о выполнении задания по доставке боеприпасов в полки дивизии. Также сообщил в особый отдел дивизии о недопустимом поведении в боевой обстановке зав. полевой аптекой техника-интенданта 1-го ранга.

Я очень плохо видел, почти ничего не слышал и очень плохо разговаривал. Меня мучили сильные головные боли, а слабость левых конечностей затрудняла возможность передвижения.

На второй день я был отправлен в полевой госпиталь, где был на излечении свыше девяти месяцев и, выйдя из него в июле 1943 г., остался инвалидом Великой Отечественной войны 2-й группы до сих пор.

Ветеран 3-й Московской коммунистической дивизии и Гражданской войны Н. В. Бондарков, Москва, декабрь 1957 г.

http://3mksd.ru/ts245.htm#m05

Воспоминания

Апт Ленина Петровна

13 октября 1941 года я и две моих подруги: Рита Когликова и Ира Архангельская, были зачислены в хирургический взвод медсанбата 3-ей Московской коммунистической стрелковой дивизии сержантами м/с после окончания краткосрочных курсов Красного Креста при больнице им. Рейна на Ордынке.

На эти курсы я попала буквально через неделю после начала войны по путевке Москворецкого райкома комсомола на Полянке. Мне тогда было всего 17 лет и я успела окончить только 9 классов 553 школы на Люсиновской улице.

Во время учёбы на курсах Рита, Ира и я по субботам и воскресеньям, а в будни по ночам, дежурили в госпитале на Серпуховской улице (ныне там расположен институт имени Вишневского).

С благодарностью вспоминали мы уже на фронте настоящих медсестер госпиталя, обучавших нас всем премудростям ухода за ранеными...

Наша дивизия после ликвидации угрозы столице в феврале 1942 года была переименована в 130 стрелковую дивизию и направлена на Северо-Западный фронт. Эшелон с медсанбатом и штабом дивизии отправился на фронт 11 февраля 1942 года. Первое крещение дивизия получила у станции Черный Дор. Почти весь 42-ой год дивизия была в боях, отвоевывая у врага метр за метром нашей земли. Особенно тяжёлым было лето 42-го года. По пояс в грязи и воде (кругом болота), терпя лишения из-за бездорожья под огнем врага, наши бойцы стойко удерживали отвоёванные позиции. В медсанбат непрерывно поступали раненые разной тяжести. Помню в августе 1942 года такой случай, когда раненых было так много, что главврач приказал ходячих раненых разместить отдельно в большом сарае и отправиться туда с перевязочным материалом врачу и сестре. Врач был опытным, а сестрой была я. Когда мы подходили к сараю, то услышали из сарая оглушительный хохот. Нам показалось, что этот сарай буквально сотрясается от смеха....

Вошли. Вдоль стен сидят бойцы, кто на чём, а в середине на ящике сидит красивый, загорелый молодой парень в тельняшке с перевязанной левой рукой от пальцев до самого плеча, и заканчивает свою очередную байку... Мы начали работу: я снимала очередную повязку, врач осматривал, говорил что делать... Подошла очередь весёлого рассказчика. Врач достал большие ножницы и отдал мне, чтобы я снизу вверх разрезала бинты и сбросила их в ведро. Рука, включая плечо, была вся сиреневая. Жуткая гангрена... Врач стал делать продольные разрезы руки, я подавала ему из раствора марганцовки стерильные салфетки, и доктор пинцетами закладывал их в разрезы. Потрясённые, мы закончили обработку, наложили повязку... На утро его не стало...

Даже сейчас, когда прошло столько лет, я не могу спокойно вспоминать о молодых ребятах, которые попадали к нам в медсанбат в тяжелом состоянии, а этот парень пришел ведь своими ногами, да ещё веселил бойцов. В медсанбате я проработала до конца 1943 года.

http://3mksd.ru/ts245.htm#m05

Торбан Михаил Григорьевич

Из воспоминаний

В конце августа 1942 года группа наших разведчиков, в том числе Ира Магадзе (МАГАДЗЕ Ирина Ивановна 1923), Соня Кулешова (КУЛЕШОВА Софья Федоровна 1920), М.Торбан (ТОРБАН Михаил Григорьевич 1919) и другие, а также помначподив по комсомолу Силохин А.К. (СИЛОХИН Константин Михайлович 1921) поехали на всеармейский слет разведчиков, где поделились опытом своей боевой разведки.

В этот период дивизия вела бои у деревни Сутоки, под Старой Руссой и у райцентра Залучье.

http://3mksd.ru/ts245.htm#m05

Судьба фронтовой песни

Ермаков Василий Петрович

В начале 1942 года наша 3 Московская Коммунистическая дивизия вела упорные бои в районе Демянска по окружению 16-й немецкой армии, которой командовал генерал Буш. Стояла холодная и сырая зима.

Как-то утром меня вызвал к себе запиской начальник политотдела дивизии Константин Александрович Бирюков. Я хорошо знал этого комиссара. До Великой отечественной войны он был секретарем одного из райкомов партии Москвы. А ранее он был политработником на Урале. После первого боя за деревню Павлово Молвотицкого района Новгородской области он вручал мне партийный билет.

В записке говорилось: «Явиться срочно!». Что бы это значило ? – думал я. Начподив хорошо знал, что я пишу стихи. Более десятка из них было опубликовано в нашей дивизионке «Вперед, на Запад!». Некоторые мои стихи были опубликованы во фронтовой газете Северо-Западного фронта «За Родину», где в это время работал поэт Михаил Матусовский.

Когда я вошел в блиндаж начподива, он протянул мне свежий номер фронтовой газеты и спросил:

- Читал ?

Я ответил, что еще не видел этой газеты. На второй странице газеты «За Родину» была помещена новая песня Михаила Матусовского «Котелок».

- Ну как, нравится ?

Я утвердительно кивнул головой. Потом полковник сказал:

- Ее будут петь солдаты. В этом я не сомневаюсь …

Подумав, добавил:

- Надо создать свою песню, которую бы исполнял наш ансамбль, которым с октября 1941 года руководил Виктор Николаевич Кнушевицкий, бывший руководитель джаза СССР.

- О чем должна быть эта песня ? – спросил я.

Константин Александрович внимательно осмотрел мою пробитую пулей и прожженную у костра шинель. Потом сказал:

- Напиши о своей шинели! Она такая, как у всех наших добровольцев.

- Ясно, товарищ полковник! – ответил я, и покинул его блиндаж.

По дороге к себе, как-то сами по себе родились первые слова песни: «Ты любовно сшитая, пулями пробитая…». Старался их не забыть.

Всю ночь я писал новую песню. И как только рассвело, снова направился в политотдел. Полковник внимательно вслух прочитал стихи и радостно воскликнул:

- Попал в самое яблочко! Теперь я закажу на стихи музыку и начнем ее петь.

Музыку к стихам о шинели написал старшина Вениамин Ронинсон, бывший скрипач симфонического оркестра Государственного Академического Большого Театра СССР, который играл в ансамбле Кнушевицкого.

Песню «Серая шинель», вернее один ее текст без нот - на фронте у нас не было пиктографиии, - опубликовала дивизионная газета «Вперёд, на Запад!». Потом политотдел дивизии издал ее отдельной листовкой тиражом в пять тысяч. Солист ансамбля старшина Курочкин стал исполнять ее на каждом концерте между боями. Солдаты полюбили «Серую шинель». Курочкину приходилось исполнять ее по 3-4 раза залпом…

Позже, это было уже в августе 1942 года, когда наша дивизия вела наступательные бои за Ловатью, ко мне в роту выздоравливающих приехали корреспонденты газеты «На разгром врага» Первой ударной армии: поэт Михаил Светлов и литературный критик Борис Бялик. Они встретили меня с забинтованной головой: только глаза блестели из-под бинтов. Михаил Аркадьевич с жадностью взял в руки мою небольшую тетрадь в клеточку, пробитую осколком вражеской мины. Это случилось на втором ранении 13 августа, а на другой день я был ранен разрывной пулей в голову.

Гости сидели среди раненых гвардейцев-москвичей и старались не наводить скуку. Михаил Светлов, как всегда, шутил:

- Вот, Боря, мне такую пробитую осколком тетрадь! Ты знаешь, где бы она была после Победы?

- Где ?

- Только в музее, как реликвия нашей фронтовой поэзии, - гордо ответил знаменитый поэт.

Борис Бялик на это ответил шуткой:

- Все это сделать очень просто. Пойди, Миша, на передовую, где был этот гвардии капитан, сядь в траншею, поднимись и стой до тех пор, пока немцы не пробьют ее пулей или осколком мины …

Раненые смеялись, как никогда за всю войну. Михаил Аркадьевич был доволен. Он сказал всем нам:

- Я бы с удовольствием давно отправился к вам на передовую, но командующий Армией заявляет: «Не могу перед всей страной отвечать за тебя, если с тобой что случится. Ты приехал на фронт писать стихи, вот и знай свое дело!»

Борис Бялику и Михаилу Светлову я рассказал, как погибли наши комсомолки-снайперы Наташа Ковшова и Маша Поливанова, окруженные врагом и подорвавшие себя на гранатах. Они погибли на том же «перешейке», через который фашисты снабжали свою окруженную 16-ю армию. Короче, погибли на том участке, где я был ранен вражеским снайпером.

Раненые попросили Михаила Светлова прочитать свои стихи. Улыбнувшись, он сказал:

- Я у вас гость, а стихи пусть читает ваш собственный поэт !

Пришлось прочитать стихи, написанные в боевой обстановке. Но мы все же уговорили Михаила Светлова прочитать «Гренаду». Надо было видеть, с каким вниманием прослушали раненые стихи автора «Каховки» и других широко известных в нашей стране и за рубежом стихов!

Пока Михаил Светлов читал свои стихи, я нажимал на переписку своих. Успел переписать около десятка. Гости из армейской газеты забрали мои стихи и на «виллисе» укатили к себе.

На другой день «Серая шинель» и еще три моих стихотворения появились на четвертой странице газеты «На разгром врага», которую редактировал полковник Юрий Корольков, ныне известный писатель. «Серую шинель» перепечатали многие дивизионные газеты. Ее запели на всем фронте!...

Вскоре песня «Серая шинель» была переведена на казахский и латышский языки. Пели ее всюду и везде на свою собственную мелодию.

Шли годы. Как-то, лет восемь назад, Краснодарское краевое радио пригласило меня прочитать у микрофона несколько своих фронтовых стихов. Заведующая музыкально-литературным отделом журналистка Светлана Бойко предупредила меня, чтобы я, после того, как прочту «Серую шинель», обратился к радиослушателям с просьбой: «Кто помнит мелодию этой песни, просьба зайти на радио». Так и было сделано.

На другой день в радиокомитет пришло пятнадцать человек. Среди них были: воспитательница детского сада, казак с баяном, моряк, оборонявший Севастополь, с гитарой и другие. Всех их заставили петь «Серую шинель». И записали на пленку. На другой день вызвали меня и проиграли все варианты песни. Но среди них не было той, которую написал когда-то гвардии старшина Вениамин Ронинсон. Решено было взять за основу мелодию, с которой пришел казак.

«Серая шинель» приобрела новые крылья. Я могу с удовлетворением сказать, что она давно стала народной. Мне рассказывали участники штурма Берлина, что слышали ее там, далеко за пределами нашей Родины. Поют ее и в ряде военных округов ветераны Великой Отечественной войны.

Записанная песня «Серая шинель» была послана на утверждение в Москву. Ее утвердили и она уже много лет находится в фонде нашего краевого радио. Ее часто по заявкам исполняют для ветеранов Великой Отечественной войны. А журналистка Светлана Бойко за большую работу по восстановлению мелодии песни «Серая шинель» награждена Союзом журналистов СССР Дипломом первой степени.

Все эти годы, после нашей Победы, я искал первоначальную мелодию на свои стихи о серой шинели. Композитор В. Н. Кнушевицкий сообщил мне, что ноты надо искать среди партитур Вениамина Ронинсона, который умер в 1957 году. И вот, с помощью ветеранов 3 Московской Коммунистической дивизии, ноты удалось найти. Их разыскала дочь композитора Людмила Вениаминовна Степаницкая, проживающая в Москве.

На днях я выступал с воспоминаниями об обороне Москвы среди комсомольцев и молодежи ткацкого производства ворсовой фабрики Краснодарского хлопчатобумажного комбината. В знак благодарности молодые ткачи спели на этой встрече песню «Серая шинель» на музыку Вениамина Ронинсона.

Я предлагаю песню «Серая шинель» молодым читателям газеты «Комсомолец Кубани» с первоначальной мелодией. На нотах ее видна резолюция начальника политотдела дивизии К. А. Бирюкова: «Разрешаю для исполнения в частях соединения». Надеюсь, что молодежные агитбригады и коллективы художественной самодеятельности Кубани примут песню «Серая шинель» на вооружение и будут исполнять ее для участников Великой Отечественной войны. Пусть ветераны вспомнят свою боевую молодость !

В. Ермаков, гвардии майор в отставке, ветеран 3 Московской Коммунистической дивизии. Комсомолец с 1924 года.
Краснодар. 25 декабря 1973 года.

http://3mksd.ru/ts182.htm#m08

Из писем старшего сержанта Алексея Григорьевича Васюкова, связиста взвода связи 2 сб 664 сп 130 сд.

10 августа 1942 года.
"Пишу тебе это письмо после большого перехода километров приблизительно 120 – 130. Немного было тяжело, уставали ноги… Сегодня идём выполнять ответственное задание, поэтому я решил написать тебе именно сегодня. Кто знает, что может случиться <…> Место мне не понравилось, хотя лесов здесь очень много, но все они <...> покрыты болотами, нет ни ягод, ни грибов. Говорят, что на реке Ловати много рыбы..."

29 августа 1942 года.
«Вот я уже и выздоровел после ранения, отдохнул два дня в тылу, теперь снова в своём подразделении. Правда, очень не хотелось возвращаться к опасной жизни. Но стоило только дойти до своей части, и всё пошло по-старому. Правда, много стало скучнее, так как все мои старые товарищи выбыли из части по разным сторонам. Я один, к новым еще не привык. Ну да это не на долго. Здесь люди быстро сживаются…»

https://vk.com/3mksd.pamyat?w=wall-198422786_244%2Fall

О боях в районе Суток