Крестьянский быт.Мой дневник.

О жизни обычной семьи в обычном колхозе
текст : выборочно
http://maxpark.com/community/3588/content/1663946

Через год, тоже летом, умер Валик.
У него случился гнойный плеврит.
Медицина тогда была такова, что у ребенка просто выпили часть ребер, рану затыкали бинтами.

А утром вырывали эти бинты, удаляли гной.
Даже представить всё это на себе – страшно!

Утрами, когда раздавались шаги врача, братик молитвенно складывал ручки и говорил:

"Мамочка, давай помолимся Боженьке, чтобы не делали так больно".
Каково было терпеть такое малышу, каково любящим его родителям!

Папа каждый день прибегал из деревни в овсянковскую больницу.
А в школе опять пышно цвели мирты.


Умер Валик, как и Артур в светлым июньским вечером..

И больше никогда не зацветали у нас мирты.

Росли просто так вечнозелёными растениями.

Позднее, зимними вечерами, папа подводил меня к окну школы и показывая туда,
где садится солнце, говорил мне:

"Видишь, солнышко уходит спать к братикам".

Страшный, всё сковывающий холод,
цепенеющая земля и густо-красное солнце,
наполовину спрятавшееся за горизонтом.

Я и теперь зимой, в декабре,
смотрю в ту сторону, куда садится солнце, и, как в детстве, думаю:
" К братикам пошло".

О жизни обычной семьи в обычном колхозе
продолжение ,текст : выборочно
http://maxpark.com/community/3588/content/1663946

Братишка Эдгар родился в канун Петрова дня, видно, папе в подарок.

В маленьком классике роды принимала Мильда Каулина.
Может быть, поэтому её многие годы больше всего тревожила именно его судьба.

Мне в тот день разрешили одной (без родителей!) купаться в речке Уркан,
и подружка Эмилия чуть было не утопила меня.

Когда часам к четырем после полудня я прибежала к школе, мне показали братика.
Был он маленький, почему-то синенький, с огромным нарывом на виске.
Шрам, поди, и сейчас видно.
Родители объяснили, что поймали мальчонку в школьной низине,
когда бежал у Линдерманам, а синенький, потому что бежал голенький, замёрз.

Когда Эдгару исполнилось пять лет,
деревню охватила эпидемия дифтерии.

Не обошла она стороной и наш двор.
Эдгар задыхался и хрипел так, что дрожали стёкла в двойных рамах,
а хрип был слышен аж у чёрной берёзы, что росла метрах в трёхстах от школы.

В один из вечеров, когда пленки закрыли дыхательное горло ребенка,
папа поднял меня с постели, поставил на колени, сказал:
"Молись, твой брат умирает".
женщины советовали отойти подальше от постельки больного,
чтобы не усиливать мучения, дать детской душеньке спокойно отойти.

Однако мама, словно, обезумев от горя,
схватила малыша на руки, положила его головку себе на плечо,
как обычно это делала и стала ходить по комнате.

От движения ли, от тряски, но плёнка вдруг лопнула, полился гной,
братик задышал, теперь уже едва слышно, и тихо заплакал.

Над чудом спасенным плакали имама, и папа, и все присутствующие.
Врачей в деревне не было, да и тогда еще не лечили эту страшную болезнь.

Многие потеряли тогда своих малых деток.

У Натальи Кончевской в одну ночь
от дифтерии умерло четверо ребятишек.
Нас горе обошло на этот раз.

Эдгар рос папиным любимцем. Ему многое разрешалось и прощалось.
Он мог даже во время урока открыть дверь класса и затянуть
:" П-а-а-ап, дай беленькую копеечку…".

И получал такую.
Иногда папа лукаво улыбался, поглядывая на учеников,
натирал мелом медную монетку и подавал сыну "беленькую" копеечку.

Фальсификация сразу разоблачалась, и проситель громко ревел.

Еще мой братка очень не любил всяческую одежду.
Будучи уже лет шести, он сбрасывал с себя все одёжки и бежал на подвал
(зимой мы с него на санках катались)
и с визгом сбегал с повального пригорка.
Учительское дитё – и голое, как Маугли.

После ареста папы с семи лет Эдгар стал колхозным пастухом.

Весь день верхом на лошади, попку свою разбивал в кровь,
потом штаны присыхали к струпьям.
Белья, конечно, не было никакого.
Приходя поздно вечером домой
( а идти с пастбища утром и вечером надо было больше пяти километров),
Эдгар в одежде падал ничком на кровать и сразу засыпал.

А мама отмачивала присохшие штанишки,
смазывала воспалённые раны сметаной.
Утром, не сдерживая слёз, тихо и ласково начинала:
"Сынок, вставай…".

И солнце еще не всходило, и роса обжигала своим,
совсем не летним, холодом,
и травы выше пастушка.
Весь мокрый, он приходил на конюшню,
седлал лошадь, и снова на весь день.

На завтрак, обед и ужин в узелочке
какая-нибудь картофелина
или бутылка молока,
в лучшем случае.

Лет в десять бригадир Дексне посадил Эдгара на конные грабли.
А ездок легкий, силёнок маловато, даже дотянуться до рычага не мог.
Ведь грабли делали на взрослого человека.
Валки получались неровные, бригадир бил мальчонку кулаками,
а мама у стога плакала навзрыд и не смела вмешаться.

С раннего детства Эдгар чувствовал себя мужчиной.
Если на работу шел вместе с мамой, непременно старался шагать первым,
чтобы сбить на себя росу и мама не простудилась.

Единственной защитной силой брата был его язык.
Владел он им мастерски: и огрызнуться мог
(отбежав на безопасное расстояние) и крутым мужицким матом загнуть…

Скажет, бывало, бригадир:" Бери Рыжку, запрягай!".
Он начинает:" Да, на… мне сдалась ваша Рыжка, не буду я на ней работать…"
Бухтит, поругивается, а сам уже коня выведет, запряжет,
уже едет, а издали всё доносится недовольное:
" На… мне сдалась эта Рыжка…".

Как все подростки часто бранился непонятным ругательством:
" Фидрасик ты…".

Только к старости я поняла, что это было искаженное слово "педераст".

И тот раз подвёл его, наверное, язык.
Работал Эдгар неподалёку от школы на зерновом дворе.
Из Зеи приехал милиционер Винокуров.
Что там у них за стычка произошла – не знаю.
Но, когда вышла на перемену, увидела,
как Винокуров избивает моего брата.
И ведь не побежала, не заступилась.
Подлый страх заставил остаться на месте.
До сих пор презираю себя за это.

Когда работал прицепщиком у Петра Губченко, тот рассказывал:
" Три года не мог я его фамилию запомнить.

А теперь зато запросто – Эндер Ульстигал!",
(а братка с рождения был Эдгаром Лакстигалом).

Паспортов в колхозе не давали.
Налогами задушили. Просвета не видно.

А тут осенью подоспел набор в железнодорожное училище.
Там форму обещали и кормить бесплатно.
В пасмурную ветреную осеннюю ночь мы тихонько проводили брата из дому.

Пошел он пешком к реке Уркан, чтобы на попутке добраться до станции Тыгда,
а там поездом(которого до этого дня ни разу не видел) до училища.

И опять этот липкий страх донимал нас: как бы не увидел кто из деревенских,
не узнал его на Уркане, чтобы этапом не пригнали обратно.

Каждую ночь прислушивались: не вернулся ли, не возвратили ли его силой домой.

Несколько дней маму допрашивали:
"Где сын?".
Отвечала, что не знает, и всё!

Пригрозили: "Отберем корову, не разрешим запасаться дровами!".
пришлось расстаться с Милкой,
лишь бы Эдгар был свободен и получил специальность.

Года через два с паспортом,
в звании "машинист паровоза" приезжал Эдгар домой.

Вся деревня копала картошку.
А я целый день готовилась к вечернему балу:
варила ту же картошку, капусту, тыкву.

Купили у Кончевской браги.
Праздник же – брат приехал!

Вся молодёжь деревни собралась тогда в нашем белом домике.
Утром Эдгар уехал. А мы всё навёрстывали на картофельном поле пропущенный день.

Земля уже замерзала, а не убрано было еще соток тридцать…

После армии женившись, он привозил маме на смотрины жену и дочку.
Людочка единственная внучка, которую успела подержать на руках наша мабулечка.

Они пели вместе песни нового времени:
" Держись, геола, крепись геола…", "Чем же мы не хороши…".

Слушали, как поют весенние птицы:
"Бабушка, ты знаешь, что кукушка говорит?
Она говорит тебе:"Баба, живи долго-долго".
Приезжала первая внучка и хоронить бабушку.

Эдгару, наверное, мешало в жизни его латышское имя,
частенько считали его немецким.
В училище назвался Генкой.
Так и записали в железнодорожных документах.

Потом, в году пятьдесят пятом, вызывали меня в зейскую милицию.
Надо было доказать, что Эдгар и Геннадий один и тот же человек,
что он никого не убивал, ничьих документов не присваивал.

Наплетено и напутано было много.
С той поры стал наш Эдгар официально Геннадием Петровичем.
Мама восприняла это крещение спокойно.
А повитуха Мильда Каулин очень расстроилась. долго не могла успокоиться:
" Генка" Ха-ха! Да какой он Генка-то!"

Эдгар пытался разыскать в Читинской Долине Смерти - папину могилу.
Безуспешно.
Сестра наша Айночка родилась тоже в Амуро-Балтийской школе, в той же спаленке.

Нас привели знакомиться с нею.
Новорожденная спала, завернутая в пеленочку,
а папа негромко говорил:
"Знакомьтесь, вот ваша сестреночка."

Эдгар гневно стучал кулачком о кулачок и кричал:
" Не зовите сестрёнкой, зовите братишком!".

Папа не спускал её с рук, самая младшая - самая любимая.
Чуть подросла, засобиралась в магазин за пряниками.

Старательно натягивала на голову платки, полотенца, платья,
причем, затылок всегда оставался голым.

Девяти месяцев от роду сосала как-то сестренка мамину грудь.
Забежавшая по делам тётушка Мильда заметила:
"Ай-яй-яй, такая большая девочка, а титю сосёт".

Ая серьёзно посмотрела на неё, застегнула маме кофточку
и больше к груди не прикоснулась никогда.

Как-то ранним летом сходили мы с трехлетней Аечкой в баню.
Напарились, намылись, а ночью она вдруг заболела.

Полиомиелит и полная недвижимость.
Папа сделал деревянное корытце, оббил изнутри клеенкой.

Разводили в воде соль, на простыне опускали Айночку в эту "ванну".

Как-то очнулась Ая после тяжелого забытья, папа обрадовался:
"Солнышко наше улыбнулось!" и заиграл на скрипке.

Играл и плакал… плакал.
Всё собирался, когда боль чуть выпустит из своих тисков младшенькую доченьку,
отвезти её к специалистам на лечение.
Но совсем скоро не стало папы, и помощи нам ждать было неоткуда.

Айна никогда не кричала,
даже не плакала, как плачут все дети.

Сидела молча, а из глаз её катились крупные слезинки.
Кто-нибудь подойдёт, спросит:" Как дела, Айночка?".

Медленно повернёт головку, посмотрит снизу вверх, улыбнётся в ответ:
" Помалениську…".

Так же молча она плакала потом от голода, сидя за печкой на хуторе.
Каково было маме?
Уж пусть бы лучше кричала, скандалила…
Но эти детские, полные боли глаза и молчаливые слёзы…
Сердце бы отдала, а кусочка хлеба не могла дать...

ссылка ка скопированный текст - Группа в Одноклассниках
" НАУЧИ ХОРОШЕМУ " : https://ok.ru/whatisgood/topic/66913289044208
Об этой войне умалчивают учебники



Хотя это была самая настоящая война, с орудийными залпами, погибшими и пленными, с победителями и побежденными, с судилищем над поверженными и празднованием одержавшими победу и получившими контрибуцию (возмещение убытков, связанных с войной). Баталии той неизвестной школьникам войны разворачивались на территории 12 губерний Российской Империи (от Ковенской на западе до Саратовской на востоке) в 1858 - 1860 годах.

Эту войну историки чаще называют "ТРЕЗВЕННИЧЕСКИМИ БУНТАМИ", потому, что крестьяне отказывались покупать вино и водку, давали зарок не пить всем селом. Почему они это делали? Потому, что не хотели, чтобы за счет их здоровья наживались откупщики - те 146 человек, в чьи карманы стекались деньги от продажи спиртного со всей России. Водку откупщики буквально навязывали; если кто не хотел пить, ему все равно приходилось платить за нее: такие тогда установились правила...

В те годы в нашей стране существовала практика: каждый мужчина приписывался к определенному кабаку, а если он не выпивал своей "нормы" и сумма от продажи спиртного оказывалась недостаточной, то недобранные деньги кабатчики взимали с дворов местности, подвластной кабаку. Тех же, кто не желал или не мог платить, секли кнутом в назидание другим.

Виноторговцы, войдя во вкус, взвинчивали цены: к 1858 году ведро сивухи вместо трех рублей стали продавать по десять. В конце концов крестьянам надоело кормить дармоедов, и они, не сговариваясь, стали бойкотировать торговцев вином.

Крестьяне отвернулись от кабака не столько из-за жадности, сколько из-за принципа: трудолюбивые, работящие хозяева видели, как их односельчане один за другим пополняют ряды горьких пьяниц, которым уже ничего, кроме выпивки, не мило. Страдали жены, дети, и чтобы прекратить расползание пьянства среди сельчан, на сходах общины всем миром решали: В НАШЕМ СЕЛЕ НИКТО НЕ ПЬЕТ!

Что оставалось делать виноторговцам? Они сбавили цену. Рабочий люд не откликнулся на "доброту". Шинкари, чтобы сбить трезвеннические настроения, объявили о безоплатной раздаче водки. И на это люди не клюнули, ответив твердым: "НЕ ПЬЕМ!"

К примеру, в Балашовском уезде Саратовской губернии в декабре 1858 года 4752 человека отказались от употребления спиртного. Ко всем кабакам в Балашове приставили караул от народа для наблюдения, чтобы никто не покупал вино, нарушивших зарок по приговору народного суда штрафовали или же подвергали телесному наказанию. К хлеборобам присоединились и горожане: рабочие, чиновники, дворяне. Поддержали трезвость и священники, благословлявшие прихожан на отказ от пьянства. Это уже не на шутку испугало виноделов и торговцев зельем, и они пожаловались правительству.

В марте 1858 года министры финансов, внутренних дел и государственных имуществ издали распоряжения по своим ведомствам. Суть тех указов сводилась к запрету...ТРЕЗВОСТИ! Местным властям предписывалось не допускать организации обществ трезвости, а уже существующие приговоры о воздержании от вина уничтожить и впредь не допускать. Вот тогда-то, в ответ на запрет трезвости, по России и прокатилась волна погромов. Начавшись в мае 1859 года на западе страны, в июне бунт дошел и до берегов Волги. Крестьяне громили питейные заведения в Балашовском, Аткарском, Хвалынском, Саратовском и во многих других уездах. В Вольске. 24 июля 1859 года трехтысячная толпа разбила там винные выставки на ярмарке. Квартальные надзиратели, полицейские, мобилизовав инвалидные команды и солдат 17-й артиллерийской бригады, тщетно пытались утихомирить бунтующих. Восставшие разоружили полицию и солдат, выпустили из тюрьмы заключенных. Только через несколько дней прибывшие из Саратова войска навели порядок, арестовав 27 человек (а всего по Вольскому и Хвалынскому уездам в тюрьму бросили 132 человека). Всех их следственная комиссия осудила по одному только показанию кабацких сидельцев, оговоривших подсудимых в расхищении вина (громя кабаки, бунтовщики не пили вино, а выливали его на землю), не подкрепляя свои обвинения доказательствами. Историки отмечают, что не зафиксировано ни одного случая воровства, деньги расхищали сами служащие питейных заведений, списывая пропажу на восставших.

С 24 по 26 июля по Вольскому уезду было разбито 37 питейных домов, и за каждый из них с крестьян взяли большие штрафы на восстановление кабаков. В документах следственной комиссии сохранились фамилии осужденных борцов за трезвость: Л.Маслов и С.Хламов (крестьяне села Сосновка), М.Костюнин (с.Терса), П.Вертегов, А.Володин, М.Володин, В. Сухов (с.Донгуз). Принимавших участие в трезвенническом движении солдат по суду велено было "лишив всех прав состояния, а нижних чинов - медалей и нашивок за безпорочную службу, у кого таковые есть, наказать шпицрутенами через 100 человек, по 5 раз, и сослать в каторжную работу на заводах на 4 года".

Всего же по России в тюрьму и на каторгу отправили 11 тысяч человек. Многие погибли от пуль: бунт усмиряли войска, получившие приказ стрелять в восставших. По всей стране шла расправа над теми, кто отважился протестовать против спаивания народа. Судьи свирепствовали: им велели не просто наказать бунтовщиков, а покарать примерно, чтобы другим неповадно было стремиться "к трезвости без официального на то разрешения". Власть имущие понимали, что усмирить можно силой, а вот долго сидеть на штыках - неуютно.

Требовалось закрепить успех. Как? Правительство, подобно героям популярной кинокомедии, решило: "Кто нам мешает, тот нам и поможет". Откупную систему продажи вина отменили, вместо нее ввели акциз. Теперь всякий желающий производить и продавать вино, мог заплатив налог в казну, наживаться на спаивании своих сограждан. Во многих селах нашлись предатели, которые, чувствуя за спиной поддержку штыков, продолжили войну против трезвости иными "мирными" методами...

Это глава из книги "Ты меня уважаешь?" саратовского краеведа,
члена союза писателей России Владимира Ильича Вардугина.

Самоходы из Расеи: крестьяне в эпоху массовых переселений
источник : российский исторический иллюстрированный журнал. – 2000. – № 5:
Земля Сибирь. – С. 127–129.
:http://bsk.nios.ru/content/sam...ereseleniy

В период 1883–1914 годов аграрные переселения являлись самыми массовыми за всю досоветскую эпоху.
Тогда в Сибирь и на Дальний Восток из Европейской России перебралось 3,5 млн. человек.
Только за счет механического прироста население восточных регионов увеличилось более чем в два раза.


Переселенцы в пути

В дорогу идти — пятеры лапти сплести

Материалы Всероссийской переписи населения 1897 года и земских статистических обследований, данные регистрации переселенческого движения на восточных границах Европейской России показывают, что в «законном порядке» начинали переселение семьи, более людные, чем среднестатистические. В 1897–1900 годах семьи, получившие разрешение на выезд из Полтавской губернии, состояли в среднем из 8,7 человека, а оставшиеся на родине имели только 5,8 души[1]. Причем мужчины в первых преобладали.

Эта ситуация объяснялась общественными отношениями, которые господствовали в сельском хозяйстве Европейской России. Надельный фонд и фонд земли, доступной для покупки, были ограничены, аренда же помещичьей земли практиковалась часто на кабальных условиях. Поэтому во многих крестьянских хозяйствах имелось большое количество работников, которым негде было приложить руки. Подрастали новые поколения. Разрешить эту проблему могло только переселение.

Характерны рассуждения одного пожилого переселенца, записанные в 1888 году: «Семьяные все идем ведь, семьяные. Сам знаешь, барин, одинокому зачем идтить: ему не для кого стараться, а наш брат — семьяный — всячески должен о детях заботу иметь, для них пропитание припасти, чтобы жить потом могли. Наш брат-мужик работы не бегает, ему работы сколько хошь подавай, лишь бы хлеб был, а его-то у нас и нет, потому земли всего четверть тридцатки на душу во всех полях. Над чем же они — ребята-то наши — пахать будут, как подрастут, чего они есть будут? Нас же ведь укорят, зачем земли не припасли...»[2].

Бессемейные одиночки в общем числе мигрирующего в Азиатскую Россию населения составили только 5 процентов[3].

Поскольку администрация часто не разрешала переселение «малодушных» семей, последние иногда «сообщались» по две-три. Соединялись в реальные договорные или же фиктивные семьи обычно братья или другие близкие родственники, жившие перед переселением в разделе. Впрочем, мигрирующей ячейке важно было обеспечить не столько большие размеры, сколько благоприятное соотношение трех возрастных категорий домочадцев: работников зрелого возраста, потенциальных работников — старших детей и подростков, а также «непроизводительной» части семьи — маленьких детей и стариков. Поэтому в ходе подготовки к переезду домохозяева всячески стремились избавиться от последних. Девушек старались выдать замуж. «К чему девку везти, когда она не сегодня завтра все равно выскочит замуж», — рассуждали в таких случаях[4]. У родственников иногда оставляли стариков, а также больных, увечных членов двора — брать их с собой в дорогу решались лишь достаточно зажиточные хозяева. Впрочем, и сами престарелые люди, особенно женщины, крайне неохотно расставались с родными местами, предпочитая «умереть на родине». При возможности старались оставить на время «у своих» и малолетних детей.

«Таким образом, переселяются в Сибирь семьи, состав которых позволяет домохозяйствам надеяться на то, что через некоторое время по прибытию в Сибирь у них будет достаточное число рабочих…», – отмечали статистики[5].

Преобладание мужчин в переселенческих семьях объясняется, прежде всего, тем, что именно они («земельные души», «бойцы») должны были получить земельные участки из переселенческого фонда или из владений старожильческих общин. И, конечно же, семьям с преобладанием «мужского пóлка» было легче осилить тяготы переселения и обживания на далекой окраине.

Женщины, эмоционально сильнее привязанные к дому, родным и знакомым, опасавшиеся за жизнь и здоровье детей, с трудом склонялись к дальней дороге и отговаривали мужей. Очевидец писал в дневнике (1888 г.): «Нам не раз пришлось быть невольными свидетелями тяжелых сцен, как бабы (вообще неохотно покидающие родные гнезда и относящиеся крайне скептически к разного рода переселениям) при каждой неудаче или беде набрасывались на своих мужиков, осыпая их упреками и укорами самого тяжелого свойства: “На голодную смерть нас ведете! Дома-то маялись, да все жили, а теперь-то вон: ребятишкам и кусать нечего!”»[6].

По данным массового обследования, проведенного в 1911–1913 годах в Томской губернии,
в момент отъезда из Европейской России здешние приписанные новоселы
имели в семьях в среднем 3,3 мужчины и только 3,0 женщины.


Ночлег партии переселенцев

Все сказанное выше относится в основном к тем, кто искал возможность мигрировать «законным» способом, получив разрешение и полагавшиеся льготы и ссуды. Семейные ячейки самовольных переселенцев выглядели компактными (в среднем около 5 человек) и наиболее трудоспособными.



Тело довезу, а за душу не ручаюсь

Тех, кто решился на переезд, ждали многочисленные испытания. Большинство мигрантов не имели достаточных средств, чтобы обеспечить себе комфортные условия на время переезда. Скученность людей на переселенческих пунктах, в железнодорожных вагонах, на палубах пароходов приводила к вспышкам эпидемий, которые уносили в могилу, прежде всего, самых слабых – малых детей, стариков, беременных женщин.

Начиная с 1883 года, по отчетам врачебных управ и губернаторов, прослеживается распространение по Сибири переселенцами возвратного, брюшного и сыпного тифа, холеры, сифилиса и «прочей заразы». Желудочно-кишечные заболевания кое-где получили название «переселенческой болезни». Редкая партия мигрантов не привозила с собой на очередную стоянку по несколько «челяденков», умерших в дороге от «кровавого поноса».

По оценкам медиков, в 1883-м – начале 1890-х годов в переселенческих партиях серьезно болел каждый четвертый или пятый, каждый десятый зарегистрированный больной умирал в пути. «Если вообразить себе какую-либо местность с подобною заболеваемостью и смертностью в поселениях, то нужно признать, что ей грозит очень быстрое вымирание», — отмечал общественный деятель и публицист Н. М. Ядринцев[7]. Некоторые семьи и даже целые партии в пути «ополовинивались», а то и полностью вымирали.

В конце XIX — начале XX века передвижение на восток облегчилось в связи с постройкой Транссибирской железной дороги, устройством врачебно-питательных пунктов и оказанием материальной помощи мигрантам. Тем не менее, смертность в пути оставалась непомерно высокой даже в годы Столыпинской аграрной реформы.

Впрочем, переселенцы и сами искали способы сохранить здоровье «домашних» во время переезда. Например, иногда семьи перебирались на новые места частями. Регистрация 1897 года на Челябинском переселенческом пункте показала, что 31 процент семей мигрантов прошел в неполном составе. Мужчины нередко выезжали в Сибирь заранее: «на разгляды», для улаживания квартирных дел и посева хлебов на первую зиму. Отправляясь в путь, крестьяне старались выбрать такое время и маршруты, чтобы до зимы успеть не только определиться с жильем, но и посеять яровые или озимые. В дорогу пускались группами, состоящими из родственников, односельчан, чтобы в случае необходимости поддержать друг друга.

Немалое число крестьян обращалось на переселенческих, врачебно-питательных и медицинских пунктах к врачам. Однако помощь на пунктах далеко не всегда была бесплатной, в городских же лечебницах обязательно требовали расчета, поэтому даже при тяжелых заболеваниях переселенцы неохотно ложились в больницу. Если ребенок все же попадал в больницу, некоторые семьи продолжали путь без него. В безвыходных ситуациях оставляли по дороге и здоровых детей. Надеялись на судьбу: «Это – Божьи дети, которых кто-нибудь выкормит». Маленьких отдавали на усыновление, старших – в наем, и не чаяли, «приведет ли Бог увидеться до гроба».

Наблюдая, как переселенцы «бросают» в пути, скрывают больных от врачей (бывало, ребенка на пункте отправки проносили в вагон или на пароход в мешке, как контрабанду), некоторые очевидцы делали категорический вывод о темноте, беспечности, даже бесчувственности крестьян к детским страданиям и смерти. Такое мнение верно лишь отчасти. Можно согласиться с Н. М. Ядринцевым, когда он пишет: «Трудно видеть здесь бессердечие и бесчувственность. Матери очень горько оставлять больное дитя, но страшная необходимость и интересы других членов семьи, может быть, их спасение требуют идти и оставить на жертву одного»[8]. Многие из оставленных в пути больных детей умирали. Выздоровевших усыновляли местные обыватели или отправляли в сиротские приюты.



Не хвались отъездом, хвались приездом

Источники и литература рисуют яркие картины бедствий переселенцев, по крайней мере. в первые годы устройства в Сибири. Неблагоприятные социальные и бытовые условия, экологическая неприспособленность, тяжелая работа от зари до зари подрывали здоровье.

Семья сибирских зажиточных крестьян-новосёлов


По данным обследования в 1903–1904 годах более двух сотен переселенческих поселков в Акмолинской области, Тобольской, Томской, Енисейской и Иркутской губерниях, 81 процент всех умерших на новом месте составляли дети в возрасте до 10 лет. В первый год по прибытии на каждые 100 умерших родилось лишь 64 человека[9]. При этом и общая, и детская смертность были выше, чем у крестьян-старожилов. Это можно объяснить только условиями жизни семей, оказавшихся не в силах прокормить и сберечь здорового ребенка. По мере обустройства в Сибири заболеваемость и смертность в переселенческом населении сокращалась.

Переселенческие семьи являлись главным источником рабочей силы на рынке труда в сельской местности Сибири. Наряду со взрослыми работниками в наем отдавали и малолеток, причем зачастую только лишь «из хлеба» (за питание). Если не удавалось отдать детей зимой на проживание и работу в более зажиточные хозяйства, бедноте приходилось иногда кормить их «Христовым именем» — подаянием добрых людей.

«Большесемейность» переселенцев при устройстве в Сибири была, конечно, источником дополнительных трудностей. Однако, чуть окрепнув, подростки начинали приносить в дом дополнительный заработок, становились серьезным подспорьем в отцовском дворе.

Семья сибирских крестьян-переселенцев из бедноты

Новоселы стремились хотя бы на первых порах предотвратить семейные разделы. Общими силами легче было вести расчистку участка, зарабатывать средства и воспитывать детей. Если же своей рабочей силы не хватало, зажиточные хозяйства нанимали батраков. Некоторые трудовые операции выполнялись супрягой или помочью – совместными усилиями членов нескольких дворов. Изредка создавали и сложные (составные, договорные) хозяйства из двух-трех семей.

Многие писала письма на родину («на старину»), убеждая оставшихся там сестер, теток, племянников переехать к ним. Обзаведясь хозяйством, старались поскорее женить своих подросших сыновей, чтобы иметь в доме побольше молодой женской рабочей силы.

Однако разрастание семей переселенцев сдерживало установленное в 1896 году властями правило, согласно которому прирост числа мужчин (тем более женщин) в семье в период после зачисления ее на участок не давал права на увеличение земельных долей.



Живая кость мясом обрастает

Уже к концу XIX века выявились яркие особенности переселенческих дворов разных категорий на востоке страны: относительно большая людность их у приписанных новоселов, малая — у неприписанных. Поскольку приписанные имели численное преобладание, в среднем переселенческое хозяйство было заметно крупнее старожильческого. В момент обследования 1911–1913 годов переселенческий двор в Томской губернии был больше старожильческого на 0,4 человека, насчитывая в среднем 6,2 души. Со временем удельный вес переселенческих дворов в населении Сибири становился все больше.

Еще одна черта переселенческих дворов — численное преобладание мужчин. Дефицит женского населения сохранялся в переселенческой среде до самой Первой мировой войны.

Переселенческое население Сибири было в целом более молодым и трудоспособным, чем старожильческое. По данным обследования в 1911–1913 годах в Томской губернии, на 100 физически здоровых мужчин рабочего возраста в приписном переселенческом населении приходилось 452 других члена домохозяйства («едока»), в неприписном – всего 439, в то время как в старожильческом — 466 человек. Высокий уровень брачности (переселялись в основном семейные, молодых женили при первой возможности), молодой и физически здоровый состав населения обусловливали высокую рождаемость. Среди переселенцев были выходцы из многих местностей. Смешанные браки давали многочисленное и жизнестойкое потомство.

В итоге широкое обследование переселенческих поселков во всех губерниях и областях региона показало, что в 1906–1912 годах среднегодовой естественный прирост жителей составлял в среде новоселов около 25–30 промилле[10]. Подобные показатели были в 1,5–2 раза выше, чем по России в целом. Массовый приток аграрных переселенцев в Сибирь на рубеже XIX–XX веков обеспечил в нашем крае самый мощный в стране «демографический взрыв», продолжавшийся затем (с перерывами на время войн и революций, голода в результате насильственной коллективизации) еще несколько десятилетий.

«Раскулачивание»: модернизация на крови

С чего всё началось?

– С блокирования свободного рынка сельхозпродукции, нарушения равенства товарного обмена между городом и деревней. В 1927—1928 годах разразился известный «кризис хлебозаготовок», возник серьёзный дефицит хлеба. Крестьяне после выполнения налоговых обязательств перед государством придерживали зерно до весны, дожидаясь более высоких цен, что вызвало серьёзные проблемы с продовольствием в городах. В итоге в феврале 1928 года сверху был спущен новый план хлебозаготовок, предусматривающий сдачу всех излишков хлеба государству, не останавливаясь и перед прямыми конфискациями и репрессиями, чтобы принудить крестьян к сдаче зерна.

А в конце1929 года началось уже массовое репрессивное раскрестьянивание деревни: насильственное и бессудное лишение зажиточных крестьян имущества, земли и гражданских прав и их депортация целыми семьями в отдалённые районы страны, в режимные спецпоселения.

Из Сибири в Сибирь

Основными местами крестьянской ссылки в Сибири
были Нарымский край (северные районы Томской области) и Кузбасс.

Помните, Высоцкий в своей «Баньке» пел:

«…И меня два красивых охранника повезли из Сибири в Сибирь»?

Это как раз про «раскулачивание» в сибирской деревне.

Томские/нарымские (т.н. северные ) и кузбасские (т.н. южные ) спецпоселения
на 60 процентов состояли именно из сибирских ссыльных крестьян,
пригнанных туда с территорий нынешних Новосибирской, Омской областей и Алтайского края.

Все эти спецпоселения и комендатуры входили в структуру СибЛАГа.
Кроме того, на территории нынешней Новосибирской области,
на севере Колыванского района была Колыванская комендатура
с довольно крупными спецпоселениями.

– Сколько крестьян прошло через эти спецпоселения и в каких условиях они жили?

– Всего в результате депортаций 1930—1931 гг. в западно-сибирских комендатурах (северных и южных) СибЛАГа было размещено более 80 тысяч крестьянских семей общей численностью 363 тысячи человек.

Ссылка производилась с минимальным имуществом, зачастую людей угоняли из своих деревень буквально в том, в чем они были. Те, кто выживал в дороге, которая сама по себе была тяжким испытанием, с нуля сами строили себе жильё, раскорчевывали тайгу под полеводство. Это был так называемый «выброс в тайгу», когда люди оставались в труднодоступных местах на произвол судьбы. Условия жизни были кошмарные – смертность в этих спецпоселениях в разы превышала рождаемость. Особенно много умирало детей, ослабленных постоянным недоеданием и болезнями. Лишь в 1935 году количество умерших и родившихся в этих районах примерно сравнялось. Кстати, на севере Томской области была ещё самая страшная, штрафная Александровская комендатура, для «особо враждебного кулацкого элемента». Там были абсолютно нечеловеческие условия и самая высокая смертность.

Тяжелейшим испытанием для «раскулаченных» было разделение семей. Дело в том, что еще до коллективизации, а тем более и в ходе нее в деревнях имело место отходничество: часть семьи (обычно жена с детьми и стариками) оставалась в деревне, а мужья уходили на заработки в город: в плотники, в извоз, на строительство. Это позволяло семьям хоть как-то прокормиться. И при «раскулачивании» глава семьи автоматически объявлялся «беглым кулаком» и подлежал аресту. Поэтому в ссылку отправлялось очень много женщин с детьми, в то время как их мужья сидели в тюрьмах и лагерях. Лишь в 1932—1933 гг. было разрешено воссоединение семей, и отцы из лагерей направлялись в спецпоселения к своим семьям.

Очень типична в этом отношении история моей собственной семьи. Мои дед и бабушка, а также пятеро малолетних детей (в том числе моя мама ) в конце 1920-х гг. жили в Мышлановке, что в Караканском бору (сегодня это территория Сузунского района). В 1931 году дед с частью детей (моя мама и её сестра – им было на этот момент по 8 и 9 лет) был на заработках в Новосибирске, когда семью объявили «кулацкой» и подлежащей высылке. Деда как «беглого кулака» арестовывают и отправляют в лагерь. Бабушку с тремя другими детьми ссылают в Нарымский край, а маму с сестрой после ареста деда забирают к себе городские родственники, а затем привозят к бабушке в спецпоселение. И последующие три года бабушка одна выживала в ссылке с пятерыми малолетними детьми, пока в 1934-м к ним из СибЛАГа не приехал отец. И таких судеб – тысячи и тысячи.

Постепенно выжившие люди обустраивались в ссылке, как-то вставали на ноги, при комендатурах строились медпункты, школы. Работали ссыльные в так называемых неуставных сельхозартелях, которые занимались как сельским хозяйством, так и промыслами и лесозаготовками.

Вскоре выяснилось, что результаты производственной деятельности неуставных сельхозартелей, состоявших из ссыльных, оказывались выше, чем эффективность местных колхозов и совхозов! Просто ссыльные были иначе мотивированы: «ударная работа» в артели была для раскулаченных единственным способом выжить, а затем и получить послабления режима. За лояльность или за производственные успехи «кулаков» могли снять со спецучёта и даже восстановить в правах.

– А по каким критериям крестьян объявляли «кулаками»?

– Главным критерием довольно быстро стало использование наёмного труда. Если ты хотя бы раз нанимал работника, даже для сезонных работ – всё, ты «эксплуататор» и «кровосос».

Кроме того, ещё в начале 20-х годов в стране стали формироваться списки так называемых лишенцев – людей, лишённых избирательных прав. Таковых было семь категорий, в том числе и «лица, прибегающие к наёмному труду с целью извлечения прибыли», а также «частные торговцы, торговые и коммерческие посредники». Понятно, что под эти формулировки подпадали многие «средние» и зажиточные крестьяне. Однажды попав в «лишенцы», человек уже был «на заметке» у советской власти. В сельсоветах были списки этих «лишенцев», и 90 процентов будущих «раскулаченных» были именно из этих списков, когда в 1930 г. сверху спустили разнарядки на высылку.

https://predsedatel-apk.ru/uro...-v-sibiri/