Арзамас

О торговле на базарах



Проходя городом Арзамасом, в базарные дни невольно замечаешь, что по рядам бегают, как угорелы, какие-то мужики; они не смотрят на людей, а вытягивают головы и смотрят через воза, не уехал ли кто из ряда, и как только крестьянин сдёрнет воз с места, как тут же к нему подлетают "молодцы" и требуют платы за место и за меру (сбор за "меру", по-видимому ещё существующий, также совершенно беззаконен, так как с 1-го июля 1904 года в губернии введена обязательная продажа зерновых хлебов не иначе, как на вес). Если крестьянин указывает на право, над ним смеются; он отбивается и хочет ехать, а местовщик кричит товарища точно караул: больша-а-ак! Приходит ещё сборщик или сам хозяин и опять то же издевательство над правом; местовщик зовёт полицию, крестьянин рад, что придёт полицейский со справедливостью, но не тут-то было - тот приказывает: "Плати!". Крестьянин со вздохом вынимает четвертак, а если у него нет меры, то тридцать копеек, и отдаёт местовщику, взамен чего ему приклеивают на дугу марку. Не редко марки не дадут, так что проехал сажен пятьдесят - его останавливают и вновь требуют платы, и только когда у мужика слёзы из глаз потекут, тогда отпустят с руганью по дороге, а то и сдерут двойные деньги.

Льются бесконечные жалобы на порядки: "Ведь, вот рядом, стоял приказчик от какой-то барыни с пятью возами, так с него за место не взяли". "Мало ли что, кабы барин-то платил, так давно бы отменили и за нас бы заступились, а то, как мы платим, так им не больно от этого". "Да, кабы деньги наши шли хоть на больницу или на училища, или на другую какую пользу, а то обдиралам в кабак (сборщики крадут себе), да хозяину (съёмщику) на биллиард, а у нас ребятишки калача во весь год не видят". Так рассуждают мужики смирные. Более бойкие на слова местовщика грозятся кулаком, и местовщик с руганью отступает. Долго ли продолжится такой беспорядок, не знаем; прекратится вероятно тогда, когда обострившиеся отношения крестьян с местовщиками приведут к тому, что кому-нибудь башку своротят.

За место берут при том по произвольной цене. Так, за яблоки, репу, семя - по 50-60 коп. с воза, за хлеба - 25-30 коп., картофель - 20-25 коп., капусту - 20-25 коп. Чем руководствуются при такой расценке - не знаем. Говорят: "Собираем на очистку площадей", но на очистку площадей достаточно и тех сумм, которые собирают с рыбников, крендельщиков, мясников и других торговцев по 30-40 и 50 руб. за одно место в год за 100 базаров.

Если посчитать, то выйдет, что с десятины репы, лука, огурцов и картофеля уйдёт за место 6-8 рублей! Более чем выкупные платежи. А где барыш крестьянина? Например, картофель требует за 1 десятину аренды - 6-8 руб.; вспашка и посадка - 8 руб.; семена 100 мер по 20 коп. - 20 руб., уборка - 6 руб., всего расхода 40-42 руб.; накопается самое большее 600 мер по 8 коп. = 48 руб., перевезти в город, по 15 мер на возу, 40 возов, за место отдать по 20 коп. = 8 руб. То же и от зерновых хлебов. Не разоренье ли это?

Поневоле крестьянин не везёт в город, а продаёт дома богатому мужику, и, вместо платы за место, уступит в цене по копейке с меры.

Правда, город или местовщик выставили на площадях доски с надписью "Площадь с платою за места", а вдали от базара есть доска на столбе с надписью "бесплатная площадь". Но на том же столбе другая гласит: "Место для свалки нечистот и мусора". Так вот, которые не желают платить за место, так их посылают на это место, но в сущности и тут берут с мужиков, продающих скот и лес, по 5 коп. с барана и по 25 коп. с коровы и лошади, и воза бревен или тесу.



Источник: "Нижегородская земская газета", № 49, 1904 г.

Центральная школьная библиотека



Из 55 начальных училищ Арзамасского уезда мене половины снабжены более или менее порядочными библиотеками. В 12-ти - книг совсем нет, а в остальных имеются лишь разрозненные, случайные книжки. Так, в Костылихинском училище всего 3 книги для внеклассного чтения, в Саблуковском - 6, в Скорятинском - 1, в Тоузаковском - 3 и т. п. Ходатайство арзамасского училищного совета об устройстве школьных библиотек прошлогодним арзамасским собранием отклонено. Сообщая об этом губ. земской управе, инспектор народных училищ А.М. Храбров пишет, что он приступил к организации на частные средства центральной школьной библиотеки в г. Арзамасе, причём право пользования книгами будет предоставлено всем начальным училищам уезда. Книги из библиотеки предполагается выдавать сериями на известное время. Библиотеку по сформировании предполагается передать обществу распростр. нач. образования в Нижегородской губернии. Инспектор просит губ. управу о помощи библиотеке бесплатным отпуском книг. Вопрос будет передан губ. зем. собранию.



Источник: "Нижегородская земская газета", № 6, 1903 г.

Пятилетний план электрификации Нижегородской губернии.

Источник: Производительные силы Нижегородской губернии. Выпуск 3. НН 1926г.

Михаил Алексеевич Чичеров



(Некролог)



20 октября 1909 года жители Арзамаса лишились одного из лучших своих сограждан. Скончался Михаил Алексеевич Чичеров, почти 10 лет с неутомимой ревностью и примерным усердием трудившийся в должности церковного старосты при арзамасском Воскресенском соборе.

Это был маститый старец, 78-ми лет, но дух его был бодр: в работах и попечении о соборе и в готовности на всякое доброе дело он, кажется, и сам забывал свою старость, стремясь, с юношеским жаром, всё, за что ни брался, творить во славу Божию. Долгом своим почитаем сказать в память о нём несколько слов.

Почивший был коренной арзамасец, родился в 1831 году, в старинной купеческой семье, издавна торговавшей скотом и мясными товарами. Родители его были люди простые, но богобоязненные. Благочестие родителей перешло и к детям: вся жизнь Михаила Алексеевича и его братьев, почивших ранее его, была проникнута страхом Божиим и стремлением к богоугождению.

Лишившись родителей, когда ему было около десяти лет, М.А. остался на попечении двух старших братьев вместе с двумя ещё малолетними братьями и сестрой. Вскоре после смерти родителей семью постигло новое горе: расстроились торговые дела и оба старшие братья посажены были за долги в тюрьму. Это было в 1841 году.

По освобождении братьев, подраставшая семья взялась за упорный труд. Трудолюбие, простая экономная жизнь и постоянное упование на помощь Божию сделали своё дело: в течение 30-40 лет братья Чичеровы составили значительный капитал и приобрели большую известность. Но не деньги и большие торговые дела составляли лучшую славу Чичеровых: их семейство славилось беспримерным согласием и взаимной любовию, усердием к храмам Божиим, ревностным соблюдением всех установлений церковных и щедрой благотворительностью, не облечённой в красивые формы современной показной гуманности, а совершаемой в простоте, без огласки, через раздаяние требующим во имя Христово.

Убеждение, что все блага подаются от Бога, располагало братьев Чичеровых к приношению Господу Богу благодарственных жертв и, с течением времени, они обогатили своими жертвами свою приходскую Благовещенскую церковь и Спасский монастырь, который избрали местом для своего вечного покоя.

Не забывали они своими жертвами и другие арзамасские св. храмы и обители, и многие бедные церкви Арзамасского уезда.

Арзамасское городское общество в 1899 году избрало М.А. в многотрудную должность соборного старосты. После некоторого колебания и попытки отказаться, почивший приял на себя это тяжёлое бремя и в течение 10 лет, не щадя здоровья и денежных средств, неусыпно пёкся о поддержке и украшении громадного арзамасского собора.

Сделано им было чрезвычайно много, не говоря уже о необходимом ежегодном ремонте; в разное время им были произведены капитальные исправления в соборе, - перекрыта крыша, отштукатурены стены, устроены новые двери, позолочены паникадила, ризы на иконах и пр. Ценным даром было пожертвование нового большого паникадила в тёплый собор и пополнение ризницы собора новыми благолепными облачениями. На всё это употреблено М.А. более 16000 рублей.

За свои труды и украшение собора он дважды взыскан был Монаршею милостию, получив медали серебряную и золотую для ношения на шее; пользовался благоволением Архипастырей и незадолго до кончины почтен был от сограждан поднесением благодарственного адреса в мае сего года. Не менее многоплодна была и общественная деятельность почившего, снискавшая ему великое уважение среди арзамасцев.

Кончина М.А. была истинно-христианская: смело смотря в глаза смерти, он с верой и молитвой перешёл в вечную жизнь. Погребение почившего совершал в Воскресенском соборе Преосвященный епископ Алексей при многочисленном собрании молящихся, переполнивших собор. За литургией и при погребении сказано 4 надгробных слова: Преосвященнейшим Алексием, протоиереем П.И. Введенским, духовником почившего, благочинным церквей г. Арзамаса о. И.Ф. Троицким и священником собора А.М. Певницким.

Тело почившего погребено в Спасском монастыре, за алтарём соборного Преображенского храма вместе с четырьмя его братьями и их родными.

Вечная тебе память, любитель благолепия дома Божия, кормилец сирых и убогих и достоподражаемый наш согражданин!


Арзамасец Николай Щегольков.



Источник: "Нижегородский церковно-общественный вестник", № 48, 1909 г.

Современница А.С. Пушкина



В 1897 году, будучи в Петербурге, я в первый раз услыхал от вице-президента академии наук Л.Н. Майкова, что в Нижегородской губернии, в Арзамасе, живёт одна старуха, не только знавшая лично А.С. Пушкина, но даже бывшая с ним когда-то в довольно интимных отношениях, бывшая болдинская крестьянка, теперь приписанная к мещанскому обществу г. Арзамаса, Февронья Вилянова, по прозванию Болдинская. Л.Н. Майков говорил, что у этой древней старухи непременно должны быть письма А.С. Пушкина и советовал мне, при случае, побывать в Арзамасе и попытаться, если возможно, добыть их. Вернувшись в Нижний, я, разумеется, не стал дожидаться случая, а с наступлением лета отправился в Арзамас нарочно с целью повидаться с Виляновой. Ещё в Петербурге я заранее был предупреждён, что Вилянова имеет некоторые основания скрывать свою переписку с великим поэтом и что вообще неохотно рассказывает о своих отношениях к нему.

В Арзамасе я узнал, что старуха Велянова очень дряхла, почти утратила память, почти совсем ослепла и плохо слышит, живёт в своём собственном доме с двумя племянницами, тоже со старухами, которые занимаются торговлей вязаной обувью и имеют собственную лавку на Нижегородской ярмарке, что люди они весьма зажиточные. В Арзамасе у Веляновых оказались родственники, с одними из которых меня и познакомили; родственник с первых же слов начал уверять меня, что хотя Февронья Ивановна Вилянова действительно, как говорят, знала Пушкина, но едва ли у ней находятся какие-либо письма его, говорил родственник сдержанно и уклончиво, несколько раз пытаясь, по-видимому, переменить разговор. Он меня предупредил, что Февронья Ивановна не всегда бывает в полной памяти, и не стоит к ней ездить, всё равно, де, толку не добьётесь. Другой, близко знающий Вилянову, сказал мне, что письма действительно были, но что Веляновы, не понимая ценности документов, их истребили, чуть ли не пошли они на подклейку обой. Виляновы догадались, что сделали маху, только тогда, когда к ним начали обращаться относительно писем разные лица с расспросами, и теперь, скрывая свой поступок, стараются уверить, что никаких писем будто бы и не было. Говорили мне также в Арзамасе, что письма нарочно сожжены старухой, после некоторых бестактных к ней приставаний одного лица, что письма эти заключают в себе что-то, о чём Февронья Ивановна всегда тщательно старалась скрыть. Один из старых знакомых старухи Виляновой высказал, впрочем, предположение, что если письма действительно были и если они, как говорят, не истреблены или не находятся уже в руках какого-нибудь коллектора (он назвал при этом двух нижегородцев И. и К., приезжавших года два назад в Арзамас), то весьма вероятно, эти письма хранятся у одной арзамасской помещицы г-жи Т., такой же древней старухи, как и сама Вилянова, дальней родственницы Пушкина и большой приятельницы Февроньи Ивановны. Имение г-жи Т. недалеко от Арзамаса, но в то время она находилась, как мне сообщили, в отъезде.

Вот все, что я мог предварительно собрать в Арзамасе о самой Виляновой и о судьбе загадочных писем. Оставалось лично повидаться со старухой. Мне обещали сообщить, когда более удобно будет видеть её, так как она не всегда выходит к гостям. Пришлось выждать с лишком неделю. Наконец меня известили, что старуха готова меня принять и я отправился.

Как уже говорил я, Виляновы живут в своём доме на одной из отдалённых улиц города. Когда я подъехал к старинному, довольно большому дому Виляновых, это было часов одиннадцать утра, ставни окон лицевого фасада были почти все закрыты. Я вошёл через калитку на двор, откуда-то тявкнула собака хриплым старческим голосом. Почерневшие стены и ветхие крыши надворных построек, заросший травою двор, какая-то особенная тишина запустения давали чувствовать, что здесь всё в прошлом, и что настоящее постольку имеет значение, поскольку оно связано с давно прошедшим отжитым. Я поднялся на высокое, несколько покосившееся крыльцо и постучал в дверь (звонка не оказалось), дверь отворилась не скоро, прошло с минуту мёртвой тишины, нарушаемой ленивым старческим хриплым лаем дворовой собаки, которая, не вылезая из своей конуры, а только выставив седую косматую морду, нехотя исполняла свою собачью обязанность, слегка громыхая тяжелой цепью. Наконец за дверью послышались чьи-то шаги, щелкнула задвижка и в дверях появилась маленькая старушка с приветливо бегающими глазками и суетливым видом.

- Вы к Февронье Ивановне, пожалуйте, пожалуйте, нонче у нас Февронья Ивановна в добром здоровье. Уже очень стара, очень стара, восьмой десяток в доходе, - говорила бойкая старушка, провожая меня каким-то тёмным коридором с запахом нежилого. Мы вошли в довольно просторную комнату, комната эта была довольно мрачная и тоже с запахом какой-то особой затхлости нежилого помещения, и здесь видны были следы запустения, всё было ветхо, мебель красного дерева - два старинных ломберных стола, покрытых филейными скатертями, стояли в простенках между окон, над одним из них висело засиженное мухами зеркало в тяжёлой старинной раме, у стен стояло несколько поломанных стульев, тут же находился сундук, окованный жестью. На окнах с почерневшими рамами, о тусклы стёкла которых отчаянно бились две большие мухи в тщетных усилиях вырваться из этой могильной атмосферы на свет Божий, где так ярко горели живительные лучи весеннего солнца, стояло несколько банок с розанелью и желтофиолем. Убогие, чахлые растения, видимо, не особенно аккуратно поливавшиеся, прильнув к стёклам тоскливо смотрели на улицу, поросшую яркою зелёной травой. Из соседней комнаты, куда дверь была отворена и где на столе у окна шумел самовар, окружённый чайной посудой, к нам навстречу вышла такая же маленькая шустрая востроглазая старушка. Обе старухи оказались племянницами Февроньи Ивановны. Они усадили меня за стол и предложили чайку. Когда я сел за стол, то увидал, что кроме самовара и чайной посуды на столе красовалась ещё и бутылка какой-то "остындской дримадеры", а из-за неё выглядывал старинный гранёный графинчик с лимонной настойкой, тут же на маленьких тарелочках расставлены были разные неопределённого вида закуски. На одной из тарелок, с зашибленным краешком, стоявшей поодаль, наложен был сотовый мёд. Старухи наперерыв начали меня угощать; пришлось сделать честь и гранёному графинчику и остындской дримадере, закусывали и то и другое солёными груздями и ещё чем-то странным на вид и на вкус, пришлось отведать и мёду, к которому, кстати, я имею врождённое отвращение и никогда не ем, и наконец, остановиться на чае с барбарисовым и терновым вареньем.

Когда я вынужден был пригубить мёду, старушки рассказали мне, что их виляновский мёд в старину славился по всей губернии. Этот мёд, как оказалось, играл важную роль в обстоятельствах знакомства Февроньи Ивановны с А.С. Пушкиным.

- Александр Сергеевич, - начала было своё повествование одна из сестёр, та самая, которая отворяла мне дверь и на вид была помоложе, - Жил в Болдине в первую холеру, заехал всего недели на две, насчёт хозяйства, да здесь в ту пору карантин поставили, везде заставы, и пришлось ему, вместо двух недель прожить в имении месяца два, либо три, так сказывала Февронья Ивановна. Меня тогда и на свете не было. Тут-то Пушкин с тётушкой и познакомился..., - рассказчица остановилась, и я заметил её боязливый вопросительный взгляд, который она бросила на сестру.

- Что ж Вы не кушаете, батюшка, заговорила та. Ещё рюмочку, может, выпьете. Последнее время нас стали часто посещать разные приезжие господа и всё расспрашивают об этом, да только что сама тётушка долго беседовать не может - слаба очень, а мы, что от неё слышали, то и передаём. Февронья Ивановна была смолоду красавица писаная, жила в достатке - у её отца, нашего деда, был капитал большой, торговал он в Нижнем. Сколько раз откупаться хотел, 10.000 за себя предлагал, но не отпускал его помещик, Сергей Львович Пушкин - отец Александра Сергеевича, потому в тогдашнее время такими крепостными дорожили и гордились. Александр Сергеевич, как сказывала Февронья Ивановна, был человек причудливый, совсем не походил на людей, а души ангельской. С утра самого, бывало, заберётся в лес и Бог его знает, что он там делает, а то дома сидит, ходит взад и вперёд по комнате и сам с собой говорит. В церковь ходил мало, раз как-то приехал к обедне и тут-то впервые увидел Февронью Ивановну, потом разка два на селе встречал. Больно она ему приглянулась. А был он из робких и к женскому полу уважение имел, хоть и свои крепостные были, а век бы ему не познакомиться с тётушкой, кабы не камердинер его: всё равно что нянька при нём был, он-то его и надоумил... Что Вы, говорит, Александр Сергеевич, к Виляновым на пасеку не сходите (у деда близ Болдина своя пасека была), уж такой, говорит, у них мёд вкусный, что другого по всей губернии не сыщешь. Вот и запало в голову А.С. отведать медку. "Хорошо, - говорит, - скажи им, что завтра же к ним в гости пожалую". Отправился он на другой день к дедушке на пасеку, а Февронья Ивановна по праздничному в штофном сарафане, в низаной жемчугом повязке встречает его и мёд на подносе несёт. Вот так-то Александр Сергеевич и познакомился с тётушкой. Старуха замолчала и строго покосилась на сестру.

- И что же, долго они знакомы были?

- Нет, на другой ли, на третий ли день получил он от Государя эстафету, чтоб ехать обратно в Питер, нужно его там стало в государственном совете, сенаторы без него справиться не могли, и пишет ему Государь, чтоб приезжал, потому без него там ничего решить не могут. Старуха опять строго покосилась на сестру.

- Я слышал, что А.С. после отъезда из Болдина писал письма к Февронье Ивановне.

Старуха слегка всполыхнулась и на лице её отразилось плохо скрытое недовольство.

- Нет, - ответила она резко, ничего у нас нет и это так только говорят пустое. - Она замолкла, и затем промолвила,- Была у нас картинка со стишками Пушкина, да уж давно куда-то затерялась.

- Что же это за картинка была?

- А сам её нарисовал Александр Сергеевич, самого себя представил, как он кавказским пленником был и оковы на ногах, черкешенка пить ему подаёт, а под картинкой стишок.

- Да давно ли была у вас эта картинка?

- Давно, я чуть помню, а куда девалась - не знаю. Ещё стишок был на тётушку написан, тоже затерялся, того я и не видывала, только Февронья Ивановна сказывала, что был.

Одна из сестёр засуетилась и вышла в соседнюю комнату, куда дверь была плотно закрыта.

- Уж не знаю, как нынче Февронья Ивановна, слаба она у нас, - заговорила оставшаяся со мной.

Через минуту дверь отворилась и на пороге показалась высокая, могуче сложенная старуха. Вид её бы неприветлив. Строго нахмуренные брови, крепко сжатые губы выражали гордое недовольство, большие, мутные, глубоко впалые глаза были неопределённо устремлены в пространство, как у слепых; она шла нетвёрдой поступью, поддерживаемая племянницей и простирая перед собой красивые старческие руки с тонкими, совершенно аристократическими пальцами.

- Кто это, что за гость? - спросила она громким звучным голосом, шаря руками в воздухе.

- А вот гость из Питера, об Александре Сергеевиче хотят поговорить с Вами.

- Что за гость? - повторила она, - Да где он?

- Опять темнота в глазах у Февроньи Ивановны, - тихо шепнула мне одна из племянниц, - Это бывает у неё днями.

- Об Пушкине интересуются знать, - подтвердила племянница, усаживая осторожно старуху на кресло у окна.

- Пушкина? Нет его в живых давно. Да ты скажи мне, кто тут сидит?

- Господин из Питера.

- Я не из Питера, а из Нижнего, - заговорил я, - И давно уж желал познакомиться с Вами, Февронья Ивановна.

- Да Вы что же, торговец что ли какой?

- Нет, не торговец, я служу у здешнего губернатора.

- Так Вы скажите, батюшка, губернатору-то, обижают нас, выгона не дают, скотину негде пасти.

- Уж такое стеснение испытуем... - заговорила одна из племянниц, и пустилась описывать, как трудно горожанам без выгона.

Разговор совершенно неожиданно принял оборот совершенно в данном случае для меня не интересный: о недостатке земли у города, о плохой питьевой воде и т.п. Племянница затараторила о каких-то ещё утеснениях на ярмарке, о том, как им лавку расширить препятствуют и проч.

Я старался вернуться на прежнюю тему и снова упомянул имя Пушкина. Февронья Ивановна вдруг встрепенулась, по лицу её пролилась восторженная улыбка, она снова протянула перед собой руки.

- Да неушто он здесь, голубчик мой Александр Сергеич, - она силилась привстать.

Племянницы испуганно переглянулись.

- Тётушка, Вам бы отдохнуть пора, сказала одна из них, поддерживая под руки старуху.

Февронью Ивановну снова увели.

Не прошло и года после моего свидания с Виляновой, как судьба меня снова занесла в Арзамас. Я встретился здесь с одним из представителей местной (нижегородской) прессы - г. Ашешовым, который, по моим рассказам, тоже интересовался современницей Пушкина и решил попытать счастья узнать что-нибудь относительно судьбы Пушкиных писем. Увидавшись со мной после свидания своего с Виляновой, он не сообщил однако мне ничего нового; ему рассказывали почти до слова то же, что рассказывали и мне. Опять фигурировали тот же пчельник, тот же виляновский мёд, тот же камердинер, помогающий Пушкину познакомиться с красавицей - Хаврошей, и наконец та же телеграмма или эстафет на самом интересном месте; как будто всё это рассказчицами было заучено и приготовлено заранее, на случай расспросов.


А. Мельников.



Источник: "Нижегородские губернские ведомости", № 22, 23 за 1899 г.