«Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Сентябрь. Еду обратно в Петербург.
В пять часов я у "Метрополя", вышла из дому в два часа ночи. Моросит дождь. Очередь еще огромнее, чем в Питере. Платные — отдельно от предложений — заняли 316 мест, даже жутко. Многие, которые с вечера залегли, еще спали на земле. Некоторые дежурили третьи сутки, билеты даются в голодные губернии в ограниченном количестве, но надо ехать, чтобы вырвать своих из пасти голода.
Десять часов утра, хвост выпрямился, опять сбился и медленно подвинулся. Общая платная очередь на все поезда Европейской России. В Питер едет только пять человек, которые затерялись в общем хвосте. Двенадцать дня. Сижу на тумбе, не верю, что уеду. Ночевки нет. В городе везде обыски, везде засады. Сам чекист Кожевников проверял засады. Злюсь. Подходит толстый кооператор и пристает с вопросами: "Вы, сударыня, почему такая печальная?" — "Потому что дождь меня мочит, потому что я одна, потому что сегодня не получу билета и потому что мой муж удрал за границу", — выпаливаю я ему одним духом, чтобы испугался и не приставал. — "Сударыня, берите мою очередь, я рад, что ваш муж удрал за границу. Моя фамилия X." — "Спасибо".
Я наспех его поблагодарила, получила пять билетов для всех незнакомых питерцев и на трамвае за четыре тысячи подъехала к Николаевскому вокзалу, где в то время разгоняли толкучий рынок. А толчется этот рынок от Николаевского вокзала до Красных ворот, а потом налево да Земляного вала, а от Земляного вала до Курского вокзала, где останавливается и обратно идет толкаться.

* * *

Наконец я на вокзале, потом вагон — вагон второго класса. Это уже настоящее нэпо.
Люди идут медленно, чинно, но не думайте, что они разучились лазить по заборам, скакать в окна, забираться под потолок, прятаться под лавки, лезть на крышу и там мгновенно засыпать. Нет, они никогда этого не забудут. Теперь нарочно сдерживаешь себя в своих порывистых движениях, выражениях, мнениях и впечатлениях, которыми жил эти четыре года.
А вы думаете, легко?
Ведь культура внешняя вся слетела с нас, только речь выдавала происхождение. Публика ехала теперь совсем другая, или та, что раньше, но молчавшая, скрывающая теперь свое большевичье происхождение, потому что если вы встретите шикарную женщину на Кузнецком мосту, она обязательно скажет "сваво мужа".
Один только господин в вагоне щеголял своим партийным билетом, но он не имел успеха. Шикарный, руки и сапоги у него великолепны. Он из Баку, был на продовольственном съезде в Москве. Лицо не русское, не еврейское. Сборник Ахматовой, "Красный путь" и красный билет, это — его фотография.
Военный контроль. Он гордо показывает свой красный билет члена ВЧК по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем.
— Вы храбры, — говорю я, — но в обществе нэпо не принято показывать своего аттестата зрелости.
— Да, я знаю, но для этих идиотов, т.е. военного контроля, и ЧК что-нибудь да значит.
Да, думаю, и для меня ЧК много значит. Зевнула и крепко заснула.
За это время я до того отощала, похудела и была так нравственно разбита, что Бога молила, чтобы Петербург был далеко, далеко. И ехать долго, долго, до бесконечности долго

Не могу рассказать, сколько новых тайн Петрограда я узнала в эти дни. Эти тайны были большие и маленькие.
Большие тайны. Их много.
Одни из них пахли кровью, это когда перебили китайцев на рынках: "Ходя, ходя, почему у тебя походя руки в крови?". Их всех в один день передушили, как лягушек на улицах, это те "ходи", что ночью за душами в ЧК приходят. Китайцы-палачи.
Другие тайны пахли бриллиантами. Это те, что начинались у бывшей виллы Родэ, переходили потом во внешторг с кинематографической дамой в бриллиантах и ее новым мужем. Грязная это была история, и ни одного лица с грязной репутацией она не пощадила.
Узнала я ужасную тайну Чеки всероссийской. Что все советские палачи не жильцы в Совдепе. После некоторого времени большевики сами их убивают, чтобы концы в воду. Нет палачей с партийным стажем.
Тут-то она вскрылась, партийная смердяковщина.

* * *

Пока я эти тайны узнавала, настало время, когда я должна была отплыть в море, чтобы прибыть в чужие края.
Пришла я к патриарху контрабандистов. Человек как человек, и красивый, и приятный, но почему-то от него запах чужеземных стран идет. Одет он как коммунист, а пахнет контрабандой. Это как при прежнем режиме сыщики пахли улицей, и сколько бы они времени в засаде ни сидели, они всегда пахли улицей.
Так вот, если вы по моему описанию не найдете этого кожаного человека, который пахнет контрабандой, то вы плохой искатель и вам не попасть за границу или же никогда не отличиться по долгу службы в Чеке.
В тот же день и ночь море было неспокойное. Наждались очень. Ждали мы долго, но ни один спец по контрабанде не пришел. Неудачи следовали за мной по пятам.
Не надо осенью ехать в море, в детских сказках говорят.
Настало завтра. Потом вечер.
Приехал инструктор по контрабанде и сказал, что все ответственные работники по контрабанде уже в сборе и ждут своих жертв.
Жертвы были две: я и какой-то офицер, совершенно мне незнакомый и безобидный. Попрощалась я со всеми чужими, своих у меня нет в Петрограде, перекрестили они меня, и поехала. Патриарх контрабанды руки мне поцеловал и пачку бутербродов дал на дорогу. Я давно не ела бутербродов.
— Вы не бойтесь, — сказал он мне, — все коммунисты куплены, и тут такая организация запутанная, что положение, безусловно, устойчивое.
Теперь в России всегда говорят: чем запутаннее положение, тем оно устойчивее.
Мне стыдно было ему сказать, что я не боюсь.
Поехали, ехали-ехали. Совсем потемнело. Потом привели нас во дворец, назовем "Дворец дожей", и бросили на каменный пол.
По дворцовым палатам ходят тени, одна другой темнее, мыши снуют под ногами, лягушки от страху на стену лезут. Собаки пришли, понюхали нас и ушли. А мы сидим на полу: барыня и офицер.
Потом пришел "ответственный работник". Прыг в окно, мы к нему. И понеслись. Постояли и понеслись.
Ночь опустилась и закрыла нам глаза. Мы ничего не видели, а только слышали, как волны несли нашу лодку туда. Ехали мы часа четыре, но стран чужеземных нам все не видать.
Вот час ночи. Ну, скоро, скоро.
Что-то черное там вдали и белое впереди, верно, волны у берега плещут.
Встали разом все наши инструктора. Назад! Штурм идет, черный впереди пенится. Вон гора какая катит! Назад, назад, скорее к русским берегам.
Парус опустили, чтобы повернуть назад. Но первая волна уже тут. Все в воде и вода в нас. Но тут пираты заработали. Не первая буря их крестила, не последней будет она.
А я как пакетик у них под ногами валялась, да офицер за лавочку уцепился. Двадцать минут или двадцать часов промелькнуло, но врезались мы в мягкий песок русского берега.
Нас схватили на руки и понесли, а за нами понесли добро русское, царское и великокняжеское, — тащут его за границу. Подвели к разбойничьему вертепу и говорят: "Снимайте ботинки". Мой спутник: "Провокация". Какая же тут провокация? Сняли ботинки. И повели нас в разбойничьи хоромы, не желаю вам там побывать. "Ложитесь и молчите". Лежим и молчим в темноте. Холодно, все мокро насквозь, и хвост стал подмерзать у пальто.
Пришли все четверо, инструктора по контрабанде, вещи втащили в подвалы невидимые, и свет принесли они видимый. Выпили они крепкой тяжелой водки и улыбнулись, глядя на нас. Постлали они нам мокрые ковры персидские и легли вместе с нами подряд на полу.
Комната, когда рассветало, оказалась крохотной. Жара от всех нас стояла нестерпимая. Воздух, ну Бог с ним!
Вот компания: барыня, жена члена Учредительного Собрания, белый, ой какой белый оказался офицер, весь в царских подарках, и четыре мужчины. Сколько они лет пиратами были в море, Джек Лондон один может сказать. Я не могу.
Пять утра, хозяин входит. "Бегите, а то может быть обыск".
Мы не могли выйти, потому что с нас текло. Постепенно хозяин уносил вещи и сушил поочередно.
Наконец, когда мы подсохли немного, он умолял: "Уйдемте, вас поймают и контрабандистов расстреляют как финских шпионов белогвардейской организации, если вы будете с нами".
Вот куда я попала. Теперь я у белых.
А пока мы сушились, поезд ушел, и мы остались на дворе, я и белый гвардейский офицер.
Если есть предел человеческих страданий, то где же мой предел? Этот предел я перешла в тот день, там на вокзале. Насквозь промокшие, озябшие, синие после морской волны, избитые о дно лодки, мы чинно сидели на стульях вокзала. Рядом ходила женщина, которой надо было тоже ждать восемь часов поезда, как и нам. У нее был грудной ребенок, он весь измок по собственной вине, нечем было перевернуть, был болен и душераздирающе кричал все восемь часов. Кричал так, как только одна мать может понять, как он кричал.
У офицера на днях умер такой же мальчик. У меня две детские могилы.
Дитя плачет, плачет, а мы сидим, сидим и ждем. В кармане у нас только деньги на билет.
Это была жестокая пытка сидеть так чинно на вокзале целый день, когда паспорта все размочены и нитки нет на тебе сухой и каждую минуту могут проверять документы.
Ждали мы и поезда, и конца бури. Может быть, ветер повернет и снова можно ехать. До 9 часов вечера ветер не повернул, и мы повернули обратно сами в Петербург. Казалось, будто стихия была против меня.
Вагоны пустые, холодные, четвертого класса, да ноги замерзшие.

Приехали.
Шли медленно по улицам и разошлись по домам чужим. В чужом доме холодно, спичек нет, света нет, чаю нет. В темноте спустила с себя мокрые одежды свои, тяжелые, намокшие, пудовые вещи, залезла в шкуру медведя и так продрожала в ней до шести утра.
А утром, темным питерским утром я бежала на Литейный мост смотреть: "Отшумело ль сине море или нет?" Но оно шумело, вздымалось, барашками расхлесталось по всей Неве. Нева злится, рокочет и подымается, и тянет тебя, и ухмыляется так зло и коварно, будто хохочет. Не улыбнулась я, не потянулась к Неве. Довольно.
Так еще недавно ушла туда одна женщина. Эта женщина не могла жить с людьми советскими и ушла в море. Не меня ль она зовет к себе — эта женщина с моря?
День прошел. Нева пожелтела, замутнела, и поплыли по ней всякие утонувшие вещи. Стало море! Голубое, нежное, тихое. И мы поехали опять.

* * *

Когда я выходила из квартиры, ко мне пришла жена писателя и сказала, что Чеботаревская наверно ушла в море.
Вот оно, предзнаменование: мне, что ли?
Едем. Все то же, все те же встречи. Все та же осторожность в пути. Но что-то мне давит душу, не могу я быть прежней. Или тоска по родине, или тоска материнская во мне поднялась, и я чувствую слезы на моем исхудалом лице.
Едем тихо. Опасно. Но почему-то не радостно и не страшно. Все опасности, наконец, миновали. Покачало и стало.
Ветер не дует, идем на веслах. Вот уже видны очертания чужой страны. Звучно с лодки раздается песня финна-рыбака. Темно, совсем темно.
Стало смешно от непонятных слов песни. — И-и-и-и-! — звучит в ушах. — У-у-у-у-! — ее догоняет. Какая музыка нерусская, какая песня мне чужая!
Земля почти тут. Одна верста осталась. Темно.
Весла ритмично в воду гребец опускает. Вдруг за спиной у нас шквал вырастает. Вот она, гибель моя, долго ты гналась за мною. Шквал на части весь раздробился. Лодку он в щепки о камень разбил. Исчезло все: гребцы, снасти, парус, ковры и добро. Добычу море унесло... Я покрылась вся покровом воды бирюзовой, соленой. Я спустилась глубоко, глубоко. — Шквал налетел вдруг второй. Руки жестоко он мне заломил, ноги порвал он о камни подводные и бросил куда-то, на скалу какую-то, так больно, жестоко, так сильно. Конец. Спаслась? — Нет, опять волна меня тащила в море. Да, тут конец! Вот смерть моя. И зубы, стиснутые крепко, я размыкаю. Скорее воду горькую мне выпить всю до дна и умереть, как нужно умирать, без стона и упрека. Но снова шквал жестокий и колючий меня рванул и выбросил на острый камень красного гранита. Так я спаслась.
Через немного времени рыбак вытащил меня за волосы из моря. Было два часа ночи, все были налицо.
Но в бешенстве каком-то швыряло море вещи наши нам в лицо.
Ночь была темная, холодная, осенняя.
Октябрьская непогода.

Уважаемая Наталья. У нас есть сведения, что Елизавета Викторовна жила некотрое время в Баку. Не могли бы вы дать нам возможность опубликовать на нашем сайте Наш Баку эти главы ее воспоминаний.
С уважением Татьяна Сперанская

tbs
Уважаемая Татьяна!
Елизавета Викторовна действительно жила в Баку с февраля 1909 г. по июнь 1910 г.
Если Вы хотите опубликовать главы "Записок...", приведенные в моем дневнике, Вы можете сделать это совершенно спокойно. Они были опубликованы в печатном издании в 20-е годы прошлого века; все сроки давности прошли.
Существуют и неопубликованные главы записок Постниковой (в том числе, и о Баку), но здесь правообладателем является Пушкинский Дом.

Опубликована вторая часть записок:
Е.В. Постникова. Записки революционерки. Петербург, Скифия-принт, 2018
https://skifia-print.ru/katalo...yucionerki
Книга не доступна для заказа.

«Записки…» Е.В. Постниковой-Ящуржинской

«Записки…» были опубликованы в 1925-27 гг. в эмигрантском издании в Праге.