Бессонница

https://vk.com/wall-50331579_1122566

ПАСХА В ДАХАУ

В День Пасхи 6 мая 1945 года в барак № 26, где у английских и американских заключенных в маленькой комнате находилась часовня, вошли 18 православных священников, один диакон и несколько верующих. Больного греческого архимандрита Мелетия принесли на носилках, и всю службу он лежал, не в силах подняться, молясь и крестясь вместе со всеми. В часовне не было ничего, кроме небольшого стола и висевшей на стене единственной иконы Пресвятой Богородицы «Ченстоховская».
А в барак к Глебу Александровичу Рару пришел главный переводчик комитета заключенных – Борис Ф. Он рассказал, что, благодаря помощи и участию Греческого и Югославского комитета заключенных, все подготовлено, чтобы провести настоящую пасхальную службу! Пускай священнических облачений не было, но узники сшили епитрахили из полотенец, нашив на них красные больничные кресты. У них не было служебных книг, икон, свечей, просфор и церковного вина. Но была вера и милость Божия, явившаяся в это страшное место.
За всю историю Православной Церкви не было такого пасхального Богослужения, как 6 мая 1945 году в Дахау – День памяти великого православного святого и воина Георгия Победоносца! Самодельные ризы священников из полотенец с нашитыми больничными крестами были надеты прямо на полосатые тюремные робы. Служили по памяти. Пасхальный канон, пасхальные стихиры – все пели наизусть. После возгласа священника хор пел песнопения на греческом, а потом на церковнославянском языке. Евангелие также читали по памяти. Молодой афонский монах вышел перед отцами, поклонился и дрожащим от волнения голосом стал наизусть читать Слово о Пасхе святителя Иоанна Златоуста. Он говорил Слово и плакал. И все вокруг тоже плакали. Из самого сердца смерти из глубин этого земного ада возносились слова: «Христос Воскресе!» И в ответ раздавалось: «Воистину Воскресе!»

Время колокольчиков
Александр Башлачёв Долго шли зноем и морозами,
Всё снесли и остались вольными,
Жрали снег с кашею берёзовой
И росли вровень с колокольнями.

Если плач – не жалели соли мы,
Если пир – сахарного пряника.
Звонари чёрными мозолями
Рвали нерв медного динамика.

Но с каждым днём времена меняются.
Купола растеряли золото.
Звонари по миру слоняются.
Купола сбитые расколоты.

Что же теперь ходим круг да около
На своём поле, как подпольщики?
Если нам не отлили колокол,
Значит, здесь время колокольчиков.

Ты звени, сердце, под рубашкою
Второпях – врассыпную вороны.
Эй! Выводи коренных с пристяжкою
И рванём на четыре стороны.

Но сколько лет лошади не кованы,
Ни одно колесо не смазано.
Плётки нет. Сёдла разворованы.
И давно все узлы развязаны.

А на дожде – все дороги радугой!
Быть беде. Нынче до смеха ли?
Но если есть колокольчик под дугой,
Так, значит, всё. Заряжай, поехали!

Загремим, засвистим, защёлкаем!
Проберёт до костей, до кончиков.
Эй, братва! Чуете печёнками
Грозный смех русских колокольчиков?

Век жуём матюги с молитвами.
Век живём – хоть шары нам выколи.
Спим да пьём. Сутками и литрами.
Не поём. Петь уже отвыкли.

Долго ждём. Всё ходили грязные,
Оттого сделались похожими,
А под дождём оказались разные –
Большинство – честные, хорошие.

И пусть разбит батюшка Царь-колокол –
Мы пришли с чёрными гитарами.
Ведь биг-бит, блюз и рок-н-ролл
Околдовали нас первыми ударами.

И в груди – искры электричества.
Шапки в снег – и рваните звонче.
Рок-н-ролл славное язычество.
Я люблю время колокольчиков.

© Copyright: Александр Башлачёв, 2005

https://m.vk.com/wall-74807131_56531

ВК Искусство Серебряного века

Сергей Юрьевич Судейкин(1882 - 1946). «Моя жизнь — Приют комедиантов». 1916 г.

На картине Сергея Судейкина «Моя жизнь — Приют комедиантов» изображены сам художник (Арлекин), Ольга Глебова-Судейкина (Коломбина), Вера де Боссе (женщина в зеркале), Михаил Кузмин (Доктор), офицер Всеволод Князев, покончивший с собой из-за любви к Ольге Глебовой (Пьеро), а также, возможно, возлюбленные Ольги художник Савелий Сорин (в левом верхнем углу) и музыкант Артур Лурье (мужчина с арфой).

https://idelsong.livejournal.com/706256.html

https://vk.com/wall-106008997_14626

Анна Ахматова. Поэма без героя

О ком эти ахматовские строки? Об Ольге Глебовой-Судейкиной (1885 – 1945). Это была замечательная женщина. Петербургская красавица, которой посвящали стихи Михаил Кузмин, Георгий Иванов, Федор Сологуб, Велимир Хлебников и другие поэты Серебряного века. Современники считали, что она похожа на боттичеллиевскую Венеру. И впрямь, у нее было «фарфоровое» лицо, «дивные золотые волосы, громадные серо-зеленые глаза, искрящиеся, как опалы... чарующая улыбка, летучий легкий смех, летучие легкие движения».
«Мне кажется, – писал Игорь Северянин, – ее любят все, кто ее знает: это совершенно исключительная по духовной и наружной интересности женщина». Еще бы! Она и актриса, и танцовщица, и художница, и исполнительница песен, и переводчица. А как она читала с эстрады стихи своим глубоким, с легкой хрипотцой голосом! По свидетельству Георгия Адамовича, Глебова-Судейкина – «одна из редчайших русских актрис, умевшая читать стихи».
Так откуда пришла эта «русская Психея», «волшебная фея», «жрица муз», «Коломбина» – как ее только не называли! Ахматовское «ниоткуда» имеет свою расшифровку. Ольга Глебова родилась в Ярославской губернии. Прадед ее был крепостным, дед – крестьянином, а отец – петербургским чиновником. У Оленьки Глебовой было не очень счастливое детство, и честь ей и хвала, что она сумела высвободиться из тисков нищеты и завоевать свое место под солнцем.

В 17 лет она решила избрать карьеру актрисы. Поступила в 1902 году в школу Александрийского театра в Петербурге. ...По словам Анны Ахматовой, Сергей Судейкин боготворил свою молодую жену, но вместе с тем настойчиво «лепил» из нее истинное «произведение искусства», утонченное и вычурное, в духе господствующего тогда стиля модерн.

Глебова-Судейкина стала свободной актрисой, участвуя в спектаклях то одного театра, то другого. Пробует свои силы в драматических спектаклях, в оперетках. Много танцует – в классическом и современном балете, одним из ее партнеров однажды был Вацлав Нижинский.

Алексей Суворин, издатель «Нового времени», пригласил Глебову-Судейкину в свой Малый театр, где она выступала в пьесах Александра Дюма, Ростана, Чехова, Шиллера, Кузмина. Все это было мило, хорошо, но, к сожалению, не более. Блеснула она лишь дважды: в водевиле Юрия Беляева «Путаница, или 1840 год» и в пантомиме, которую поставил Всеволод Мейерхольд, «Шарф Коломбины».
У Глебовой-Судейкиной не было драматического таланта Марии Ермоловой или Веры Комиссаржевской, но у нее был другой талант, кабаретный, и он с блеском проявился во времена знаменитого артистического кабаре «Бродячая собака», которое просуществовало три года – с 1912-го по 1915-й.

В залах «Бродячей собаки» на Михайловской площади было уютно и по-декадентски остро. Этому способствовали росписи Сергея Судейкина и других художников-модернистов и, конечно, разнообразная программа вечеров и ночей: выставки и конкурсы, поэзия и балет, драматические сценки и веселые пародии.

Иногда подражала Айседоре Дункан и танцевала почти обнаженной. А чаще читала стихи своим проникновенно-волнующим голосом. Особенно она любила читать Александра Блока, его «Снежную маску»

Не надо кораблей из дали,
Над мысом почивает мрак.
На снежно-синем покрывале
Читаю твой условный знак...

И Анну Ахматову:

Я не любви твоей прошу.
Она теперь в надежном месте.
Поверь, что я твоей невесте
Ревнивых писем не пишу...

Позднее, когда Глебова-Судейкина оказалась в Париже, она любила читать французских символистов – Рембо, Бодлера, Верлена, Малларме, а также прозу – «Трех старцев» Льва Толстого и отрывки из романа Бальзака «Блеск и нищета куртизанок».

Но среди поклонения, легкого флирта и мимолетных увлечений была в жизни Глебовой-Судейкиной и роковая любовь. Это – Всеволод Князев, красавец и поэт, вольноопределяющийся 16-го гусарского Иркутского полка, расквартированного в Риге. Наездами он бывал в Петербурге и был завсегдатаем «Бродячей собаки». Знакомство его с Глебовой-Судейкиной пришлось на лето 1912 года. Гусар-поэт покорен «волшебной феей». По воспоминаниям современников, Князев играл не только в войну, но и в любовь, причем в ее театрализованном французском варианте, что отразилось в его стихах, обращенных к приме «Бродячей собаки»

Конечно, все это не могло не волновать, и личная судьба Всеволода Князева причудливо преломляется в судьбу безымянного поэта в переломную эпоху.

Ахматова находилась не раз в любовных перипетиях, испытывала и страсть, и страдание, и тоску (и не только в отношениях с Николаем Гумилевым), поэтому она отдает должное запутанному любовному треугольнику Кузмин – Князев – Судейкина и не пытается расставить точки над «i»: «He поймешь, кто в кого влюблен». Главное, что все закончилось так трагически и печально:

И была для меня та тема,
Как раздавленная хризантема
На полу, когда гроб несут...

В 10-е годы в Петербурге у Анны Ахматовой были две близкие подруги – княжна Саломея Андроникова и Ольга Глебова-Судейкина. Художник Милашевский вспоминает: «Проходят две женщины, одна с челкой, другая с волосами цвета ”Цинандали”: Анна Ахматова и Ольга Глебова-Судейкина, они неразлучны...»
В 1915 году Сергей Судейкин оставил Ольгу и вскоре уехал во Францию с новой женой. Это была для нее вторая трагедия после гибели Князева. И это еще более сблизило Глебову-Судейкину с Ахматовой. Следует вспомнить, что у Анны Андреевны после расставания с Гумилевым был неудачный брак с Шилейко.

И тут на горизонте двух подруг появился композитор, пианист и музыкальный критик Артур Лурье. Он был моложе Судейкиной на 6 лет и на 2 – Ахматовой. Красивый и по-женственному мягкий кавалер, он попеременно оказывал знаки внимания Ахматовой и Судейкиной. Много лет спустя Нина Ольшевская-Ардова все пытала Анну Андреевну о тех годах и наводила разговор на музыку и театр, на что Ахматова отвечала: «Мы были влюблены в одного человека», но имени Артура Лурье при этом не называла.

Артур Лурье уже в Америке опубликовал очерк, посвященный памяти Глебовой-Судейкиной. В нем он писал: «Ольга Афанасьевна Глебова-Судейкина, волшебная фея Петербурга, вошла в мою жизнь за год до первой мировой войны. К ней меня привел Николай Иванович Кульбин... Она жила только искусством, создав из него культ... Ольга Афанасьевна была одной из самых талантливых натур, когда-либо встреченных мною...»
После 1917 года какое-то время подруги жили вместе в доме № 18 на Фонтанке в большой запущенной квартире, на стенах которой висели причудливые картины Сергея Судейкина. В 1922 году они переехали в старинный особняк на той же Фонтанке, дом № 2, где сейчас находится музей Ахматовой.
Как они жили? У Лидии Гинзбург есть такая запись на этот счет:
«Когда Анна Андреевна жила вместе с Ольгой Судейкиной, хозяйство их вела восьмидесятилетняя бабка; при бабке имелась племянница. А. А. как-то сказала ей: ”Знаете, не совсем удобно, что вы каждый раз возвращаетесь в два часа ночи”. – ”Ну, Анна Андреевна, – сказала племянница бабки, – вы в своем роде, и я в своем роде...”
А бабка все огорчалась, что у хозяек нет денег:
”Ольга Афанасьевна нисколько не зарабатывает. Анна Андреевна жужжала раньше, а теперь не жужжит. Распустит волосы и ходит, как олень... И первоученые от нее уходят такие печальные, такие печальные – как я им пальто подаю”.
Первоучеными бабка называла начинающих поэтов, а жужжать – означало сочинять стихи. В самом деле, Ахматова записывала стихи уже до известной степени сложившиеся, а до этого она долго ходила по комнате и бормотала (жужжала)» (Л. Гинзбург. Из сб. «Об Анне Ахматовой»).
Да, с деньгами, с продуктами, вообще с жизнью было в те годы тяжко. Судейкина пошла работать на бывшую императорскую фабрику фарфора. Она изготовляла изящные фигурки танцовщиц, одной из моделей которых была Ольга Спесивцева. Часть этих фигурок пропала, а часть сохранилась, и ныне их можно увидеть в собрании петербургского Русского музея. Глядя на вылепленные статуэтки, не возникает сомнения, что их сделал талантливый мастер.
Мастеровитость Глебовой-Судейкиной проявлялась и дома. Она любила не только прибирать квартиру, но и украшала ее чем могла, отмечала Надежда Мандельштам, и дальше в ее воспоминаниях о Глебовой-Судейкиной: «Она сказала, что за Аничкой нужен глаз да глаз, не то она обязательно что-нибудь натворит...»
Вот так они и жили вместе: Ахматова высоко парила в своем мире поэзии, Судейкина попеременно занималась то творчеством, то низменным бытом. Им обеим приходилось бороться не только против неудобств новой жизни, но и против возраста: часы шли, отсчитывая дни и годы, а после 30-ти – это всегда печальный для женщины счет. В голову Глебовой-Судейкиной все чаще приходили грустные мысли о смерти, что скоро придется переступить черту бытия. «Когда я умру, Аня, – говорила она Ахматовой, – за моим гробом пойдет всего человек десять...» Пророческое предвидение. «Эта петербургская фея кукол, наряженная в пышные, летучие, светло-голубыешелка, сидела за столом, уставленным старинным фарфором, улыбалась и разливала чай. Хлебников, одетый в сюртук с короткими рукавами, сидел нахохлившись, как сова, серьезный и строгий. Молча он пил чай с печеньем и только изредка ронял отдельные слова...»
Приходил на Фонтанку и художник Кузьма Петров-Водкин, автор «Красного коня», и просиживал у Судейкиной и Ахматовой бесконечное количество часов.
Вот так жили петербургские красавицы – поэтессы и Коломбины в Советской России.
Интересен взгляд современницы, взгляд со стороны, принадлежащий Надежде Мандельштам:
«В года моей молодости «красавицам» было за сорок. Они перенесли голод и сильно полиняли. Мандельштам показывал мне одну за другой, и я только ахала, откуда взялись такие претензии... К чести «красавиц», они отлично мыли полы, стирали, стояли в очередях новой жизни... Ахматова осталась верна культу красавиц, с которыми дружила, – их она превозносила до небес...»
И далее о Глебовой-Судейкиной специальная глава в мемуарах Надежды Яковлевны:
«Ольгу я видела дважды под крышей – с Ахматовой – и много встречала на улицах. Как говорил Мандельштам, у нее был «высокий коэффициент встречаемости». Она бегала по городу, собирая бумаги и продавая вещи для отъезда, и жаловалась на чиновников и управдомов,а также на отмену буквы «ять». С исчезновением «ять» фамилия Глебова, по ее мнению, получила йотированную гласную и становилась Глебовой. Мила она была дома, а не на улице: у нее в запасе имелась тысяча игривых штучек, чтобы отвлечь от мыслей, развеселить и утешить усталого петербуржца.
Голодные и холодные зимы даром пройти не могли. Гладкость кожи, бледность и отсутствие возраста – ей минуло тогда что-нибудь под сорок, а может, и «за», – у таких не разберешь, – безвозрастность характерна для женщин, которые умываются невской водой. Они всегда чуть блеклые – и на заре, и на склоне. Как все куклы этого города, Ольга казалась принаряженной, но совсем не хорошо одетой: все устарело, как воланчики и рюши, которые, может, мне просто приснились, чтобы стилизовать Ольгу...»
И еще одна деталь отношений двух живущих вместе подруг: «Подав чай, Ольга исчезала, чтобы не мешать разговору. Характер своей подруги она изучила: Ахматова, когда приходили гости, всегда выставляла своих сожительниц из комнаты, чуть не хлопая перед их носом дверью...»
И тем не менее, пишет Надежда Мандельштам: «Ольга не раз играла в жизни Ахматовой умеренно роковую роль, отбивая у нее друзей. Так случалось несколько раз... Тем милее дружба этих поразительно непохожих друг на друга двойников, что они не позволили пробежать между собой никакой черной кошке. Возможно, я недооценила красоту Ольги. Может, она действительно была “белокурым чудом”» (Н. Мандельштам. Вторая книга).
Разбирая ахматовскую «Поэму без героя», Надежда Мандельштам приводит признание Анны Андреевны, что Судейкина – «одна из моих двойников», но, несмотря на некоторую похожесть, они были все же разные и по-разному распорядились своей судьбой. Помыкавшись в России, Глебова-Судейкина все же решила ее покинуть, а Ахматова осталась на родине «распылять безрадостные дни».
В начале 1924 года, оставив Анне Ахматовой свой портрет, гравюры, фарфор и прочие предметы их старого петербургского быта и взяв с собой лишь небольшой чемоданчик со своими работами – фарфоровыми статуэтками и куклами, Ольга Глебова-Судейкина отправилась в Берлин. А после, получив визу, в Париж.
Поначалу все складывалось не так уж и плохо. Ольга поселилась в «Притти-отеле» на левом берегу Сены, ее навещали старые петербургские знакомые и даже бывший муж-поклонник Артур Лурье. Иногда ее приглашали на музыкальные вечера, но это было далеко не то, что раньше, да и сама Глебова-Судейкина была не прежней красавицей, чары ее перестали действовать на мужчин. Эту перемену заметил и встретивший ее в Париже Игорь Северянин, когда-то посвятивший ей стихи: «Я снова чувствую томленье, и нежность, нежность без конца...»
Самое ужасное, что может вызвать женщина, – это жалость. Игорь Северянин увидел Глебову-Судейкину, узнал, где и как она живет, и написал об этом горькие строки: