Бессонница

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

11 августа 1932 г.в Коктебеле скончался удивительный поэт, художник, мечтатель Максимилиан Волошин. Его памяти посвящаю эту подборку.

Трагическая любовь Максимилиана Волошина и Николая Гумилева.

Эта дуэль состоялась на печально известной Черной речке, где Дантес стрелял в Пушкина. Только 72 года спустя. Как и в первый раз, из-за женщины. Тогда судьба сберегла двух знаменитых поэтов – Максимилиана Волошина и Николая Гумилева. Второй позже все-таки умер от пули, а Волошин скончался 83 года назад – 11 августа 1932 года.

Что нашли в ней Николай Гумилев и Максимилиан Волошин – трудно понять. Лиза Дмитриева была девушкой образованной, училась в Сорбонне на курсе старофранцузской и староиспанской литературы. Она прихрамывала от рождения, имела полноватую и непропорциональную фигуру: ее голова смотрелась несоразмерно большой по отношению к телу. Но при этом поражала остроумием и привлекала обаянием.

Один из друзей поэтов сказал о ней, что хорошенькой ее назвать было нельзя, но от Лизы исходили особые флюиды, которые вызывали у многих мужчин сексуальные фантазии.

Первым ею пленился Гумилев. Он и привез на свою беду Лизоньку в Коктебель, в гости к Волошину.

О Максимилиане ходили разного рода сплетни. Говаривали, будто он завел право первой ночи с любой гостьей. Якобы женщин, бывающих в его доме, он заставлял надевать «полпижамы»: одна должна была разгуливать по Коктебелю лишь в штанах на голое тело, другая – только в блузе…

Максимилиан Волошин и выглядел чудаком: маленького роста, широкий в плечах, толстоватый, с гривой волос на голове. Максимилиан шутил про свою внешность: «Семь пудов мужской красоты!» А женщины говаривали, что он мало похож на настоящего мужчину и его не зазорно позвать с собой в баню потереть спинку. Волошин пользовался этим и, распуская слухи о своей мужской «безопасности», крутил романы.

Соблазнить Лизу ему не стоило труда. Он поразил ее фокусом. Спросил: «Хотите, зажгу траву?» И, о чудо! Только дотронулся до былинки, как трава вспыхнула. Николай Гумилев очень скоро получил отставку и уехал, почувствовав себя лишним. А у Волошина с Лизой закрутился роман.

…Однажды Волошин прогуливался с Андреем Белым по берегу моря. Увидев трупик ската, они принялись фантазировать. Белый нашел в его формах сходство с монашеским одеянием. Он же придумал ему фамилию – де Габриак, решил, что пусть это будет женщина по имени Черубина. А потом приятели задумались: а какие стихи могла бы писать такая женщина? И принялись их сочинять. Творение отправили в журнал «Аполлон». Там тогда работал Гумилев. Николай очаровался стихами и их автором. Он прислал Черубине пламенное объяснение в любви. Тогда шутники решили продолжить игру.

Лиза писала стихи – о шпагах, розах и прекрасных дамах. Она прежде отправляла их в журнал Гумилева. Но он вернул конверт нераспечатанным – не простил неверную возлюбленную. Волошин предложил Лизе впредь подписываться Черубиной де Габриак. Воображение Гумилева создало портрет прекрасной незнакомки: католичка, аристократка, юная, очень красивая и очень несчастная. И вскоре редактор «Аполлона» Маковский уже убеждал Волошина, показывая ему стихи Черубины: «Видите, среди светских женщин встречаются удивительно талантливые!» А тут еще Черубина позвонила Маковскому. Начался заочный роман. В прекрасную незнакомку влюбился не только Маковский, но и художник Константин Сомов, поэты Вячеслав Иванов, Николай Гумилев.

Черубина стала героиней светской хроники. Газеты сообщали о ее поездках, состоянии здоровья. А Лиза Дмитриева принялась вдруг писать меткие пародии на де Габриак. Гумилев потешался, что она просто страдает от ревности к ее таланту. И каково же было его разочарование, когда он узнал, кто она – настоящая Черубина. В этом ему признался, смеясь в глаза, Волошин. Гумилев не сдержался и сказал в адрес Лизы непристойности. За что получил пощечину. Гумилев тут же вызвал Волошина на дуэль.

Достали пистолеты, выехали за город. Секундантом у Волошина был известный писатель граф Алексей Толстой. Отмерили 15 шагов. Пыжей не оказалось. Толстой разорвал платок и забил его вместо пыжей. На счет «три» противники стреляли одновременно. У Волошина случилась осечка. Гумилев промахнулся и предложил Волошину стрелять еще раз. И снова осечка.

По словам Толстого, Гумилев отлично владел оружием, но промахнулся лишь потому, что в пистолеты насыпали двойную порцию пороха. От этого усилилась отдача и уменьшилась точность.

Гумилева суд приговорил к неделе ареста с отбыванием на квартире, Волошина – к одному дню.

А что Лиза? Она ушла от Волошина…

Кстати

Первой женой Волошина была Маргарита Сабашникова. Они вместе слушали лекции в Сорбонне. Но их брак вскоре распался – она влюбилась в соседа, поэта Вячеслава Иванова. Его жена предложила Маргарите жить втроем. Но семья «нового типа» все-таки не сложилась. Поэт предпочел третью – дочь своей жены.

Второй женой Волошина стала фельдшер по имени Маруся, которая ухаживала за его престарелой матерью.

Николай Гумилев, муж Анны Ахматовой, говорят, не зря ввязался в эту дуэль. Он искал смерти и пытался отравиться. Погиб от пули. Его расстреляли, обвинив в участии в заговоре против советской власти, в 1921 году. Реабилитировали в 1992 году.

sobesednik.ru›…20120826…lyubov…voloshina…gumileva
Елизавета Дмитриева (Черубина де Габриак) / Фото: ПРЕДОСТАВЛЕНО М.ЗОЛОТАРЕВ...

Дуэль с Гумилевым.

Лиле Дмитриевой было 19 лет. Это была девушка с внимательными глазами, хромая от рождения. Брат и сестра ей говорили: "Раз ты сама хромая, у тебя должны быть хромые игрушки". И у всех ее кукол отламывалась одна нога.

Летом 1909 года Лиля жила в Коктебеле. Она писала стихи. Максимилиан Волошин подарил ей черта по имени Габриах. Это был морской черт, выточенный волнами из корня виноградной лозы. У него была одна рука, одна нога и добродушная собачья морда. Имя ему было найдено в книге "Демонология" и принадлежало бесу, защищающему от злых духов.

В 1909 г. создавался журнал "Апполон", редактором которого стал Сергей Маковский – аристократичный и элегантный.

Стихи Лили показались Волошину подходящими для нового журнала, и он привел Лилю в редакцию. Но скромная и хромая Лиля не произвела впечатления на Маковского, и он отверг ее стихи.

Тогда был изобретен псевдоним, а стихи послали письмом. Оно было написано на утонченном французском языке, стихи были посвящены родовому гербу автора:

Червленый щит в моем гербе, И знака нет на светлом поле. Но вверен он моей судьбе, Последней – в роде дерзких волей. Есть необманный путь к тому, Кто спит в стенах Иерусалима, Кто верен роду моему, Кем я звана, кем я любима. И – путь безумья всех надежд, Неотвратимый путь гордыни; В нем пламя огненных одежд И скорбь отвергнутой пустыни... Но что дано мне в щит вписать? Датуры тьмы иль розы храма? Тубала медную печать Или акацию Хирама? Так родилась Черубина де Габриак.

Маковский был восхищен. Он написал ответное письмо с просьбой прислать все, что до тех пор написала Черубина.

Волошин с Лилей принялись за работу. Волошин подсказывал темы, выражения, но все стихи писала только Лиля.

Черубина была страстной католичкой, она тосковала по Испании и любила Христа:

Эти руки со мной неотступно Средь ночной тишины моих грез, Как отрадно, как сладко преступно Обвивать их гирляндами роз. Я целую божественных линий На ладонях священный узор... (Запевает далеких Эриний В глубине угрожающий хор.) Как люблю эти тонкие кисти И ногтей удлиненных эмаль. О, загар этих рук золотистей, Чем Ливанских полудней печаль. Эти руки, как гибкие грозди, Все сияют в камнях дорогих. Но оставили острые гвозди Чуть заметные знаки на них.

Маковский гордился тем, что, как он считал, умеет определять судьбу человека по почерку. Когда Черубина позвонила ему, он рассказал ей, что ее отец – француз из Южной Франции, мать – русская. Что Черубина воспитывалась в монастыре в Толедо. Черубине оставалось только восхищаться волшебным даром Маковского.

А Волошин с Лилей получили ряд ценных сведений из биографии Черубины, которые впоследствии и использовали.

Как-то Лиля спросила Волошина, умерла ли ее мать. В телефонном разговоре с Маковским она произнесла: "Моя покойная мать..." А Маковский говорил Волошину: "Какая изумительная девушка! Я прекрасно знаю, что мать ее жива и живет в Петербурге, но она отвергла мать и считает ее умершей с тех пор, как та изменила когда-то мужу..."

Стихи писала Лиля, но переписка Черубины с Маковским лежала исключительно на Волошине. Маковский показывал Волошину письма Черубины и повторял: "Какая изумительная девушка! Я всегда умел играть женским сердцем, но теперь у меня каждый день выбита шпага из рук".

Маковский пользовался помощью Волошина в написании ответных сонетов и называл того "Мой Сирано", не подозревая, что Сирано работал на обе стороны.

"Если бы у меня было 40 тысяч годового дохода, – говорил Маковский, – я решился бы за ней ухаживать". А Лиля в это время работала преподавательницей приготовительного класса гимназии и получала 11 рублей в месяц.

Когда переписка приобрела слишком оживленный характер, Лиля с Волошиным решили перейти на язык цветов. Вместо письма со стихами стали посылаться цветы. Они выбирали самые дешевые цветы, веточки каких-то растений. Глубокое значение этих букетов было непонятно сотрудникам редакции, включая самого Маковского, поэтому в затруднительных случаях звали Волошина, который все прекрасно объяснял.

Как-то Маковский послал Лиле огромный букет белых роз и орхидей. Это нужно было пресечь, поскольку подобные траты угрожали гонорарам сотрудников журнала. В ответ Черубина прислала стихи и письмо.

Цветы живут в людских сердцах: Читаю тайно в их страницах О ненамеченных границах, О нерасцветших лепестках. Я знаю души, как лаванда, Я знаю девушек мимоз, Я знаю, как из чайных роз В душе сплетается гирлянда. В ветвях лаврового куста Я вижу прорезь черных крылий, Я знаю чаши чистых лилий И их греховные уста. Люблю в наивных медуницах Немую скорбь умерших фей, И лик бесстыдных орхидей Я ненавижу в светских лицах. Акаций белые слова Даны ушедшим и забытым, А у меня, по старым плитам, В душе растет разрыв-трава.

"Дорогой Сергей Константинович! Когда я получила Ваш букет, то смогла поставить его только в прихожей, так как была чрезвычайно удивлена, что Вы решаетесь задавать мне такие вопросы. Очевидно, Вы совсем не умеете обращаться с нечетными числами и не знаете языка цветов".

Бедный Маковский клялся, что он не помнит, сколько в букете было цветов, не понимая, в чем его вина.

Когда Маковский начал требовать у Черубины свиданий, Лиля поступала просто. Она говорила: "Тогда-то я буду кататься на Островах". Маковский мчался на Острова, а потом рассказывал Черубине, что узнал ее, что она была одета так-то, в таком-то автомобиле. А Черубина, смеясь, отвечала, что она ездит только на лошадях.

Или она обещала быть в театре. Маковский выбирал самую красивую даму, полагая, что это Черубина. А она на следующий день начинала критиковать избранную красавицу.
Так Черубина "выбивала шпагу из рук" Маковского.

О Черубине знал весь Петербург, поэты считали своим долгом быть в нее влюбленными. Подозрения в мистификации были, но подозревали ни в чем неповинного Маковского.

Волошин пишет: "Нам удалось сделать необыкновенную вещь: создать человеку такую женщину, которая была воплощением его идеала и которая в то же время не могла его разочаровать, так как эта женщина была призрак".

Волошин и Лиля напридумывали массу мифических личностей. Как, например, кузен Черубины – португалец, атташе при посольстве. Маковский к нему страшно ревновал, и однажды устроил на него целую охоту. Ускользнуть кузену удалось только благодаря тому, что его не существовало. Кузена звали дон Гарпия де Мантилья. Можно представить, насколько сильно был влюблен Маковский, если он не обратил на это имя внимания.

И вдруг в историю Черубины начал вмешиваться кто-то со стороны. Маковский начал получать письма от Черубины, к которым ни Волошин, ни Лиля не имели отношения.

Кроме того, от старого дворецкого графини Нирод Маковский узнал, что внучку графини зовут Черубина. Лиля была в ужасе. Она всегда боялась призраков, и теперь со страхом ожидала появления настоящей Черубины, которая призовет ее к ответу.

Вот Лиля о Черубине:
В слепые ночи новолунья, Глухой тревогою полна, Завороженная колдунья, Стою у темного окна. Стеклом удвоенные свечи И предо мною, и за мной, И облик комнаты иной Грозит возможностями встречи. В темно-зеленых зеркалах Обледенелых ветхих окон Не мой, а чей-то бледный локон Чуть отражен, и смутный страх Мне сердце алой нитью вяжет. Что, если дальняя гроза В стекле мне близкий лик покажет И отразит ее глаза? Что, если я сейчас увижу Углы опущенные рта, И предо мною встанет та, Кого так сладко ненавижу? Но окон темная вода В своей безгласности застыла, И с той, что душу истомила, Не повстречаюсь никогда.
Черубина о Лиле:
Есть на дне геральдических снов Перерывы сверкающей ткани; В глубине анфилад и дворцов На последней таинственной грани Повторяется сон между снов. В нем все смутно, но с жизнию схоже... Вижу девушки бледной лицо, Как мое, но иное и то же, И мое на мизинце кольцо. Это – я, и все так непохоже. Никогда среди грязных дворов, Среди улиц глухого квартала, переулков и пыльных садов – Никогда я еще не бывала В низких комнатах старых домов. Но Она от томительных будней, От слепых паутин вечеров – хочет только заснуть непробудней, Чтоб уйти от неверных оков, Горьких грез и томительных будней. Я так знаю черты ее рук, И, во время моих новолуний, Обнимающий сердце испуг, И походку крылатых вещуний, И речей ее вкрадчивый звук. И мое на устах ее имя, Обо мне ее скорбь и мечты, И с печальной каймою листы, Что она называет своими, Затаили мои же мечты...
В последнем стихотворении Черубины Маковскому были такие строки:
Милый друг, Вы приподняли Только край моей вуали...

История Черубины закончилась. Маковский приехал к Лиле с визитом, уверяя, что давно уже обо всем знал, но "хотел дать возможность дописать до конца красивую поэму".

По другим источникам, Черубину разоблачил Маковскому Михаил Кузмин. А Маковский вспоминает, что Лиля сама приехала к нему с визитом, горько сожалея о причиненной боли.

Неожиданным завершением этой истории явилась дуэль Максимилиана Волошина и Николая Гумилева. Гумилев в 1909 году в Коктебеле делал Лиле предложение. Потом выяснилось, что Гумилев всем рассказывает о большом романе с Лилей, причем в очень грубых выражениях.

Жених Лили не мог за нее вступиться, поскольку отбывал воинскую повинность. Волошин, с разрешения жениха, сам вызвал Гумилева на дуэль.

В мастерской художника Головина при Мариинском театре, про стечении большого количества народа, Волошин подошел к Гумилеву и дал ему пощечину.
"Вы поняли?" – спросил он. Гумилев ответил: "Да".

Они стрелялись возле Черной речки на пистолетах пушкинского времени (ох, уж мне эти поэты Серебряного.

Гумилев промахнулся, пистолет Волошина дал осечку. Гумилев предложил Волошину стрелять еще раз. Тот выстрелил, боясь при этом попасть в Гумилева.
Он совсем не умел стрелять.
И напоследок – еще одно стихотворение Черубины.
С моею царственной мечтой Одна брожу по всей вселенной, С моим презреньем к жизни тленной, С моею горькой красотой. Царицей призрачного трона Меня поставила судьба... Венчает гордый выгиб лба Червонных кос моя корона. Но спят в угаснувших веках Все те, кто были бы любимы, Как я, печалию томимы, Как я, одни в своих мечтах. И я умру в степях чужбины, Не разомкну заклятый круг. К чему так нежны кисти рук, Так тонко имя Черубины? И мой дух ее мукой волнуем... Если б встретить ее наяву И сказать ей: "Мы обе тоскуем, Как и ты, я вне жизни живу" – И обжечь ей глаза поцелуем.

Примечание: Черубина де Габриак – псевдоним Елизаветы Ивановны Дмитриевой (Васильевой: 1887-1928)
прочитано здесь: http://yacht.zamok.net/Filya/cherub.html

Репродукция картины 'Портрет М.А.Волошина', Художник Кустодиев Борис Михайлович .

www.p-h.com.ua

Я ждал страданья столько лет
Всей цельностью несознанного счастья.
И боль пришла, как тихий синий свет,
И обвилась вкруг сердца, как запястье.

Желанный луч с собой принес
Такие жгучие, мучительные ласки.
Сквозь влажную лучистость слез
По миру разлились невиданные краски.

И сердце стало из стекла,
И в нем так тонко пела рана:
"О, боль, когда бы ни пришла,
Всегда приходит слишком рано".

28 мая 1877 года в Киеве родился будущий поэт Максимилиан Волошин. Вскоре после рождения мальчика его родители разошлись, и Макс остался жить с матерью Еленой Оттобальдовной Глезер, которая воспитала сына на свой собственный манер. Будучи отчисленным из Московского университета за участие в беспорядках, Волошин решил заняться самообразованием. Он много путешествовал, посещал библиотеки и слушал лекции в Европе, а также брал уроки живописи и гравюры. В 1910 году вышел первый сборник стихов Волошина под названием «Стихотворения. 1900—1910», который сразу же сделал Максимилиана популярным поэтом и влиятельным критиком. В материале рубрики «Кумиры прошлого» мы расскажем о любви поэта, а также о великой литературной мистификации Максимилиана — таинственной поэтессе Черубине де Габриак, из-за которой Волошин стрелялся с Николаем Гумилевым на Черной речке...

Задолго до того, как советские начальники от искусства додумались до создания Домов творчества, в Крыму, в Коктебеле, существовала уникальная «летняя станция для творческих людей». Здесь Булгаков диктовал жене «Дни Турбиных», гостили Цветаева, Горький, Брюсов, Петров-Водкин, Бенуа.

В небольшом трехэтажном доме, принадлежавшем эксцентричнейшему человеку — поэту и художнику Максимилиану Волошину, в год проживало до 600 человек!.. «Скажите, неужели все, что рассказывают о порядках в вашем доме, правда?» — спросил у Макса гость. «А что рассказывают?» — «Говорят, что у вас право первой ночи с каждой приехавшей к вам женщиной. Что ваши гости одеваются в «полпижамы»: один разгуливает по Коктебелю в нижней части на голом теле, другой — в верхней. Еще — что вы молитесь Зевсу. Лечите наложением рук.

Угадываете будущее по звездам. Ходите по воде аки посуху. Приручили дельфина и ежедневно доите его, как корову. Правда это?» «Конечно, правда!» — гордо воскликнул Макс… Никогда нельзя было понять, дурачится Волошин или нет. Мог с самым серьезным видом заявить, что поэт Валерий Брюсов родился в публичном доме. Или что сумасшедший, искромсавший картину Репина «Иван Грозный и сын его Иван», очень умен.

Макс азартно читал лекции, одна другой провокационнее. Благопристойных матрон он просвещал на тему Эроса и 666 сладострастных объятий. Революционно настроенных студентов-материалистов под видом лекции о Великой Французской революции потчевал россказнями о том, что Мария-Антуанетта жива-здорова, только перевоплотилась в графиню Х и до сих пор чувствует в затылке некоторую неловкость от топора, который отрубил ей голову. Под конец Макс ввернул собственные стихи. Его чуть было не побили. Его спрашивали: «Вы всегда так довольны собой?» Он отвечал патетически: «Всегда!» С ним любили приятельствовать, но редко воспринимали всерьез.

Его стихи казались слишком «античными», а акварельные пейзажи — слишком «японскими» (их по достоинству оценили лишь десятилетия спустя). Самого же Волошина называли трудолюбивым трутнем, а то и вовсе шутом гороховым.
Он даже внешне был чудаковат: маленького роста, но очень широк в плечах и толст, буйная грива волос скрывала и без того короткую шею.

В литературных гостиных острили: «Лет триста назад в Европе для потехи королей выводили искусственных карликов. Заделают ребенка в фарфоровый бочонок, и через несколько лет он превращается в толстого низенького уродца. Если такому карлику придать голову Зевса да сделать женские губки бантиком, получится Волошин». Макс внешностью своей гордился: «Семь пудов мужской красоты!» — и одеваться любил экстравагантно.

К примеру, по улицам Парижа расхаживал в бархатных штанах до колен, накидке с капюшоном и плюшевом цилиндре — на него вечно оборачивались прохожие. Круглый и легкий, как резиновый шар, он «перекатывался» по всему миру: водил верблюжьи караваны по пустыне, клал кирпичи на строительстве антропософского храма в Швейцарии... При пересечении границ у Волошина частенько возникали проблемы: таможенникам его полнота казалась подозрительной, и под его причудливой одеждой вечно искали контрабанду.

Женщины судачили: Макс так мало похож на настоящего мужчину, что его не зазорно позвать с собой в баню, потереть спинку. Он и сам, впрочем, любил пустить слух о своей мужской «безопасности». При этом имел бесчисленные романы. Словом, Волошин был самым чудаковатым русским начала ХХ века. В этом мнении сходились все, за исключением тех, кто знал его мать…

Мать оригинального человека.

Едва выйдя замуж за отца Макса — добропорядочного судейского чиновника, недавняя выпускница Института благородных девиц Елена Оттобальдовна Глезер (из обрусевших немцев) принялась кроить жизнь по-своему. Для начала пристрастилась к папиросам, потом обрядилась в мужичью рубаху и шаровары, потом нашла себе мужское увлечение — гимнастику с гирями, а затем уж и вовсе, бросив мужа, стала жить по-мужски: устроилась на службу в контору Юго-Западной железной дороги. О муже она больше не вспоминала.

Разве что лет через двадцать после его смерти, на свадьбе друзей сына — Марины Цветаевой и Сергея Эфрона, — в графе «Свидетели» приходской книги через весь лист подмахнула: «Неутешная вдова коллежского советника Александра Максимовича Кириенко-Волошина». Понятно, что сына эта удивительная дама воспитывала на свой собственный манер. Недаром она дала ему имя Максимилиан, от латинского maximum. Максу разрешалось все, за исключением двух вещей: есть сверх положенного (и без того толстоват) и быть таким как все.

В гувернантки мать наняла Максу цирковую наездницу: обучать верховой езде и кувыркам под бодрое «алле-оп-ля!». Остальные знания: по истории, географии, геологии, ботанике, лингвистике — мальчик должен был впитывать из самого крымского воздуха. Затем-то Елена Оттобальдовна и оставила сначала Киев, потом Москву: она считала, что Крым — лучшее место для воспитания сына. Тут тебе и горы, и камни, и античные развалины, и остатки генуэзских крепостей, и поселения татар, болгар, греков… «Ты, Макс, продукт смешанных кровей. Вавилонское смешение культур как раз для тебя», — говорила мать.

Она приветствовала интерес сына к оккультизму и мистике и нисколько не огорчалась, что в гимназии тот вечно оставался на второй год. Один из учителей Макса сказал ей: «Из уважения к вам мы будем учить вашего сына, но, увы! Идиотов мы не исправляем». Елена Оттобальдовна только усмехнулась. Не прошло и полугода, как на похоронах того самого учителя второгодник Волошин декламировал свои чудесные стихи — это было первое его публичное выступление…

Официально замуж Елена Оттобальдовна больше не вышла: говорила, что не хочет превращать Макса в чужого пасынка. Зато каждое утро уезжала на длительные прогулки в горы с неким стройным всадником. Вернувшись, призывала Макса к обеду, дуя в жестяную трубу. Казанок с водянистым отваром капусты, оловянные ложки, простой деревянный стол без скатерти на террасе с земляным полом — оттуда был виден весь Коктебель. Слева — мягкие очертания холмов, справа — скалистая горная гряда Карадага... Ветра и время высекли на одной скале чей-то бородатый профиль. «Что это за человек увековечен так монументально, мама?» — гадал юный Макс. «Не знаю, но, наверное, этот человек того стоит!» Прошло несколько лет, Макс возмужал и отпустил в точности такую же бороду.

Правда, многие считали, что он сделал это в подражание Карлу Марксу. Волошин был в то время студентом юридического факультета Московского университета и участвовал в студенческих волнениях.

Однажды он даже угодил в тюрьму и от нечего делать часами распевал стихи собственного сочинения. Жандармы вызвали Елену Оттобальдовну, допрашивали о причинах веселости сына. Она сказала, что Макс всегда такой, и жандармы посоветовали скорее его женить. А вскоре Волошин действительно встретил свою будущую жену — Маргариту Сабашникову.

Жена из алебастра.

В кругу богемы ее звали Аморя, но все же она не могла считаться вполне богемной барышней. Одевалась, во всяком случае, в строгие юбки и английские блузы с высоким воротником. И не имела любовников. Может быть, ей просто не хватало смелости… Она только что вырвалась из дома своего отца, богатого чаеторговца, чтобы посвятить себя живописи. Грезила о безграничной свободе, испепеляющих страстях.

Воплощением всего этого Аморе показался Макс с его немыслимыми нарядами и вечными провокациями. Его же подкупили ее золотые ресницы и чуть ощутимая «бурятчинка» (Аморя гордилась, что ее прадед был шаманом, и всюду возила с собой его бубен).

Роман начался в Париже — оба слушали лекции в Сорбонне. «Я нашел ваш портрет», — сказал Макс и потащил Аморю в музей: каменная египетская царевна Таиах улыбалась загадочной Амориной улыбкой. «Они слились для меня в единое существо, — говорил друзьям Волошин. — Приходится делать над собой усилие, чтобы поверить: Маргарита — из тленных плоти и крови, а не из вечного алебастра. Я никогда еще не был так влюблен, а прикоснуться не смею — считаю кощунством!» «Но у тебя же хватит здравомыслия не жениться на женщине из алебастра?» — тревожились друзья. Но Макс слишком любил свой Коктебель! Он пересылал туда все, что, на его взгляд, стоило восхищения: тысячи книг, этнические ножи, чаши, четки, кастаньеты, кораллы, окаменелости, птичьи перья... Словом, сначала Макс отправил в Коктебель копию с изваяния Таиах, а потом...

…Обвенчавшись, сели на поезд. Трое суток до Феодосии, потом — на извозчике по кромке моря. Подъезжая к дому, Маргарита увидела странное бесполое существо в длинной холстяной рубахе, с непокрытой седой головой. Оно хриплым басом поприветствовало Макса: «Ну здравствуй! Возмужал! Стал похож на профиль на Карадаге!» — «Здравствуй, Пра!» — ответил Волошин. Маргарита терялась в догадках: мужчина или женщина? Кем приходится мужу? Оказалось, матерью.

Впрочем, обращение «Пра», данное Елене Оттобальдовне кем-то из гостей, шло ей необычайно. Макс и сам, приехав домой, облачился в такой же хитон до колен, подпоясался толстым шнуром, обулся в чувяки, да еще и увенчал голову венком из полыни. Одна девочка, увидев его с Маргаритой, спросила: «Почему эта царевна вышла замуж за этого дворника?» Маргарита смутилась, а Макс залился счастливым смехом. Так же радостно он смеялся, когда местные болгары пришли просить его надевать под хитон штаны — мол, их жены и дочери смущаются.

В Коктебель потянулись богемные друзья Макса. Волошин даже придумал для них имя: «Орден Обормотов» — и написал устав: «Требование к проживающим — любовь к людям и внесение доли в интеллектуальную жизнь дома». Каждого отъезжающего гостя «обормоты» провожали коллективной песней и вздыманием рук к небу. Каждого вновь прибывшего встречали розыгрышем. К примеру, приехал человек, хочет по-людски поздороваться, а всем не до него: ловят какую-то даму, убежавшую к морю топиться. «Ищите спасательный круг!» — басит Пра, не выпуская из рук вечной папироски и спичечницы из цельного сердолика.

По комнате летают какие-то подушки, книги. Наконец утопленницу приносят — она без сознания, но одежда на ней сухая. Тут только ошеломленный гость начинает понимать, что тут все — вздор на вздоре. «Макс, ради Бога, в следующий раз никаких комедий», — умоляют на прощание гости. «Ну что вы, я и сам от них устал», — хитро улыбается Волошин.

На вкус Маргариты все это было как-то мелко. Ведь даже россказни про одну пижаму на двоих и право первой ночи оказались неправдой! Возможно, эти слухи распускал сам Макс... Такой необычайный, такой свободный от предрассудков, на деле он только валял дурака или бродил по горам со своим мольбертом. Тем временем из Петербурга доходили смутные вести о том, как символисты строят новую человеческую общину, где Эрос входит в плоть и кровь... В общем, решено было ехать в Петербург.

Поселились на Таврической, в доме номер 25. Этажом выше, в полукруглой мансарде, жил модный поэт Вячеслав Иванов, по средам здесь собирались символисты. Макс принялся бурно декламировать, спорить, цитировать, Аморя же вела тихие разговоры с Ивановым: о том, что жизнь настоящей художницы должна быть пронизана драматизмом, что дружные супружеские пары не в моде и достойны презрения. Однажды Лидия, жена Иванова, сказала ей: «Ты вошла в нашу с Вячеславом жизнь.

Уедешь — образуется пустота». Решено было жить втроем. А Макс? Он лишний и должен катиться в свой Коктебель, разгуливать там в хитоне, раз уж ни на что более смелое его не хватает… Макс Аморю не осуждал и ни к чему не принуждал. На прощание он даже прислал Иванову новый цикл своих стихов — тот, впрочем, отозвался о них с большой резкостью.

Лишь самые близкие знали: Макс не столь толстокож, каким хочет казаться. Вскоре после расставания с женой он признался в одном письме: «Объясните же мне, в чем мое уродство? Всюду, и особенно в литературной среде, я чувствую себя зверем среди людей — чем-то неуместным. А женщины? Моя сущность надоедает им очень скоро, и остается только раздражение…» …А «семьи нового типа» у Маргариты с Ивановыми так и не получилось.

Взрослая дочь Лидии от первого брака — белокурая бестия Вера — очень скоро заняла ее место в «тройственном союзе». А когда Лидия умерла, Вячеслав женился на Вере. Нежной Аморе оставалось только писать бесконечные этюды к задуманной картине, в которой Иванов изображал Диониса, а она сама — Скорбь. Картина так никогда и не была закончена.

Мистификация века.

Макс горевал недолго. Нет Амори — есть Татида, Маревна, Вайолет — синеглазая ирландка, бросившая мужа и помчавшаяся за Волошиным в Коктебель. Но все это так, мимолетные романы. Может быть, только одна женщина зацепила его всерьез. Елизавета Ивановна Дмитриева, студентка Сорбонны по курсу старофранцузской и староиспанской литературы. Хромая от рождения, полноватая, непропорционально большеголовая, зато мила, обаятельна и остроумна. Гумилев пленился первым Он и уговорил Лилю ехать на лето в Коктебель, к Волошину.

В толпе гостей Николай и Лиля бродили за Максом по горам, тот то и дело останавливался, чтобы приласкать камни или пошептаться с деревьями. Однажды Волошин спросил: «Хотите, зажгу траву?» Простер руку, и трава загорелась, и дым заструился к небу… Что это было? Неизвестная науке энергия или очередная мистификация? Лиля Дмитриева не знала, но Максово зевсоподобие сразило ее.

И, увидев каменный профиль на Карадаге, справа от Коктебеля, она не слишком удивилась: «Волошин, это ведь ваш портрет? Хотела бы я видеть, как вы это проделали… Может быть, специально для меня запечатлеете свой лик еще раз — слева от Коктебеля, под пару первому?» «Слева — место для моей посмертной маски!» — патетически воскликнул Макс. Сама Пра поощрительно улыбалась, вслушиваясь в их диалог. Мог ли Волошин не влюбиться в Лилю после этого? Получив отставку, Гумилев еще с неделю пожил у Волошина, гулял, ловил тарантулов. Затем написал замечательный поэтический цикл «Капитаны», выпустил пауков и уехал.

Волошин женился бы на Лиле сразу, но сначала нужно было развестись с Сабашниковой, а это оказалось делом непростым и долгим. Что ж! Влюбленные готовы были ждать. Под влиянием Макса Лиля принялась писать стихи — все больше по старофранцузским и староиспанским мотивам: о шпагах, розах и прекрасных дамах. Решено было ехать публиковаться в Петербург, к приятелям Волошина, возглавлявшим модный журнал «Аполлон». Гумилев, кстати, тоже был одним из редакторов «Аполлона». И сделал все, чтобы конверт со стихами Дмитриевой журнал вернул нераспечатанным.

Оказалось, он так и не простил свою неверную возлюбленную. Все это стало завязкой великой мистификации, придуманной и срежиссированной Максом Волошиным. В один прекрасный день главный редактор «Аполлона» Сергей Маковский получил письмо на надушенной бумаге с траурным обрезом. Девиз на сургучной печати гласил: «Горе побежденным». В письме были стихи — о шпагах, розах и прекрасных дамах, — подписанные таинственным именем: Черубина де Габриак.

Обратного адреса на конверте не было. «Католичка, полуиспанка-полуфранцуженка, аристократка, очень юная, очень красивая и очень несчастная» — сдедуктировали в «Аполлоне». Особенно заинтригован был сам Маковский. «Вот видите, Максимилиан Александрович, — в тот же вечер говорил он Волошину, показывая стихи Черубины, — среди светских женщин встречаются удивительно талантливые!»

А вскоре таинственная Черубина позвонила Маковскому, и начался головокружительный телефонный роман. Влюбился не только Маковский, который хотя бы слышал голос Черубины, но и — заочно — художник Константин Сомов, поэты Вячеслав Иванов, Гумилев, Волошин (по крайней мере, он так говорил), весь Петербург! Когда Черубина сказала по телефону, что опасно больна, на первых страницах газет появились сводки о состоянии ее здоровья. Когда, выздоровев, отправилась к родне во Францию, билеты на парижский поезд были раскуплены в считаные часы. Так же как и яд в аптеках, когда Черубина, вернувшись в Петербург, по настоянию своего исповедника-иезуита дала обет постричься в монахини. Истинное безумие!

Были у таинственной поэтессы и недоброжелатели. К примеру, Елизавета Дмитриева, жившая в Петербурге почти затворницей, умудрялась распространять меткие эпиграммы и пародии на Черубину де Габриак. Считалось, что Лиля просто страдает от ревности. Мстительный Гумилев торжествовал. И, чтоб сделать ей еще больнее, принялся повсюду говорить о Дмитриевой непристойности. Одну из них услышал Волошин и отвесил Гумилеву пощечину. Кто бы мог ожидать рукоприкладства от вечно добродушного, толстокожего Макса… Стреляться решили на Черной речке.

Секундантам с трудом удалось смягчить условия: вместо дуэли с пяти шагов до смерти — единственный обмен выстрелами с двадцати шагов. Настоящие дуэльные пистолеты нашли с трудом, и такие старые, что вполне могли помнить Пушкина с Дантесом. Наконец ненастным ноябрьским утром прогремели два выстрела. Когда дым рассеялся, оба врага стояли на ногах. Повезло…
Полиция раскрыла это дело, обнаружив на месте дуэли галошу одного из секундантов. Трагедия превращалась в фарс! Не успел Петербург обсудить скандальные подробности, как грянула новая сенсация: Черубины де Габриак не существует! Елизавета Дмитриева, выслушав очередной упрек в несправедливости, проговорилась: «Черубина — это я». Оказалось, автор ее писем в «Аполлон» — Волошин.

Он же сочинил сценарий телефонных разговоров Черубины с Маковским. И болезнь, и Париж, и исповедника-иезуита, и даже вражду Черубины с Дмитриевой — все это придумал Макс. Он учел все — кроме того, что его обожаемая Лиля сама отравится сладким ядом коленопреклоненной любви Маковского.

Они даже попытались встретиться — Маковский увидел, как некрасива его Черубина, и все было кончено. Но и от Макса Лиля ушла. Она сказала, что не может больше писать стихов, не может и любить — и это месть Черубины. Ей все казалось, что она — самозванка, что однажды на улице к ней подойдет настоящая Де Габриак и потребует ответа...

«Обормоты» борются.

С тех пор Волошин всерьез не влюблялся и о женитьбе не помышлял. Зато его гостеприимство достигло теперь каких-то вселенских масштабов! К дому постоянно пристраивались какие-то терраски и сарайчики, «обормотов» от лета к лету становилось все больше. Что причиняло немало беспокойства добропорядочным соседям — семейству коктебельской помещицы Дейша-Сионицкой. Эта высоконравственная дама в пику «Ордену» основала Общество благоустройства поселка Коктебель, и началась война!

Общество благоустройства, обеспокоенное тем, что «обормоты» купаются голыми, мужчины и женщины вперемешку, установило на пляже столбы со стрелками в разные стороны: «для мужчин» и «для женщин». Волошин собственноручно распилил эти столбы на дрова. Общество благоустройства пожаловалось в полицию. Волошин объяснил, что считает неприличным водружение перед его дачей надписей, которые люди привыкли видеть только в совершенно определенных местах. Суд взыскал с Волошина штраф в несколько рублей. «Обормоты» во главе с Пра темной ночью устроили Дейша-Сионицкой кошачий концерт.

Удивительно, но и в 1918-м, когда в Феодосии началась чехарда со сменой власти, республика поэтов и художников процветала всего в десятке километров. Здесь принимали, кормили и спасали всех, кто в этом нуждался. Это напоминало игру в казаки-разбойники: когда генерал Сулькевич выбил красных из Крыма, Волошин прятал у себя делегата подпольного большевистского съезда. «Имейте в виду, когда вы будете у власти, точно так же я буду поступать и с вашими врагами!» — пообещал Макс спасенному на прощание. При большевиках он развернул было бурную деятельность. Оставив «обормотов» на Елену Оттобальдовну, отправился в Одессу. Объединил местных художников в профсоюз с малярами: «Пора возвращаться к средневековым цехам!» (При всей абсурдности идеи, в голодные времена это оказалось настоящим спасением для художников.) Потом взялся за организацию писательского цеха. Бегал, сиял, договаривался с властями.

На первое заседание явился при параде: в какой-то рясе, с висящей за плечами тирольской шляпой. Мелкими грациозными шажками направился к эстраде: «Товарищи!..» Дальнейшее заглушил дикий крик и свист: «Долой! К черту старых, обветшалых писак!» «Вы не понимаете, давайте же объяснимся», — суетился Макс. На другой день в одесских «Известиях» вышло: «К нам лезет Волошин, вс
якая сволочь спешит теперь примазаться к нам». Обескураженный Макс вернулся в Коктебель. И с тех пор не любил оттуда выезжать.

В 1922 году в Крыму начался голод, и Волошиным пришлось питаться орлами — их на Карадаге ловила старуха-соседка, накрыв юбкой. Все бы ничего, да Елена Оттобальдовна стала заметно сдавать. Макс даже переманил для нее из соседнего селения фельдшерицу — Марусю Заболоцкую. Маруся выглядела единственным неорганичным элементом этого всетерпимого дома — слишком заурядна, слишком угловата, слишком забита. Она не рисовала, не сочиняла стихов. Зато была добра и отзывчива — совершенно бесплатно лечила местных крестьян и до последнего дня заботилась о Пра.

Когда в январе 1923 года 73-летнюю Елену Оттобальдовну хоронили, рядом с Максом плакала верная Маруся. На следующий день она сменила свое заурядное платье на короткие полотняные штанишки и расшитую рубаху. И хотя при этом лишилась последних признаков женственности, зато сделалась похожей на Пра. Мог ли Волошин не жениться на такой женщине? Отныне о гостях заботилась Маруся.

Этот дом стал для богемы единственным островком свободы, света и праздника в океане серых советских будней. И были песни, и вздымание рук к небу, и розыгрыши, и вечный бой с приверженцами унылого порядка. Вместо сметенной историей Дейша-Сионицкой с Волошиным теперь враждовали коктебельские крестьяне — те самые, которые бегали к Марусе бесплатно лечиться. Однажды они предъявили Максу счет за овец, якобы разорванных его собаками. Рабоче-крестьянский суд обязал Волошина под угрозой выселения из Коктебеля отравить псов.

Каково это было сделать ему, который и мухи за всю свою жизнь не обидел?! Все дело в том, что Коктебель стал популярным курортом и местные приноровились сдавать комнаты дачникам. А Волошин со своим непомерным гостеприимством портил весь бизнес. «Это не по-коммунистически — пускать иногородних жить бесплатно!» — возмущались крестьяне.

Впрочем, у фининспекции к Волошину была прямо противоположная претензия: там не верили в бесплатность «станции для творческих людей» и требовали уплаты налога за содержание гостиницы. 11 августа 1932 года в 11 утра пятидесятипятилетний Волошин скончался.

Он завещал похоронить себя на холме Кучук-Енишар, ограничивающем Коктебель слева, так же как Карадаг ограничивает его справа. Гроб, казавшийся почти квадратным, поставили на телегу: тяжесть такая, что лошадь встала, недотянув до вершины. Последние двести метров друзья несли Макса на руках — зато обещание, данное когда-то Лиле Дмитриевой, было выполнено: куда ни посмотри, и справа, и слева от Коктебеля так или иначе оказывался Макс Волошин.

Овдовев, Марья Степановна Волошина коктебельских порядков не изменила. Принимала в доме поэтов, художников, просто странников. Платой за проживание были по-прежнему любовь к людям и внесение доли в интеллектуальную жизнь…

http://7days.ru/

Дом-музей Максимилиана Александровича Волошина в Коктебеле (1877-1932)

М.А. Волошин, акварель

Всё видеть, всё понять, всё знать, всё пережить,
Все формы, все цвета вобрать в себя глазами,
Пройти по всей земле горящими ступнями,
Всё воспринять и снова воплотить...

Ольхов В.Н. Крым. Коктебель. Дом Волошина, 2013

«Оказавшись в Коктебеле, я воспользовался вынужденным перерывом в работе, чтобы взяться за самовоспитание в живописи. Прежде всего я взялся за этюды пейзажа: приучил себя писать всегда точно, быстро и широко…
Я начал писать не масляными красками, а темперой на больших листах картона. Это мне давало, с одной стороны, возможность увеличить размеры этюдов, с другой же, так как темпера имеет свойство сильно меняться высыхая, это меня учило работать вслепую (то есть как бы писать на машинке с закрытым шрифтом). Это неудобство меня приучило к сознательности работы, и тот факт, что [в] темпере почти невозможно подобрать тон раз взятый, — к умеренности в употреблении красок и чистоте палитры.
Акварелью я начал работать с начала войны. Начало войны и её первые годы застали меня в пограничной полосе — сперва в Крыму, потом в Базеле, позже в Биаррице, где работы с натуры были невозможны по условиям военного времени. Всякий рисовавший с натуры в те годы, естественно, бывал заподозрен в шпионстве и съёмке планов.
Это меня освободило от прикованности к натуре и было благодеянием для моей живописи. Акварель непригодна к работам с натуры. Она требует стола, а не мольберта, затенённого места, тех удобств, что для масляной техники не требуются.
Я стал писать по памяти, стараясь запомнить основные линии и композицию пейзажа. Что касается красок, это было нетрудно, так как и раньше я, наметив себе линейную схему, часто заканчивал дома этюды, начатые с натуры. В конце концов, я понял, что в натуре надо брать только рисунок и помнить общий тон. А всё остальное представляет логическое развитие первоначальных данных, которое идёт соответственно понятым ранее законам света и воздушной перспективы. Война, а потом революция ограничили мои технические средства только акварелью. У меня был известный запас акварельной бумаги, и экономия красок позволила мне его длить долго. Плохая акварельная бумага тоже дала мне многие возможности. Русская бумага отличается малой проклеенностью. Я к ней приспособился, прокрывая сразу нужным тоном, и работал от светлого к тёмному без поправок, без смываний и протираний.
Эту эволюцию можно легко проследить по ретроспективному отделу моей выставки. Это борьба с материалом и постепенное преодоление его.
Если масляная живопись работает на контрастах, сопоставляя самые яркие и самые противоположные цвета, то акварель работает в одном тоне и светотени. К акварели больше, чем ко всякой иной живописи, применимы слова Гёте, которыми он начинает свою «теорию цветов», определяя её как трагедию солнечного луча, который проникает через ряд замутненных сфер, дробясь и отражаясь в глубинах вещества. Это есть основная тема всякой живописи, а акварельной по преимуществу».

Рассказ Волошина «о самом себе» как о художнике, о своём «самовоспитании в живописи»
написан в 1930 году для каталога выставки его акварелей (неосуществленной)

11 августа 1932 г. в 11 часов утра, на 56-м году жизни, в Коктебеле скончался Максимилиан Александрович Волошин.
12 августа он был погребён на горе Кучук-Енишары (впоследствии получившей название Волошинской).

Могила Волошина на горе Кучук-Енишар

Несколько стихов Максимилиана Волошина.

Обманите меня... но совсем, навсегда...
Чтоб не думать зачем, чтоб не помнить когда...
Чтоб поверить обману свободно, без дум,
Чтоб за кем-то идти в темноте наобум...
И не знать, кто пришел, кто глаза завязал,
Кто ведет лабиринтом неведомых зал,
Чье дыханье порою горит на щеке,
Кто сжимает мне руку так крепко в руке...
А очнувшись, увидеть лишь ночь и туман...
Обманите и сами поверьте в обман.

Валерию Брюсову

По ночам, когда в тумане
Звезды в небе время ткут,
Я ловлю разрывы ткани
В вечном кружеве минут.

Я ловлю в мгновенья эти,
Как свивается покров
Со всего, что в формах, в цвете,
Со всего, что в звуке слов.

Да, я помню мир иной -
Полустертый, непохожий,
В вашем мире я - прохожий,
Близкий всем, всему чужой.
Ряд случайных сочетаний
Мировых путей и сил
В этот мир замкнутых граней
Влил меня и воплотил.

Как ядро к ноге прикован
Шар земной. Свершая путь,
Я не смею, зачарован,
Вниз на звезды заглянуть.
Что одни зовут звериным,
Что одни зовут людским -
Мне, который был единым,
Стать отдельным и мужским!

Вечность с жгучей пустотою
Неразгаданных чудес
Скрыта близкой синевою
Примиряющих небес.
Мне так радостно и ново
Все обычное для вас -
Я люблю обманность слова
И прозрачность ваших глаз.
Ваши детские понятья
Смерти, зла, любви, грехов -
Мир души, одетый в платье
Из священных, лживых слов.
Гармонично и поблёкло
В них мерцает мир вещей,
Как узорчатые стекла
В мгле готических церквей...
В вечных поисках истоков
Я люблю в себе следить
Жутких мыслей и пороков
Нас связующую нить.

Когда ж уйду я в вечность снова?
И мне раскроется она,
Так ослепительно ясна
Так беспощадна, так сурова
И звездным ужасом полна!
1903, Коктебель

Таиах

Тихо, грустно и безгневно
Ты взглянула. Надо ль слов?
Час настал. Прощай, царевна!
Я устал от лунных снов.

Ты живешь в подводной сини
Предрассветной глубины,
Вкруг тебя в твоей пустыне
Расцветают вечно сны.

Много дней с тобою рядом
Я глядел в твое стекло.
Много грез под нашим взглядом
Расцвело и отцвело.

Все, во что мы в жизни верим,
Претворялось в твой кристалл.
Душен стал мне узкий терем,
Сны увяли, я устал...

Я устал от лунной сказки,
Я устал не видеть дня.
Мне нужны земные ласки,
Пламя алого огня.

Я иду к разгулам будней,
К шумам буйных площадей,
К ярким полымям полудней,
К пестроте живых людей...

Не царевич я! Прохожий
На него, я был иной...
Ты ведь знала: я - Прохожий,
Близкий всем, всему чужой.

Тот, кто раз сошел с вершины,
С ледяных престолов гор,
Тот из облачной долины
Не вернется на простор.

Мы друг друга не забудем.
И, целуя дольний прах,
Отнесу я сказку людям
О царевне Таиах.

Май 1905, Париж

Так странно, свободно и просто
Мне выявлен смысл бытия,
И скрытое в семени "я",
И тайна цветенья и роста.
В растенье и в камне - везде,
В горах, в облаках, над горами
И в звере, и в синей звезде,
Я слышу поющее пламя.
Август 1912

*

Маргарите Васильевне Сабашниковой

Я ждал страданья столько лет
Всей цельностью несознанного счастья.
И боль пришла, как тихий синий свет,
И обвилась вкруг сердца, как запястье.

Желанный луч с собой принес
Такие жгучие, мучительные ласки.
Сквозь влажную лучистость слез
По миру разлились невиданные краски.

И сердце стало из стекла,
И в нем так тонко пела рана:
"О, боль, когда бы ни пришла,
Всегда приходит слишком рано".

1903

Максимилиан Волошин. Стихотворения.
Библиотека поэта. Малая серия.
Ленинград: Советский писатель, 1977.
На фото Аморя, Маргоря, Маргарита Сабашникова... . Первая любовь и первая жена Максимилиана Волошина.

11 августа день памяти Максимилиана Волошина.

ПОЛДЕНЬ.

Травою жесткою,пахучей и седой
Порос бесплодный скат извилистой долины,
Белеет молочай. Пласты размытой глины
Искрятся грифелем,и сланцем, и слюдой.

По стенам шифера, источенным водой,
Побеги каперсов; иссохший ствол маслины;
А выше за холмом лиловые вершины
Подъемлет Карадаг зубчатою стеной.

И этот тусклый зной, и горы в дымке мутной,
И запах душных трав, и камней отблеск ртутный,
И злобный крик цикад, и клекот хищных птиц-

Мутят сознание. И зной дрожит от крика...
И там - во впадинах зияющих глазниц
Огромный взгляд растоптанного Лика.

" Русский сонет" 1983 г. Москва" Советская Россия".

Волошина почитаю и читаю, Гумелевым зачитывался... но вот, к своему стыду, биографиями их не увлекался. А тут! - дуэль... одна женщина... ах! как романтично в мире МУЗ! и трагично...

Стихи, афоризмы, цитаты, мысли вслух, которые иногда захочется перечитать и вспомнить, и чаще всего ночью, когда не спится...