Остров

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

Автор: Г. И. Ханская (Герасимова)
Место: Остров
Ханская (Герасимова) Г. И. Чтобы внуки не узнали войны / Г. И. Ханская (Герасимова) // Иванова, И. А. За блокадным кольцом : сборник воспоминаний жителей Ленинградской области времен германской оккупации 1941-1944 гг. / авт.-сост. И. А. Иванова. — Санкт-Петербург : Вести, ИПК, 2010. — С. 146-149.

Наша семья — мама с папой, братья Миша, Коля и я — жила до войны в Ленинграде. Я родилась в 1928 году в деревне Остров, в дедовском доме, где семья проводила каждое лето.

Эта небольшая, в 50 дворов, деревня располагалась на сухом пригорке среди болот. Отсюда и название. В соседние деревни — Лыссово, Никулкино, Заручье — вели проселочные дороги, на которых в низинах были проложены деревянные мостки («кладки»). Добраться до деревни можно было лишь в сухую погоду.

До революции многие семьи в деревнях жили зажиточно. У моего деда Григория Герасимова были собственные соляные разработки. Когда в 1935 году началась коллективизация, отец почти все сдал в колхоз. Иначе было нельзя — уклоняющихся ссылали. При мне отправили в ссылку семью Егоровых.

Наш дом считался лучшим в Острове: просторный пятистенок с мезонином, украшенным цветными стеклами. Бабушка Дарья держала корову, кур, огород в пятнадцать соток.

В начале войны, когда пал Лужский рубеж и части Красной Армии отступили за реку Оредеж, в окрестных лесах оказалось много отставших бойцов. Некоторые из них прятались в деревне.

Когда 18 августа немцы вошли в Остров, они обнаружили в домах красноармейцев. Жителей согнали на площадь. Мы стояли испуганной толпой и уже прощались с жизнью. Но нам лишь пригрозили и отпустили по домам, а красноармейцев взяли в плен.

В Острове немцы, однако, не задержались. Боялись партизан. Стояли в Бору и Никулкине, изредка наведываясь к нам.

Мы зажили двойной жизнью. Днем ждали немцев, ночью — партизан. Обшивали и обстирывали партизан, пекли им хлеб. Старостой стал бывший колхозный председатель Иван Федорович Гусаров. Предателей в деревне не нашлось. Никто никого не выдал.

Однажды трое немцев заночевали у Гусаровых. Нагрянули партизаны, застрелили всех троих. Но немцы так и не дознались, куда исчезли их разведчики.

Так мы прожили до конца января 1942 года, когда после наступления на Волхове к нам пришла 2-я ударная армия. Бойцы в полушубках, валенках, вроде бы кавалеристы, но коней вели на поводу: болота у нас и зимой не замерзают. Расселились по домам. В нашем доме установили рацию, в соседнем разместился штаб. Помню, как за раненым командиром — немолодым, полным, с забинтованной головой — прилетал самолет. Его отправили в тыл.

Остров оказался на переднем крае обороны. В семи километрах, в Лыссове, стояли немцы. В соседних Филипповичах наши были всего два дня. 15 февраля эту деревню снова заняли немцы.

На краю нашей деревни, за гумнами, были вырыты траншеи и установлены НП. Подростки вроде меня назначались при них связными. Заметит наблюдатель немцев, показавшихся из леса, посылает сообщение в штаб. Как-то немцы наступали ночью, и в темноте ярко вспыхивали огоньки трассирующих пуль. Я побежала в штаб, но загляделась на огоньки, а боец кричит: «Пригнись, а то убьет!».

Наши встречали противника пулеметным огнем. Пушек мы в деревне не видели. Не появлялись и наши самолеты. Немецкие летали низко и обстреливали из пулеметов.

Зиму мы прожили благополучно. Еще была картошка, и мы не голодали. В середине мая поступил приказ об отходе наших войск к Волхову. Жителям было приказано уходить с войсками. Отступая, наши подожгли деревню.

Мы уже посадили огород, и бабушка ни за что не хотела эвакуироваться. Тогда ее вместе с другими стариками повезли на телеге.

Лесными дорогами мы добрались до станции Кересть. Отсюда к Мясному Бору была проложена узкоколейка. Помню вагонетки, груженные боеприпасами. Мы, дети, уселись прямо на снаряды. Солдаты прогнали нас. Пришлось идти пешком, кое-где по пояс в воде. Четырехлетнего Колю мама несла на руках, он ослаб и совсем перестал ходить. Продукты у нас кончились, пришлось питаться травой и липовыми листьями. Если находили копыта павших лошадей, палили их на костре и ели. Воду для питья брали прямо из болота, правда, кипятили. Не было возможности ни помыться, ни сменить белье, и мы окончательно завшивели.

Летние дни в наших краях очень длинные. Немецкие самолеты летали и обстреливали нас постоянно. Однажды во время налета мы спрятались в блиндаже. Пуля проскользнула между бревнами и угодила в мамину подругу, от ранения в шею она тотчас умерла. В другой раз мы, девчонки, стояли группой возле женщины, которая сидела под деревом и искала в наших головах вшей. Только одна девочка успела положить голову к ней на колени, как раздалась пулеметная очередь с самолета, и пуля попала девочке прямо в затылок… Мне повезло — Бог миловал, уцелела. Но с тех пор и на мирные самолеты не могу смотреть без страха.

Мы подошли уже близко к Мясному Бору, когда немцы перекрыли выход. На «пятачке» километров в девять оказались тысячи людей — военных и гражданских. Мокрые, голодные, облепленные комарьем, многие раненые, мы не знали, куда приткнуться. Много горького еще пришлось вынести до конца войны, но худшего, чем окружение под Мясным Бором, не припомню…

Все ждали, когда наши снова пробьют «коридор». Но шли дни, и надежды почти не оставалось. Многие офицеры переодевались в солдатскую форму. Нас прогоняли:

— Вы-то зачем здесь? Отправляйтесь по домам.

Пришлось возвращаться. Нацепили на палки белые тряпки и побрели назад. Некоторые женщины совсем обессилели и вынуждены были оставить своих детей в лесу. В Глухой Керести нас остановили немцы. Мы подняли руки…

Наша деревня сгорела полностью, и картошку уже кто-то выкопал. Единственное, что спасло нашу семью от голодной смерти, — это двухведерный бачок с рожью, закопанный бабушкой под печкой. От нашего дома осталась одна печь, но бачок уцелел. Жить нам было негде, и мы отправились в Кремено, где жили мамины брат и сестра. Нас поселили в водогрейке. Положили доски на котел — это была моя кровать. Зима 1942/1943 года выдалась очень холодной. Бывало, что и волосы к подушке примерзали…

В Кремено стояли власовцы. Они носили немецкую форму с эмблемой «РОА» на рукаве и отличались редкой жестокостью. Их главарь Юрий Тоболов был просто отъявленным бандитом. Он гонял жителей в лес на работу и, упиваясь своей властью над людьми, за малейшую провинность порол плетьми. Однажды досталось и мне.

У нас совсем не осталось продуктов. Мама ходила по людям перешивать старые телогрейки и шить рубахи из парашютов. Ее за это кормили, но домой она принести ничего не могла. Мы с Колей стали побираться по деревням. Подавали кто что мог — чаще всего картошку. За один такой уход из деревни Тоболов меня и выпорол.

Не разрешалось и просто гулять по деревенским улицам. По вечерам мы собирались у кого-нибудь дома и тихонько пели любимые довоенные песни.

В окрестностях действовал партизанский отряд Болознева, и кое-кто из молодежи уходил в партизаны. Из наших ушла Лида Иванова.

Как-то случился большой бой, после которого Тоболов хвастал, что партизаны разбиты. Наверное, так оно и было, потому что Тоболов подарил Лидино платье девушке, за которой ухаживал…

И все же партизаны продолжали действовать. Рассказывали, что оредежский отряд пустил под откос 24 эшелона. Кременовский парень Виктор Шитов ходил в форме «РОА». Но однажды, сопровождая пленных партизан, он убил остальных конвойных и ушел с партизанами в лес.

Пришло лето. Снова собирали клевер, липовые листья. Какая-никакая, а еда. Жителей гоняли на работу — скирдовать сено. Однажды я уколола руку гвоздем, образовалась флегмона. Меня отвели к немецкому врачу. Он вскрыл флегмону. Несколько раз я ходила к нему на перевязки и поправилась.

В октябре 1943 года нас отправили в Латвию. Привезли в Сигулду, загнали в сараи. Пришли хозяева — богатые латыши, стали выбирать работников. Меня взял на свой хутор заместитель старшины волости Сея, а мама с Колей попали на сельскохозяйственную плантацию в Яунмуйне.

Хозяйство, в котором я очутилась, было большим: 75 гектаров земли, 7 коров, утки, куры, поросята. Я ухаживала за скотом. Всему научилась: и коров доить, и лошадей запрягать. Хозяин оказался злым и жадным. Обедаем, к примеру, им — щи со сметаной и с хлебом, а мне — пустые. «Тебе хлеб и сметану пусть Сталин даст!» — говорил хозяин. Но хозяйка была доброй женщиной, всегда накормит и даст про запас. У меня была широкая кофта с напуском. Спрячу, бывало, под ней продукты и своим отнесу. На плантации кормили плохо, и мама с Колей голодали.

Моя подруга Нина Мурьянова попала на хутор Генчикалн. Ее хозяйка тоже оказалась доброй. Называла Моникой, относилась ласково, и, хотя хозяйство было большим (35 коров), Нина не жаловалась. Не раз встречались они и после войны. Уже с собственной семьей Нина ездила к своей бывшей хозяйке в гости.

Осенью 1944 года немцы стали отправлять русских батраков в Германию. Отвезли в Ригу, посадили на пароход. На ночь загоняли в трюм, где мы спали рядом с лошадьми, а утром выводили на верхнюю палубу. Вероятно, мы служили живым прикрытием: в это время наша авиация вовсю бомбила немецкие транспорты. Дорогой случился шторм, пароход сильно качало, и мы с братом очень страдали от морской болезни.

Привезли в Бранденбург, оттуда — в город Форст, район Добери. Одних оставили в Форсте для работы в шахтах, мы же попали на стекольный завод в Доберне. Меня поставили подручной к немцу-стеклодуву — доброму человеку с изуродованными пальцами. Он выдувал огромные бутыли, которые я относила в печь на закаливание. Однажды, когда я вынимала бутыль палкой из печи, она упала мне на ногу. Получился ожог. Стеклодув очень расстроился и вызвал из дома свою жену, врача по профессии. Она обработала обожженную ногу и потом регулярно приходила в лагерь делать перевязки.

О стеклодуве и его жене у меня сохранились самые хорошие воспоминания. А вот надзиратель-поляк оказался злым и жестоким. Постоянно ходил с резиновой плеткой, то и дело пуская ее в ход.

Наступил апрель 1945 года. К Форсту приближались части Красной Армии. Чтобы мы не достались своим, нас погнали этапом к Лейпцигу. Гнали колонной множество людей разных национальностей. Ночевали в поле или в лесу. Однажды остановились возле буртов с картошкой. Помню, как пекли ее на костре. Лейпциг сильно бомбили. Во время одного из налетов погибла моя двоюродная сестра.

Освободили нас в Австрии. Домой возвратились не все. Две наши землячки — девушки из Кремено — познакомились в пути с бельгийцами и после освобождения вышли за них замуж. С той поры живут в Бельгии, и все у них хорошо, только очень скучают по Родине и иногда приезжают.

А мы добрались до Вырицы и здесь узнали, что брат Миша погиб на фронте, а отец, не надеясь, что мы живы, женился повторно. Мачеха не возражала, чтобы я жила с ними, но меня, как побывавшую в плену, в Ленинграде не прописывали и отправили на лесосплав в Медвежьегорск. Труд был очень тяжелым, совсем не женским, но мне говорили: «Ничего, на немцев работала — и здесь поработаешь!» После лесосплава удалось устроиться на работу в «Ленгаз». Два с половиной года рыла траншеи. Потом поступила в техникум лесной промышленности. Во втором семестре мне, как бывшей пленной, отказали в стипендии и из техникума пришлось уйти. Окончила бухгалтерские курсы и всю жизнь проработала бухгалтером. У меня хорошая семья: муж, дети, внуки. Чего еще желать? Только одного — чтобы дети и внуки никогда не узнали, что такое война.

Автор: В. И. Иванова (Калинина)
Место: Остров
Иванова, В. И. Без вины виноватые / В. И. Иванова (Калинина) // Иванова, И. А. Трагедия Мясного Бора : сб. воспоминаний участников и очевидцев Любанской операции / И. А. Иванова. — Санкт-Петербург : Политехника, 2005 // Милитера : военная литература. – Режим доступа : http://militera.lib.ru/memo/ru...ra/01.html

До войны наша семья жила в Ленинграде, но каждое лето проводила на маминой родине, в д. Остров Оредежского района. Я родилась в 1927 г., брат Володя — в 33-м, Женя в 41 г.

Всех островских отчего-то называли «шведами». Может, в какие-то далекие времена на этом сухом островке среди болот и селились шведы, кто знает... Весной у нас, бывало, кругом ручьи бегут — море разливанное, а деревня стоит сухая. Красивая была деревня: добротные дома, липы на улицах... За покосами, сколько хватает глаз, тянулись леса. В них — грибы, ягоды. Из других деревень сюда приезжали люди с бочками на телегах — солить грибы.

У бабушки и деда Антипа Антоновича были свой дом, огород, жили неплохо.

Началась война, и уже в августе к нам пришли немцы. Назначили старосту (им стал бывший председатель колхоза Гусаров), но в деревне не остановились — боялись партизан. Отряды Бухова, Исакова, института им. Лесгафта действовали в наших краях с самого начала оккупации. Жители и бани для партизан топили, и хлеба пекли, и обстирывали, и обшивали. Деревня была дружной — никто никого не выдал.

Немцы наведывались редко, но однажды, зимой, трое заночевали у Гусаровых. Показали на пол: «Матка, стели!» Легли на пол, а на кровати — шестеро детей. Ночью раздался осторожный стук в окно. Испуганная хозяйка вышла на крыльцо и обомлела — у порога стояли наши автоматчики в маскхалатах. Как оказалось, это была разведка. Хозяйка объяснила, что в горнице немцы, и там же — дети. «Не бойся, потихоньку уберем», — ответили автоматчики и вошли в избу. Застрелили всех троих гитлеровцев, вытащили во двор и закопали в огороде.

Вскоре в Остров вступили части 2-й ударной армии, прорвавшей немецкую оборону на Волхове. Некоторые на лошадях, с повозками или верхом. Разместились в домах. В нашем доме обосновался особый отдел.

Подростков обязали дежурить на НП на окраине деревни, где круглосуточно находились бойцы с пулеметами. Если наблюдатель замечал что-либо подозрительное, мы бежали сообщать в штаб. Мой НП был ближе к Лыссову, я дежурила с 4 до 6 утра и с 16 до 18 часов вечера. Кругом поля, немцы выходят из леса — сразу видно. Однажды иду на свой пост — в небе кружит немецкий самолет. Мне интересно посмотреть, а боец кричит: «Беги к сараю — убьет!» Самолеты летали низко, обстреливали из пулеметов и бросали зажигательные бомбы. Однажды загорелся сарай — потушили. Дедушка Антип Антонович возил снаряды из д. Огорелье — убили.

В мае поступил приказ на отход войск. Говорили: «выравниваем фронт». Жителям было приказано уходить вместе с войсками. Сложили мы свои пожитки на телеги и, только отошли, — наши подожгли деревню.

Мы шли вчетвером: мама с грудным Женей, я — 13-летняя и брат Вова, 9 лет. Повсюду была вода — лошадям по брюхо. Лесом двигались к д. Огорелье. Мы с Вовой озябли, плакали: «Мама, мокро, есть хочется...» Ночевали на кочках. Кто-то украл у нас мешок с едой, стало совсем плохо. Солдаты ругаются: «Кто вас сюда пригнал?» Гонят нас, а мы за ними... Дошли до Рогавки, потом свернули влево и пошли вдоль узкоколейки. Еды никакой. Кое-где попадаются гнилые, павшие зимой лошади. На всех не хватает. Однажды нам досталось лишь копыто с подковой. Разожгли костерок — копыто варить. Бегут солдаты: «Немедленно погасить!» Кора, листья, все, что можно человеку достать, — съедено. Командования никакого: тут кучка людей, там — кучка. Жмемся к узкоколейке — кричат: «Уходите, она простреливается!» По узкоколейке вручную толкают вагонетки с ранеными, нас не пускают. Все начали пухнуть от голода. У меня на ногах образовались язвы. Так прошел месяц. Солдаты говорят: «Уходите прочь, мы в котле!»

Что нам оставалось делать, как не двигаться обратно? Женщины привязали к палке белую тряпку, побрели назад. Некоторые сами едва стояли на ногах и вынуждены были оставить своих детей. Анна Васишина с двумя детьми пошла, а двоих оставила со свекровью — они пропали. Наш Женя умер у мамы на руках, и она несла его мертвого. Екатерина Короткова оставила двух полуживых детей, которые уже не поднимались... Немцы встретили нас огнем. Женщины машут над головами белым флагом, а они злятся: «Камрад за вами?» (мол, армия за вами?). Погнали бегом. Одна женщина с мальчиком на руках споткнулась, упала, конвоир ударил ее прикладом по голове. Женщина умерла, мальчик остался...

Мы пришли в свой сгоревший Остров. Вместо деревни — выжженное поле. Ни жилья, ни еды... Построили шалаши. Собирали по полям колосья — ели зерна. Люди разбрелись по деревням — жили в брошенных домах. Мы пожили и в Чолове, и во Фролеве, и в Усадищах, и в Жерядках... Ходили с братом побираться в Горыни и другие селения. Братишка поменьше, ему подадут очисток, а мне скажут: «Мы сами не евши...» Но кое-что собрали и посадили в Жерядках картошку, осенью немного накопали.

В 43-м немцы стали угонять молодежь в Германию. Меня не взяли: на ногах все еще не заживали язвы. Послали в Усадище прессовать сено. Картошка давно кончилась, кормились только тем, что подадут. Однажды меня с одной девочкой послали на немецкую кухню чистить картошку. Мы были рады — очистки разрешили взять с собой.

Настал 1944 г. Как сейчас помню, 27 января, суббота. В деревне натопили бани. Только помылись — раздается команда: «Выйти!» Немцы подогнали машины, погрузили всех жителей и повезли в Оредеж. Дальше были Польша, Германия, синяя роба с биркой «OST», изнуряющая работа на фабрике Вигемана, производившей детали для ФАУ, побои и унижения.

Весной 45-го года фабрику разбомбило, и нас перевели во французский лагерь. В ночь на 9 мая все проснулись от стрельбы: оказалось, что кончилась война. Радости нашей не было границ! Помню, как на «джипах» разъезжали коричневые люди в домотканой одежде и чалмах — марокканцы из французских наемных войск.

Нас отвезли в Штуттгарт, где передали американцам. Американцы относились к нам хорошо, угощали апельсинами, а мы все допытывались: «Когда же домой?» Нас уговаривали остаться за границей, пугали: «Вас всех отправят в Сибирь!»

В Сибирь не в Сибирь, а встретили нас на Родине неприветливо. Называли «немецкими подстилками» и девочек, и 80-летних старух... У мамы сохранился ленинградский паспорт, благодаря чему мы смогли вернуться домой. Я до войны закончила 6 классов на «отлично» и по возвращении поступила в швейное училище. Училась хорошо, вступила в комсомол. Но, когда меня выбрали комсоргом, завуч сказала: «Ты должна отказаться, райком тебя не пропустит...» Не раз и потом попрекали фашистским пленом, как будто мы попали в Германию по своей воле. Только в последние годы нам «простили» нашу «вину», но ведь и жизнь уже почти прошла...

Автор: Л. Ф. Дубровская (Лукина)
Место: Остров
Дубровская (Лукина), Л. Ф. Детство оборвала война... / Л. Ф. Дубровская (Лукина) // Иванова, И. А. Трагедия Мясного Бора : сб. воспоминаний участников и очевидцев Любанской операции / И. А. Иванова. — Санкт-Петербург : Политехника, 2005 // Милитера : военная литература. – Режим доступа : http://militera.lib.ru/memo/ru...ra/01.html

Родилась я в 1933 г. в д. Остров. Отец, Федор Иванович Лукин, был из зажиточных крестьян. В колхоз вступать не захотел и стал железнодорожным мастером на Балтийской дороге. Недалеко от Гатчины, в Пудости, построил большой дом, где до войны и жила наша семья. Держали корову, птицу, не нуждались.

Когда началась война и стали бомбить Гатчину, отец сказал: «Собирай, мать, вещи, отвезу тебя к Ольге — туда немец со своей техникой не проберется».

Мамина сестра Ольга Петровна жила в Острове. В ее гостеприимный дом все сестры на лето привозили своих детей. Мы с братом Мишей (он был на два года старше меня) еще не понимали, что значит война, и радовались переезду. Я складывала свои игрушки в старый мишенькин портфель, с которым вскоре должна была пойти в школу. Папе дали вагон. Он перегнал его на Витебскую ветку и привез нас в Чолово.

Всех поразила непривычная пустота на станции — ни одного состава на путях. Идет молоденький боец — видно, отстал. Заросший, оборванный, в обмотках, спрашивает: «Отец, поесть нечего?» Мы как раз выгружали вещи, складывая их возле бомбоубежища. Накормили солдата. Он рассказал невеселое: «Немец уже в Бору. Беги отсюда поскорее — железнодорожников он истребляет в первую очередь...»

Тут появилась дрезина, со всех сторон обвешанная железнодорожниками. «Давай сюда!» — закричали папе, и он уехал...

Мы дождались темноты и лесом пробрались в Остров. Деревня была оккупирована, но немцы появлялись только днем. Муж тети Оли Иван Федорович Гусаров был до войны председателем колхоза, теперь считался старостой. Днем немцы придут: «Матка, ко-ко-ко...» Яиц требуют. Ночью партизаны приходят за хлебом. «Как же мне быть?» — спрашивает дядя Ваня. «Ты им давай, что просят, — отвечают партизаны, — а нам только хлеба».

У прабабушки Домны стояли немцы. Они занимали большую переднюю комнату, хозяева жили в дальней. Солдаты в зеленой полевой форме никого не трогали, но вели себя непристойно, и бабушка даже убрала со стены иконы, чтоб не осквернили.

Иногда днем наезжали каратели. В черной форме с буквами СС, на подводах, запряженных откормленными лошадьми. Шуровали штыками в сараях, отыскивая партизан. Грозили дяде Ване: «Будешь кормить партизан — убьем!» Сколько раз он стоял под ружьем, повторяя одно и то же: «Воля ваша, не знаю никаких партизан...»

Мой двоюродный брат Ваня был в партизанском отряде и пропал без следа. Пошел в разведку и не вернулся — то ли на мину напоролся, то ли волки съели...

В феврале в деревню пришли части Красной Армии, и Остров оказался на переднем крае обороны. Вокруг были болота, и только одна дорога вела в соседние деревни — Лыссово и Никулкино, где стояли немцы. Жители выходили дежурить на дорогу. Мама, помню, отправлялась на дежурство, накинув на себя простыню и наволочку для маскировки.

Прожили мы так до весны, а в мае наши части стали отходить. Жителям было приказано уходить с войсками к Мясному Бору. Мы снова собирали вещи, но много ли унесешь на себе? Все остальное закопали в яме: дома военные поджигали, чтобы не достались немцам.

Помню, как шли по шпалам узкоколейки. Ночевали в лесу, на кочках, в шалашах из веток. Продукты скоро кончились, ели все подряд — кислицу, кору деревьев... Где-то нашли конскую шкуру и палили ее на костре. Она скручивалась спиралью, пахла жареным. Постоянно стреляли. Дядя Ваня хорошо определял, куда упадет мина. «Бум! — это на нас, бежим!» — И мы перебегали на другое место. «Бум! — не бойтесь, это через нас...»

Не знаю, сколько мы так прожили, тогда казалось, что очень долго. Но вот настал день, когда от узкоколейки донеслись крики: «Рус, сдавайся!» К нам подошли два молоденьких изможденных красноармейца с коровой и обратились к дяде Ване: «Отец, мы все равно решили не сдаваться, сделай милость — застрели нас». Дядя Ваня растерялся: «Да что вы, ребята, разве так можно?» Бойцы отдали нам корову и отошли в кусты. Раздался выстрел, за ним второй... Мы бросились к ним. Оба были мертвы — покончили с собой выстрелами в висок. Мама, плача, укрыла их еловыми ветками...

Кто-то прирезал корову. Разделили мясо и побрели в сторону узкоколейки. Помню разбитый танк на дороге, горящий грузовик с мертвым водителем. К одному большому дереву сползлись старушки — они уже не могли ходить. Среди них оказалась и наша баба Домна, опухшая от голода. Мама заплакала: «Ой, баба Домна, что же делать?» — «Панька, спасай детей, а я не сегодня-завтра помру...»

Мы вышли на поляну и увидели немцев с автоматами и собаками: они стояли и смотрели, как люди выходят из леса. Один немец подозвал к себе моего брата и дал ему кусок хлеба с маслом. Так и вижу: возвращается к нам беленький худенький Миша и осторожно несет хлеб в вытянутых руках.

Побрели дальше в сторону Острова. Встретились еще немцы, спрашивают: «Мыло есть?» У мамы оказался сбереженный кусок мыла, и она обменяла его на хлеб.

В Острове все было сожжено, а яма с вещами разграблена. Уцелела только выброшенная на обочину швейная машинка. Пошли в Бор, где жила дочка бабы Домны тетя Ксеня.

Не отвечаю за правдивость, но нравится, как написано.
Автор: Atom
http://www.forum.aroundspb.ru/index.php?t=msg&th=7380&rid=0

Бывшая деревня Остров
Бывают на свете такие места, по природе своей гиблые, но привлекающие людей с завидным постоянством. Одно из таких местечек есть у нас, в ленобласти, и зовётся Остров. Находится оно в районе ст.Чаща, за Оредежем, рядом с болотом Веретинский мох.
Давно, давно когда ещё это болото было озером Веретье, проживали там мирные рыбари из племени водь. Жили себе не тужили. Но в один прекрасный момент умерли. Все. Страшная моровая язва прокатилась в 12 веке по всем пятинам подвластным Новгороду.
Долгое время в тех краях почти никто не жил. Но вот после 1652 года случился раскол. Многие несогласные с Никоном убегали тогда с обжитых мест в леса. Несколько десятков старообрядцев поселились и здесь. Но царь Алексей Михайлович только номинально звался "тишайшим". На самом деле при нём были сформированы карательные отряды, разыскивающие спрятавшихся, огнём и мечом искоренявшие ересь. Один такой отряд добрался и до Острова. Раскольники спалили себя, не дожидаясь "антихристов". И снова умерли все.
Опять долгое время в Острове никто не жил. Озеро, изначально мелководное, постепенно зарастало. И, наконец, превратилось в болото. Местность потому стала и вовсе нежилой. Но уже при советской власти, в семидесятых годах, о нём вспомнили и устроили там торфоразработки. Трудилось полтора десятка человек. Раз в неделю к работягам завозили еду. Всё бы ничего, да вот в один прекрасный момент, а именно 10.09.1976, водитель, привёзший очередной провиант, никого не нашёл в бараках. Единственное, что он обнаружил - был окровавленный топор на полу в одном из сараев.
После этого случая заманить кого-то туда на работу так и не удалось. Грибники-охотники, жители окрестных деревень Никулкино и Заручье, с тех пор опасаются даже близко подходить к тем местам.

После войны, когда немцы разбили всю деревню в борьбе с партизанами, оставшиеся жители почти все переселились в Никулкино (кстати туда вела прямая дорога через болото, никаких мостов туда не требовалось, их внуков до сих пор называют "островскими". А там колхоз пас телят и косил сено, и в связи с этим потихоньку строили туда дорогу грунтовую из Приозерного через болото и Андаловку напрямик мимо Никулкино. Дело было в перестройку - до большого болота дотянули (по ней сейчас за клюквой ходят), а потом и бросили. В Острове жили только пастухи, которые перестали там -бывать только с разорением колхоза в 1987 г. А в 70-е там случилась пьяная драка и одного водителя-косаря убили, его потом везли через Никулкино (в Остров еще была видимая дорога, сейчас туда местные вообще не ходят из-за совершенно заросшего леса, а там ведь была морошка). Вот и вся история. А "островские" все без исключения блондины как шведы. Если бы не война - вся местность Оредеж-Остров была застроена каменными шведскими огромными домами, мельницами и конюшнями. Сейчас только некоторые дома уцелели и фундаменты.

Дорога с Никулкино

Река Тресна

деревня в Гатчинском районе Ленинградской области