Нижегородская духовная семинария - Генеалогический форум

Предисловие к публикации А.И. Садова…
Труды Нижегородской духовной семинарии

Александр Иванович Садов принадлежал к замечательному нижегородскому духовному роду, который дал России трех заслуженных ординарных профессоров С.-Петербургской духовной академии и докторов богословия — А.Л. Катанского (догматиста), Ф.Г. Елеонского (библеиста) и самого А.И. Садова (латиниста); а также — магистра богословия Ф.П. Елеонского — преподавателя Нижегородской семинарии и последнего редактора «Церковно-общественного вестника» в Нижнем Новгороде (1918); кандидата богословия Ф.И. Садова (брата А.И. Садова) — преподавателя Харьковской семинарии. Александр Иванович по окончании Нижегородской духовной семинарии в 1872 году, по моде того времени, когда молодежь увлекалась естественными науками, пожелал пойти учиться на врача, но отец настоял на продолжении духовного образования. Юноша отправился в С.-Петербург, для поступления в Духовную академию, которую к тому времени уже окончили А.Л. Катанский и Ф.Г. Елеонский. В 1876 году, по окончании С.-Петербургской академии первым на курсе, со степенью кандидата богословия, А.И.Садов был отправлен в заграничную научную командировку в германские университеты— Берлина, Лейпцига и Бонна (1878–1880).По возвращении он успешно делал ученую карьеру: в 1882 году защитил магистерскую диссертацию, а в 1883-м был избран доцентом по кафедре латинского языка и словесности. В1887 году Садов— экстраординарный профессор, в 1895году— защитил докторскую диссертацию о древнем христианском историке, писавшем на латыни, Лактанции (250–330), после чего, в 1896-м, стал ординарным профессором, а в 1902 году— заслуженным профессором. Между прочим, о докторской… Сохранились воспоминания о ней в переписке знаменитого церковного историка В.В.Болотова (1853–1900): «На Пасху 1896 года являемся христосоваться к Высокопреосвященному митрополиту (митр. Палладий (Раев), родом из Нижнего Новгорода.— Авт.). Он поздравляет Садова с докторской степенью и прибавляет: „Очень рад, что на этот раз дело прошло так скоро (с утверждением степени в Синоде.— Авт.). Много помог В.В.Болотов, отзыв которого так же, кажется, велик, как и сама диссертация“». От себя добавим: отзыв Болотова был не только академически блестящ, но и обстоятелен: по объему не уступал диссертации, за что автору отзыва также присвоили докторскую степень. До 1918 года А.И.Садов профессорствовал (до закрытия академии). Затем — крах (революция). Безработица, голод… По воспоминаниям митрополита Вениамина (Федченкова), в Царском Селе, или Петергофе, даже аристократы несколько месяцев «питались травою — снитью» (сныть, — чем кормился преп. Серафим)5. Двоюродный брат Садова, профессор А.Л.Катанский, скончался отголода в 1919 году. Александр Иванович спасся от голодной смерти, выехав в «сытую Украину». С отменой «политики военного коммунизма», ограничением «чрезвычайки» и введением НЭПа профессор Садов вернулся в Петроград и поступил на службу научным сотрудником в Публичную библиотеку, готовил к изданию 2-й выпуск своего труда «Латинский язык в памятниках христианской письменности древнейшего времени (до VIII века)». Это продолжение сочинения его, изданного в 1917 году. В 1924 году труд свой он завершил, но исследование так и осталось неизданным, в рукописи. В том же году Александр Иванович был уволен по сокращению штатов (в свои 74 года), просил о назначении ему академической пенсии. Получил отказ— как «церковник». Вышел на пенсию как инвалид 2-й группы. Однако продолжал служить (где еще и прежде служил по совместительству) научным сотрудником на так называемом ФОНе (факультете общественных наук) Петроградского университета, «где изучали всё на свете, в том числе узбекский язык и артиллерию», потому что философский, историко-филологический и другие факультеты общественных наук до 1934 года были закрыты.Отсюда профессор А.И. Садов ушел на покой в начале 1928 года. Скончался он в 1930 году, похоронен на кладбище Александро-Невской Лавры в С.-Петербурге, в непосредственной близости от родной ему Духовной академии. Александр Иванович Садов оставил значительное научное историко-богословское наследство.

А.И. Садов (1850–1930), доктор богословия,
заслуженный профессор С.-Петербургской духовной академии
Из воспоминаний о сельской жизни и школьном быте 60–50 лет назад.

В двадцати верстах от Нижнего Новгорода, на берегу реки Ватомы, которая течет с севера, по направлению от города Семенова, на протяжении приблизительно верст сорока до впадения в Волгу, расположено село Рожново. Шестьдесят лет назад Рожново представляло небольшое И довольно бедно обстроенное селение. Дома с тесовыми крышами были наперечёт; большая часть жилых строений была покрыта так называемой дранкой; прилегавшие к избам сеновалы и помещения для домашнего скота, как и дворы, были крыты соломой. В конце села стоял неизбежный кабак, а за ним— барский дом (помнится, князя Гагарина; никогда, впрочем, по крайней мере на моей памяти, здесь нежившего). При въезде в село со стороны Нижнего стояла, как и теперь стоит, каменная церковь, с отдельною от нее, весьма высокою колокольнею.Церковь, как и часть расположенного в церковной ограде кладбища, окружали громадные березы, дубы и отчасти ивы, по всей видимости вековые. Время постройки церкви считалось в селе неизвестным. Всё церковное здание представляло, по-видимому, два отдельных сооружения; одно, более древнее и невысокое, заключало в себе храм во имя Пророка Илии; другое здание, построенное, видимо, несколько позже рядом с первым, при одной общей стене и гораздо более высокое, заключало храм в честь Казанской иконы Божией Матери1.Находившаяся в церкви древняя чудотворная икона Богоматери была издавна благоговейно чтима не только местными прихожанами, но и жителями окрестных сел и деревень и многолюдного села Бор, некоторыми нижегородцами и многими жителями приходов, раскинутых нагорном берегу Волги, в соседстве с Безводным, Великим Врагом и другими прилегающими селами. В село Бор (или «на Бор», как говорили тогда) ежегодно, за несколько недель до 8 июля, храмового праздника в Рожнове, совершались ходы с иконою для служения молебнов в домах борских жителей. Икона приносилась обратно, в рожновскую церковь, 6 июля, в сопровождении необозримых (как представляется по воспоминаниям) масс богомольцев; вся видимая двухверстная дорога до ближайшей к селу деревни Ватомы, по которой двигалось шествие, обычно представляла сплошную широкую ленту пешеходов-богомольцев, сопровождавших святыню. Ходы с иконою по нагорным приходам совершались осенью.
Близость центров нижегородского раскола, раскинутых в Семеновском уезде и с таким мастерством описанных покойным П.И. Мельниковым (Печёрским) в его бытовых картинах «В лесах»2, и влияние тогдашних сильных покровителей раскола из нижегородского купечества отразились и на рожновском приходе. Отчуждение от Православной Церкви с году на год понемногу росло и в нем, сначала по деревням вблизи деревни Елисина (формально относившейся к приходу села Богоявленья или Собчина), где была раскольничья молельня сподобием монастырька при ней, а позже— в деревне Матвеевке, где одно время была даже резиденция какого-то раскольничьего архиерея. Отношение некоторых раскольников-старообрядцев (точнее, обрядоверов) к православному причту бывало иногда резко враждебное, совершенно не христианское. Жизнь в этом селе (и, в частности, жизнь духовных семей в нем, с их подраставшим поколением) пишущему эти «Воспоминания», уроженцу Рожнова, представляется довольно типичною и до некоторой степени характерною, и потому и воспоминания о ней могут быть не лишены и общего интереса, в качестве своего рода архивного материала. Записываю воспоминания в той последовательности, в какой выплывают они в моем представлении. Кое-что здесь, думаю, окажется небезынтересным и в психологическом отношении, для уяснения переживаний детской души. Ведь всё или почти всё, что испытывал пишущий эти строки, переживали, с некоторыми лишь разностями в подробностях, и его однолетки.Родители мои — священник села Рожнова Иоанн Герасимович Садов († 11 марта 1885 г.)3 и жена его — Мария Степановна, дочь священника того же села, также давно умершая; я родился 29 сентября 1850 года. Из первых лет жизни осталось в памяти очень немногое.
Смутно помню, например, как по нашему селу проходили ополченцы, с нашитыми на груди крестами, во время или после Севастопольской войны. Представляю себе, хотя и не отчетливо, контору «бурмистра» при доме помещика, куда я зачем-то попал — вероятно, с поручением. В конторе, должно быть, творился и суд над провинившимися крепостными. Тут же, за перегородкой, находилась и «тёмная», своего рода тюрьма, с окошечком, заделанным деревянной решеткой. Дверь запиралась, должно быть, чем-то вроде задвижки, в отверстие которой вставлялась, для большей крепости запора, маленькая и тоненькая палочка в виде так называемой «мутовки»4. Запоры, как видим, были немудреные. Смутно помнится и облик заключенного за решеткой…Припоминаю, как я, в ту пору тоже, вероятно, малолеток, на вопрос какой-то крестьянки: «одно ли имя — Елена и Олёна»5, с решительностью, но подумавши, ответил отрицательно. Помню, разумеется, как я целыми днями летом и чуть не целыми днями зимой проводил время со сверстниками из крестьянских детей за разными играми на воздухе, как мы ходили зимой по огромным, отвердевшим от крепких морозов сугробам снега в поле и возвращались домой, иногда с сапогами-валенками, полными снега, — как мы, не без зависти, смотрели на крестьянских парней, которые катались на коньках по льду реки, упираясь палкой с острым железным наконечником о речной лед, или смотрели на вереницы саней, в которых приходские новобрачные, по принятому обычаю, катались на Масляной неделе по улице нашего села, и т. п. Яснее представляется то, как мы, малыши из причтовых детей, ходили с причтом по домам крестьян «славить Христа» на Рождественских праздниках и участвовать в пении молебнов на Пасхе. Мы за пение получали от домохозяев, на всех вместе, грош или копейку, а иногда и «семишник» (2 копейки серебром = 7 копеек на ассигнации). Всё, полученное на малолетнюю братию, потом поровну делилось; на каждого получалось, за недельный приблизительно труд хождения, около рубля. Эти деньги, сбереженные матушкой, впоследствии, после поступления в школу, очень мне пригодились. «Славили Христа» в домах сельских крестьян в самый день Рождества, в промежуток между утреней и литургией (вероятно, часов от 6 до 8-ми утра). По возвращении от утрени батюшка славил прежде всего у нас в доме, и матушка при этом впервые в этот день слушала радостные рождественские песнопения: быть в церкви она не могла, так как все утро до обедни трудилась по хозяйству, трудилась одна, потому что прислуги никогда у родителей не было, за исключением лишь времени болезни матушки.К ранним и, во всяком случае, дошкольным годам детства относится несколько картин, которые вырисовываются, хотя и неодинаково ясно, в памяти. Утро, и притом раннее; дневного света еще нет; матушка и я находимся в кухне, «стряпущей», главном помещении семьи. Я стою на лавке, а матушка меня одевает; она в тревоге: ждут приезда архиерея. Другая картина: архиерей (этот или другой — не могу сказать) идет из церкви в наш дом; матушка и я (других не помню) встречаем его у дома и делаем пред ним земной поклон. Еще: архиерей уже в доме, но где именно, этого я не знаю. Я спрятался в сенях, за приотворенной в сени широкой кухонной дверью, и из-за нее украдкой выглядываю. Почти прямо против двери на скамье, возле большой кадки с водой, сидит духовное лицо, величественной наружности, в богатой рясе. Я был в полной уверенности, что это и есть архиерей; только одно удивляло меня: отчего архиерей так много пьет воды из кадки? После оказалось, что архиерей сидел в «горнице» (лучшей по убранству, по счету второй
И последней жилой комнате дома, если не считать маленького мезонина); на лавке же в сенях сидел, попивая воду, его протодиакон, человек очень грузный, а день был жаркий. После в семье рассказывали, что когда матушка подавала архиерею чай на подносе, ее руки «ходуном ходили». По этому поводу архиерей пошутил: «Меня и иереи побаиваются». Вообще, с приездами епархиальных епископов в моих воспоминаниях соединяются представления о тревоге, и только о тревоге. Сам родитель едва ли находил уместным при детях произносить укоризненные суждения о епископах; однако припоминаю, что он, относясь вообще с большим уважением к Преосвященному Иеремии, прибавлял, кажется, что Иеремия был «горячий и крутой человек». О Преосвященном Иакове он говорил как о святом человеке. С довольно ранних лет своей жизни помню служение родителя в церкви, всегда благоговейное, сосредоточенное, неторопливое. Очень любил родитель читать за литургиею, в положенное время, поучения Златоуста, каждый раз предваряя чтение словами: «Святого отца нашего Иоанна Златоуста…», и эти поучения богомольцами всегда выслушивались с величайшим вниманием. Как сейчас вижу, особую сосредоточенность батюшки, когда он возвращался после совершения литургии, и то, как он бывал опечален, когда после служения, иногда еще в церкви, кем-либо бывал нарушен его душевный покой.Грамоте учил меня, вероятно, родитель. Обучен был, наверное, по старому букво- и слогослагательному способу. Заключаю об этом потому, что когда батюшка открыл в своем доме маленькую (конечно, бесплатную) школу для сельских детей, то в случае отъезда его, для совершения требы, в деревню, учительское место занимал я и обучал именно буквослагательным способом. Представляю себе буквари учеников-сверстников и «указки» самодельные (иногда, не без некоторого искусства, вырезанные из деревянных планок), которыми дети указывали на произносимую букву или слог. Эти «указки» помогали ученикам не потерять нужного печатного знака в букваре и охраняли книжку от ребячьих пальцев, едва ли всегда чистых. Было это, думаю, раньше моего поступления в училище. К тому же времени относится появление у меня склонности к чтению «Училища благочестия» и «Житий святых». Книги «Житий» были, кажется, очень большого формата и на славянском языке. Жизнь была простая. Свою долю земли из общего причтового надела родитель обрабатывал собственноручно: он же, вместе с матушкой, исполнял и все другие работы по хозяйству. Только вывоз навоза со двора на поля, жатва хлеба, молотьба на гумне, скос и уборка травы на приволжских «лугах» (кажется, верстах в десяти отсела) производились при помощи наемных людей; но и в этих работах родитель всегда принимал возможное для него участие. Физический труд временами доводил батюшку до крайнего утомления, тем более что родитель был физически не крепок и малосилен. После многочасовой утренней пашни он возвращался домой в совершенном изнеможении и даже обедать не мог, не отдохнувши предварительно. Летом — работа около земли; зимой— рубка в лесу и доставка к дому мелких деревьев для дров, возка сена из дальних лугов и множество других работ около дома. И все это из года в год, в течение десятков лет. Единственную почти помощь, если не считать временной и несущественной помощи сыновей, имел мой отец от матери. Жизнь была в полном смысле трудовая и часто тяжелая, но обставить ее иначе было, очевидно, нельзя. Большая семья, необходимость давать сыновьям образование, недостаточность средств, получаемых от прихода6, заставляли родителей трудиться, подлинно «в поте лица», почти до последних лет их жизни. Тот же, может быть, недостаток средств принудил их ограничиться лишь домашним образованием дочерей. И при всех своих лишениях родители оставили после себя совершенно ничтожные сбережения. Если среди скудости жила священническая семья в Рожнове, одном из сравнительно хороших приходов, то какова же была жизнь во многих других, совершенно бедных приходах того же уезда!Простая была жизнь в 50-х годах. Отчетливо представляются некоторые зимние вечера. Обычно вся семья собиралась в «стряпущей». Около лавки, вблизи русской громадной печи, стоит так называемый «свете´ц», деревенский прибор для освещения изб, устроенный таким образом: внизу — неширокое корыто, около аршина длиной; в одном краю его вертикально поставлен и укреплен деревянный брусок, около аршина высоты, с железным наконечником в виде нескольких, слегка расходящихся железных прутьев; между прутьями вставлялась, под прямым углом, над корытом, заранее нащепанная сухая березовая лучина. Конец лучины зажигался; лучина по мере ее сгорания передвигалась; сгоревшая лучина заменялась другой; угольки падали в корыто с налитой в него водой и здесь тухли. Чаду и копоти бывало немало, особенно если лучина попадалась недостаточно хорошая; свет был неровный. И, однако, при таком именно свете матушка пряла свою пряжу или шила, а кто-нибудь иногда читал вслух книгу. Свечи сальные в доме держались, но ими пользовались сначала только тогда, когда без свечи обойтись было нельзя. Позже свечи вошли в постоянное употребление в доме; вставлялись они в железные шандалы (фр. сhandelier), имевшие вид спирали, в которой свеча, по мере сгорания, приподнималась вверх (конечно, не автоматически). Еще позже появились в доме пальмовые свечи, и наконец — керосиновая лампа. К 50 или 60-м годам относится следующий случай. Батюшка ездил с требой к какой-то деревенской солдатке; та угостила его «кофеем», который, видимо, понравился родителю, и даже вручила, в виде подарка, некоторую часть своего кофе, но не предупредила о мешочке, в котором нужно приготовлять напиток. Матушка заварила кофе как чай. В чашках, по которым разлит был новый напиток, получилась какая-то гуща, весьма неприятного вкуса. Матушка, помнится, долго смеялась над солдаткиным кофе. Не был ли, впрочем, он простым цикорием? Как бы то ни было, нововведение солдатки, видимо уже знакомой с городской культурой, у нас не привилось. Вся переносная мебель в кухне состояла из обеденного стола и одной скамьи; вдоль стен шли деревянные, прикрепленные к стенам и полу лавки; в задней части кухни, под потолком, были устроены «палати» (своего рода раlаz) из твердых толстых досок. Спали на лавках, полатях, на русской печи, отчасти в «горнице», летом же — в мезонине, полутемном чулане и сенях. В кухне же по временам висела, на деревянном гибком рычаге, «зыбка» (колыбель), в которой проводили первые месяцы своей жизни мои сестры, братья и я. Стены в кухне, старые и почерневшие, были покрыты щелями, откуда изредка выглядывали тараканы, каким-то образом ускользнувшие от глаз матушки, которая соблюдала в стряпущей почти абсолютную чистоту. В переднем углу находился старый киот с несколькими потемневшими иконами. В переднем углу горницы — большой, со многими отделениями для икон, створчатый киот; перед иконами — лампада. На стенах — несколько портретов и среди них — изображение старца Серафима Саровского, которого родители глубоко почитали и который ныне торжественно признан нашею Церковью святым. Вдоль стен— несколько дешевеньких, грубой работы, столов и стульев. Стены покрыты дешевыми обоями, полосы которых слегка прикреплены к стенам маленькими, так называемыми «обойными» гвоздиками. Из окон видна церковь. В эти окна глядела моя мать после одного сновиденья, глубоко поразившего и ее, и нас, детей. Вот что рассказывала она. В Великую субботу какого-то года матушка не пошла к утрени и вновь прилегла в своей стряпущей. Вдруг слышит: отворяется дверь из сеней и входит покойная мать ее, бабушка Ольга, и, остановившись вблизи матушки, говорит: «Ах, Маша! Что ты спишь! Ведь Христа погребают!» И скрылась. Матушка побежала через сени в горницу, из которой видна была церковь. И действительно: вокруг церкви идет процессия с Плащаницею, горят свечи богомольцев, с колокольни раздается похоронный перезвон.Жизнь родителей была тяжелая, но я почти не помню случаев, когда бы они жаловались наее тяжесть. Они смотрели на труд как на нечто необходимое, Богом указанное человеку, и благодарили Его за плоды труда. Оба они всегда, насколько помню, были бодры, а по праздникам и радостно настроены. Помню праздничный день матушки из того, несколько более позднего времени, когда мы, сыновья, приезжали домой на летние вакации. В такие дни, как и всегда почти, она была на ногах часов с 4-х утра; родитель шел к утрени, матушка хлопотала по хозяйству. Со своим делом успевала она покончить около 9 или 10-ти часов, когда обедня близилась к концу, и только тогда могла идти в церковь; но зато оставалась здесь почти до закрытия дверей, выслушивала все молебны и другие частные службы, и лишь тогда шла домой. Помню ее лицо, спокойное и радостное, и ее тихую поступь; подле нее — всегда какая-либо из крестьянок, также шедшая из церкви и пользовавшаяся случаем поговорить с матушкой-попадьей. Эта родная церковь, вблизи которой моя мать выросла, была, вместе с влиянием родительской семьи, и ее главною школою. Здесь она усвоила и те священные песнопения, которые в молодые годы любила петь, сидя за пряжей, тканьем полотна и шитьем. Эти песнопения были знакомы ей только по слуху: читать она не умела, хотя и была дочерью священника. Вся жизнь была строго согласована с требованиями церковного устава. Никому из нас, братьев, не могло и на мысль прийти— не быть в церкви за литургией в праздник, или пойти позавтракавши; да и завтрака не было бы дано. Одно лишь дозволяла матушка— идти не к на-
чалу богослужения. Сочельники соблюдались строго. На 1-й неделе Великого поста и на Страстной обычные деревенские постные кушанья приготовлялись и подавались без масла; масло (льняное) допускалось только в субботу на первой неделе и в Страстной четверг, когда мы приобщались Святых Таин; только в эти дни дозволялся и чай. Вообще, чай считался роскошью. До 1860 года (приблизительно) он подавался лишь в праздники и в исключительных случаях; да и в последовавшие ближайшие годы, когда мы, братья, учились в Нижнем, самовар был, кажется, не ежедневным гостем в родительском доме. Мясо и рыба подавались на стол только в очень редких случаях. О том, как строго соблюдался церковный устав, можно судить по следующему примеру. В каком-то году, по обычаю, отправившись в июне или июле пешком на вакации, утомленный летним зноем, я напился в одной из деревень холодной воды из колодца. Дома открылась у меня какая-то горячка. Болезнь длилась долго и приняла опасный оборот; по крайней мере, матушка позже говорила, что на выздоровление была потеряна всякая надежда. Но и при таком положении, во время поста (Петровского или Успенского, не помню), мне давали постную пищу (кажется, картофельный суп). Говорю это не в осуждение,— самая мысль о возможности судить и осуждать родителей была и остается далекою от меня,— но единственно для обрисовки настроения духовных семейств в те годы. Родители предавались на волю Божию, и Бог благословил их преданность Ему. Родитель, обычно самоуглубленный и не любивший много говорить, особенно об одном и том же, не раз, однако, напоминал, чтобы я, когда вырасту, не забывал совершать поминовений. «Подавай три копеечки на поминовение за проскомидией»,— говорил он. Милостыня нищим была в доме всегдашним и неизменным правилом. Ежедневно, по нескольку и иногда по многу раз, под одним из окон стряпущей раздавалось речитативное пение: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас» или «Милостину (то есть милостыню) Христа ради», и каждый раз в открытое окно подавался матушкой или кем-либо из домашних ломоть хлеба. Так бывало в теплое время, когда окна открывались; как совершалось подаяние зимой, не помню.«По миру ходили» за милостыней и дети, и некоторые взрослые, и старики. Припоминается фигура пожилого человека, который в теплые дни временами появлялся откуда-то в селе, всегда, кажется, в трезвом виде, с неизменной корзинкой на руке, и которого звали в селе «расстригой»; он тоже просил подаяния и, конечно, также получал. Ответ получавшего был такой: «Господь спасет», «Бог спасет». Этот вид помощи был обычным в селе. Некоторым бедным матушка разносила подаяние по домам. Своего рода милостыней был также мед, за которым довольно часто обращались к матушке в случае болезней, как внутренних, так и наружных. У родителя был при доме, в огороде (где, кроме картофеля и овощей, росло несколько яблонь, лип, немало смородинных и малиновых кустов), небольшой пчельник, дававший семье небольшой запас меду на год. Так как мед считался в крестьянстве отличным лекарственным и почти универсальным средством, то за ним обращались к родителям нередко, тем более, что пчел ни у кого больше в селе не было. Родитель, обучавшийся в семинарии, кажется, и элементарной медицине, давал больным и некоторые врачебные советы. Ко времени до 1860года относится поездка батюшки со мною верст за полтораста в село Успенское, где отец его был диаконом, хорошо мне памятная. Был август. Ехали сначала по деревням и полям; ближе к городу Семенову начались леса, пересекаемые рекою Керженцем, с раскольничьими скитами и поселениями. Проезжая через одно из таких селений (едва ли не Медведево), родитель попросил у кого-то воды напиться. Ему грубо отказали: очевидно, не хотели «поганить» посуду7.Семенов, уездный город, прямо поразил меня своим великолепием и красотой. Очень приглянулся мне какой-то проходивший по улице
молодой человек в хорошо сшитом костюме, красиво и ловко помахивавший тросточкой. Родитель спросил его: «Который теперь час?». «Час 12-й»,— ответил тот. И интонация ответа понравилась. За Семеновым долго ехали лесами, с громадными, стеной стоявшими деревьями, ехали отчасти и ночью: как сейчас, вижу синее небо над головами, со множеством звезд. На дальнейшем пути останавливались у родственников в селе Владимирском. Здесь в первый раз увидел я, что обстановка жизни священников бывает лучше рожновской. В Успенское приехали к храмовому празднику, 15 августа. Здесь впервые увидел черемис и черемисок, в их белых вышитых одеждах; хорошо помню, что я порядочно побаивался их и чуть ли даже не убегал от них, хотя ничего худого они мне не делали. Смутно помню алтарь, в котором я стоял при богослужении, толпы прихожан, заходивших к дедушке и бабушке в праздник (вероятно, для угощения, по обычаю), реку Ветлугу, вблизи которой раскинулось село. Обратный путь изгладился из памяти: может быть потому, что свежести и новизны впечатлений уже не было. В1860 году, к началу учебного года, родитель привез меня в Нижний, для зачисления в низшее отделение Нижегородского духовного училища.Приемный экзамен сдан был весьма удовлетворительно8. Да иначе, пожалуй, и не могло быть: готовил меня к школе сам родитель (окончивший семинарию одним из лучших студентов), при помощи моего старшего брата 9. Родитель уехал, а я— вероятно, не без слез— остался в Нижнем, на той же квартире, в которой жил и брат Федор. Эта квартира представляла собственно кухню хозяина дома, мещанина Воробьева: за перегородкой жил сам хозяин, старик-слепец, с добродушной старушкой женой. Четвертую часть нашей комнаты занимала большая русская печь, в которой хозяйка готовила пищу нам и себе с мужем и на которой любил греться сам хозяин. Нас, постояльцев, жило здесь шесть человек, из них— более половины семинаристов, юношей совсем взрослых. Семинаристы спали на палатях, значит— на лучших местах, потому что там было тепло; брат спал на лавке вблизи меня, около двери, из которой зимою сильно дуло; подкладывали под себя тонкий войлок. Летом общею нашею спальною был чердак над ледником, помещение, казавшееся нам и на самом деле бывшее великолепным, по сравнению с зимним. Книжные занятия весной и летом велись в садике при доме, на свежем воздухе, среди зелени; зимой готовили уроки и исполняли письменные работы за одним общим столом в комнате. Здесь же, конечно, и обедали. Ели все из одной общей миски. В мясоеды, когда подавался мясной суп или щи, сначала ели один суп или щи; по утолению голода старший из семинаристов командовал: «со всем!» По первому слову команды все, некоторые даже с поспешностью, вылавливали кусочки синего-пресинего мяса (из солонины, собственноручно заготовлявшейся слепцом-хозяином). Вторым блюдом была каша. В праздники, кроме того, полагалось третье блюдо — жареный в масле картофель. Если нам приходилось исполнить какую-нибудь необходимую работу по дому, хотя для нас и необязательную (например, разлить воду из привезенной извозчиком бочки по кадкам в сарае, убрать снег с открытого двора и т. п.), или если хозяину приходило на мысль, без особой нашей заслуги, побаловать нас, а вместе и себя, чайком, он произносил: «А не хотите ли, господа, поставить шипилку» (хозяйский самовар). Все, бывало, встрепенутся; тотчас младший (обыкновенно я) командируется в лавочку за углями, кто-нибудь возится с самоваром. Когда чай, заваривавшийся в складчину, бывал готов, первая чашка или, вернее, небольшая миска чаю предлагалась хозяину. Блаженствовали за чаем долго, особенно если у нас с братом бывало молоко, привезенное родителем из села. Этой приправой к чаю мы, разумеется, братски делились с однокашниками. Старушка-хозяйка за нашу любезность к мужу отплачивала нам с лихвою: нередко по утрам, перед уходом нашим на уроки, она приносила нам своего чаю. Вообще, это была простая и ласковая старушка. Добром вспоминаю и хозяина. За пищу лишнего не брал. За квартиру платили каждый по 12 рублей в год. Хозяева были люди искренно благочестивые. Наш старец не прочь был иногда и от обличений. Он, по-видимому, не далек был от мысли, что приближается конец мира. Не раз, с некоторою торжественностью, говорил он нам: «В священных книгах написано: в последние времена будут ходить по воде паром», причем разумелись, очевидно, пароходы. Года через два, кажется, мы с братом перебрались на житье к близкому родственнику, городскому священнику. Поместились, вместе с другими квартирантами-семинаристами, в особой комнате подле кухни, расположенной в нижнем подвальном этаже того дома, в среднем этаже которого находилась квартира родственника. Помещение было недурное; только света было мало: единственное окно было очень небольшое, и находилось оно, кажется, на высоте почти человеческого роста, нисколько не возвышаясь и над уровнем улицы. Пища была превосходная. Но здесь нас очень тяготила лежавшая на квартирантах обязанность— поочередно возить по зимам воду, для надобностей кухни, из городского фонтана (или «фантала», по обычному тогда выговору). На салазках устанавливалась не очень большая кадка, очередной ученик училища или семинарии тащил салазки с кадкой к фонтану на площади, против Кремля, наливал кадку водой и вез этот груз домой. Для меня, малолетка, такой труд, при леденящем морозе, был весьма тяжел. Тяготила и необходимость проезжать с кадкой около семинарии, где помещалось тогда и училище. К счастью, нередко, из жалости к моему возрасту, заменял меня, вне всякой очереди, старший из квартирантов, добрейший г-н А. Эту его доброту я никогда не забывал и не забуду10.