СУДЬБЫ ЛЮДСКИЕ...

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

СУДЬБЫ ЛЮДСКИЕ... ОНИ МОГЛИ БЫ СЛОЖИТЬСЯ ПО ИНОМУ, НЕ БУДЬ ВОЙНЫ...

Рассказы, КОТОРЫЕ ПИШЕТЕ ВЫ.

Natasha0709 прислала мне свои детские воспоминания. Хочу поблагодарить ее !
Должна сказать, что я под сильным впечатлением от написанного!

Благодаря Наташе я и открываю новую ветку.
Считаю, что рассказ имеет право на публикацию не только на форуме, но и в печати.

Ваши родные, друзья, знакомые рассказывали Вам о свой жизни во время войны? На фронте, в оккупации, в плену, в фашистском рабстве ?

Расспросите, опишите и пришлите !
И Вы поверите, что и Вас Б-г создал писателем !

Не рассказывали? Тогда не теряйте времени, расспросите... Бабушек и дедушек, мам и пап, родственников...

Уходит опаленное войной поколение..... Нам будет так нехватать их; их лиц, их улыбок, их доброты, их мужества, их стойкости, их памяти...

С уходом каждого человека умирает целая вселенная.
Но еще есть время. Еще можно успеть.

Так не будем терять времени !
Не будем оставаться равнодушными !

Вместе со стариками остановитесь, прислушайтесь к обратному бегу времени, окунитесь в те страшные и счастливые, огненные и трудные, голодные, но такие незабываемые годы их молодости !

Наташин рассказ будет размещен ею самой.

Когда я только начала собирать сведения о родственниках, первой позвонила своей тете(папиной сестре).Вопросы сыпались как из рога изобилия: а как дедушка попал в это село, почему бабушкина семья туда перебралась и т. д. И тогда она с грустью в голосе сказала:" А ведь я ничего не знаю про жизнь моих родителей". Позже, когда я приехала навестить ее, она со смущением в голосе сказала:"Я конечно не писатель, но вот решила записать, все что помню, чтобы после меня осталась какая-то память", и показала мне толстенькую тетрадочку.С ее разрешения, я быстренько это все сфотографировала.
Сейчас я хочу предоставить фрагмент этих воспоминаний,который посвящен ВОВ. В то время ей было 11 лет. Это взгляд маленькой девочки, столкнувшейся с трудностями войны. Помещаю все в первозданном виде(сначала хотела подправить стилистику),но прочитав все вновь, не захотелось менять и буквы.

« …Володя(старший брат) буквально как снег на голову, приехал и в приказном порядке дал время до утра собрать самые необходимые вещи(это было начало августа 1942 года). А мы тогда жили с бабушкой и дедушкой (мамины родители), они переехали к нам жить, т.к. мама осталась одна с нами – Валерочка был еще маленький – 3 годика, мне было 11 лет, ей надо было работать. И вот начались эти сборы. Мама очень хотела взять с собой швейную машинку «Зингер» - это была ее палочка-выручалочка, в те тяжелые годы мамочка как могла подрабатывала. А Володя не разрешал брать тяжелые вещи. Но мама всё-таки завернула эту машинку в одеяло, а бабушка ухитрилась завернуть самовар, а он был такой огромный (раньше самовары были на 10 литров воды и топили их дровишками). И вот такими хитростями они Володю отвлекли, а ребята, которые приехали за нами на грузовой машине отнеслись к маме и бабуле с пониманием и все погрузили в машину. А везли нас на станцию Минеральные Воды - это почти три часа. Там стоял грузовой состав и вот нас погрузили в вагон. А в одном вагоне загрузили семей десять и у всех кучи всякого барахла. В общем, мы чуть ли не на друг дружке сидели, но было не до этого, немец уже захватил Ставрополь, и только мы отъехали, началась бомбежка нам вслед. Пули летят, шум, грохот, бабушка с маленькой иконочкой по вагону ходит, молитву читает, а все поукрывались подушками, одеялами, чтобы пули не попали (мама говорила нам, чтобы не выглядывали, что если пуля попадет в подушку, то она в перьях застрянет и мы останемся живы). Немец нас преследовал очень долго, но машинист молодец, всё-таки успевал от немца удирать и таким образом мы остались живы. Ехали мы из Мин-Вод на юг, потому-что это был самый безопасный путь, а другие пути уже были захвачены немцами .И вот таким окружным путем мы доехали до г. Баку, где была переправа на пароходе через Каспийской море. Доплыли до середины Каспийского моря, и тут вдруг начался шторм жуткий, водой заливало всю палубу, пароход так качало и наклоняло, что люди на палубе привязывались, кто чем мог и за что было возможно, чтобы не скатиться в море. Это был такой страх и ужас, что я с тех пор ужасно боюсь воды до сих пор. Вот такое было «плаванье» в моей жизни.
Ну а потом когда мы доплыли до берега Туркмении - г. Красноводск, то тут уже начались другие проблемы в жизни. Во-первых – Туркмения самая жаркая. Пустынная Республика Средней Азии, где большая часть территории это пески, пустыни, ни кустика, ни деревца, ни воды и t-ра +450С. Нас высадили всех в эту «сахару», дали сухой паек, а воды нет. Пацаны-туркмены носили в банках воду откуда-то издалека и продавали нам. А денег у нас нет, приходилось менять на продукты из своего сухого пайка – консервы, картошка, лук, крупы и т.д.. Мама с дедушкой мастерили так называемую «палатку» из одеял, что бы хоть как-то прятаться от этого жуткого зноя, песок был настолько горячим, что без обуви обжигались ноги. А ещё нас очень спасал бабушкин самовар огромный, она в нем могла сварить суп, картошечку, все вокруг просто завидовали нам, что все едят сухой свой паёк, а мы едим даже горячее.
И вот в таких жутких условиях мы прожили более двух недель, пока нам нашли состав, погрузили нас опять в товарняк и слава богу мы поехали из этой песчаной пустыни «сахары» - это была такая невыносимая жизнь, что и вспоминать всю ту обстановку жутко. Просто удивляюсь, как такое вынесли мои бабушка и дедушка, просто видимо очень хотелось нам всем жить, поэтому «раскисать» было не перед кем…
Ну а потом уже начались более благоприятные республики – Узбекистан(Ташкент), Киргизия (Фрунзе), где были тоже долгие остановки. Наш составы загоняли в какой-нибудь тупик, пока прогоняли составы с военной техникой, солдатами, ехавшие на фронт, а потом улавливали свободное время и опять нас увозили. Но в этих республиках нам очень понравилось, мы тогда впервые наелись арбузов, дынь (а узбеки и киргизы оказались такими добрыми, что давали часто нам все бесплатно, мы были очень им благодарны). И вот мы добрались до Алма-Аты и теперь нам предстояла очень долгая дорога, т.к. Казахстан – огромная республика, а нам надо было проехать через всю республику на север к Свердловской области, вот здесь опять были и долгие остановки, пока пропускали военные составы, и сухие степи, и опять же нас спасал бабушкин самовар, а нас то было пять человек, всех надо накормить!
Вот такие жизненные невзгоды военные мы переносили стойко, а ничего не поделаешь, все в одинаковых условиях, «плакаться» некому – Война!!!
Ну и повезли нас по Свердловской области.
Ехали мы где-то около трех месяцев, когда нас привезли в глухую маленькую Уральскую деревушку, далеко-далеко от Свердловска. Из Свердловска весь состав развозили на грузовых машинах семьями по разным деревням. Название этой деревушки я не помню, но где-то за 300-350 км от Свердловска. Природа конечно очень красивая, кругом сосновые леса, речка небольшая и домики в деревне построены из круглого леса, саманные крыши. Ну, а нам дали такую же деревянную сторожку около конюшни, где раньше жил конюх-сторож. Там маленькая комнатушка и перед ней маленький коридорчик. А между этим круглым деревом, из которого строили дома, закладывали паклю, чтобы не было щелей. Но не знаю, как люди этого поселка обустраивали внутри эти бревна, но здесь была сторожка для конюха, поэтому все было так как снаружи: бревна с паклей, так и внутри.
Я просто хочу еще вспомнить наш ужас первой ночи после такого длительного путешествия. Мы так обрадовались, что мы наконец-то на земле, что не слышим этот грохот поезда по рельсам. Мамочка смастерила всем лежанки (конюх принес какие-то доски). В общем, улеглись спать. И вдруг среди ночи мама проснулась от того, что что-то по телу ползает и даже почувствовала зуд. А света в сторожке конечно же нет, только свечка. Мама зажгла свечку и увидела, что все облеплено клопами. Вот это был кошмар! Мама начала сметать с нас всех этих клопов, трусить все на улице, а уже осень была, прохладно. В общем опять была еще та ночь: мама нас поодела, свечу не гасила и так мы промучились всю ночь. Ну, а на следующий день начали чем-то обливать все стены и щели. Вот такая была наша жизнь в этой конюшне больше года. Но правда жители деревни и председатель колхоза очень были внимательны и заботливы к нам . Все несли ведрами нам: молоко, овощи, картошку, масло растительное, в общем в питании мы не нуждались.
А за 3 км от деревни была школа, куда мама устроилась работать. Надо было ходить пешком, через лес – тайгу. А школа была маленькая, где было два класса и причем детей мало и всех объединяли по возрасту и учили по возрастным программам. А я полгода не училась, т.к. мне не в чем было ходить в школу, пока кто-то не подарил мне валенки и какую-то телогреечку. Ведь это Сибирь, морозы там сильнее, чем в Ставрополе. Но ничего четвертый класс закончила. Вот такие приключения. Прожили там больше года. Потом вернулись домой в свой Ставрополь, а квартиру нашу кто-то занял, без всякого разрешения. И что нам делать, нас пять человек – старики, дети. У нас возле дома был наш сарай из досок построенный. И вот мы туда вселились. Дедушка начал окошко стеклить, печку мастерить – сложил из кирпича, трубу вывел через окошко на улицу. А приехали мы домой, уже зима была, холодно. В общем как смогли, утеплились, смастерили из досок лежанки – «кровати» и вот так прожили до весны, пока мама ходила по кабинетам, добивалась выселения этих жильцов….В общем выселили этих «захватчиков» нашего жилья и к весне мы зашли в нашу разграбленную квартиру. Но что делать – просто начали обустраиваться, как могли, все-таки уголок наш родной. Мне до сих пор жалко красивые картины брата, они исчезли, но у мамы уже не было сил их искать…»

P.S. На одном из конвертов письма с фронта от моего деда сохранился адрес, где они проживала в эвакуации: Свердловская обл., Артинский р-н, Могильниковский с/с, к-з «Луч прожектора»
А также совершенно случайно нашелся тетрадный листок ( в книге) об ответе Артинского Роно учительнице Рыбинской школы Александровой О.С. о просьбе на выезд-16.02.1943г

Natasha0709 , nadejda_Zlato, Иван Коваленко, Ella, LARISSSA, Михаил Смирнов, Glavtata
Litsukov, к сожалению, о судье Грачёва Ивана Степановича прочитать не удалось...

Мой компьютер не распознал программу, с помощью которой был создан документ

Спасибо вам огромное!!!

Перенесено из темы Генеалогический форум ВГД » 2-ая Мировая война 1939-1945 гг. » Фотографии » ФОТОГРАФИИ. УЗБЕКИСТАН, ТАШКЕНТ

Зикарон
Долгожитель форума
Откуда: Полтава
Всего сообщений: 361
Сообщение отправлено: 10 мая 2011 23:41
Sotnik
Почему-то захотелось Вам рассказать, как я со своими родителями была эвакуирована в Узбекистан с самого начала войны. В Ташкенте побыли недолго, а два года жили в Самарканде, до освобождения Харькова в 1943г. Мой отец, сам очень молодой человек в те времена, был командиром эскадрильи и готовил лётчиков для фронта. Он на фронт, всё-таки, попал, но погиб сразу же после войны в авиакатастрофе. Я мало помню Самарканд, а читать научилась по карте военных действий. Моя мама ездила в Узбекистан на туристском поезде и встречалась с людьми, нас приютившими. О них сохранились очень тёплые воспоминания, некоторое время была переписка. К сожалению, никаких фотодокументов нет, а документы отца я отдала в Полтавский музей авиации и космонавтики.

---
Все личные данные мои и моих предков размещены на сайте vgd.ru ДОБРОВОЛЬНО!!!

О чём молчат ветераны…

Мама не любит вспоминать прошлое. «Мама, расскажи, пожалуйста, как ты на фронт попала», – прошу я её, но она молчит или переводит разговор. «Мамочка, пожалуйста», – тереблю я, но она только тяжело вздыхает в ответ. Однажды, перебирая письма, я наткнулась на кремовато-кирпичную от времени газетную вырезку, рассказывавшую о том, какой замечательной медсестрой она была, как тянулись к ней раненые и как она, входя в больничную палату, словно солнечный лучик, растворяющий серую мглу, озаряла всё вокруг доброй улыбкой, сочувственным словом, сострадательным взглядом.
Ни названия газеты, ни времени опубликования заметки я не знаю, как не знаю и многих подробностей военной биографии мамы. Видно, слишком много тяжёлых воспоминаний стоит за её молчанием. Нелегко, видать, и больно тревожить память. Но как же нам жить без корней? Что из наследственной памяти рода передать своим детям и внукам? Дерево, вырванное из земли, быстро умирает, и засохшие ветви, срезав, бросают в огонь. Носит бесшабашный ветер перекати-поле по диким степям и безводным пустыням, и бесплотным, легкомысленным колобком скачет это не имеющее корней растение по прихоти стихий. Неужто и нас так будет носить по жизни, коль не помним мы и не знаем биографий отцов и матерей, не говоря о предках из седьмого колена? Затерянные в веках, пройдём мы по земле бледной тенью, не успев понять, кто мы и зачем на свет явились, коль не восстановим по крупицам историю своего рода; и не исправим то, что можно исправить; и не восстановим то, что можно восстановить; и не воздадим чести тем, кому можно воздать; и не оправдаем тех, кого нужно оправдать; и не вымолим тех, кого до́лжно вымолить; и не оплачем тех, кого необходимо оплакать… «Мама, милая мама, расскажи, пожалуйста, расскажи!» Молчит мама: «Помнить не помню, а врать не хочу».
Жадно ловлю по крохам скудно просачивающиеся воспоминания мамы и рассказы её младшей сестры Зинаиды и расцвечиваю их своей фантазией.
На фронт мама ушла 15-летней девочкой вместе со старшей сестрой – Татьяной, и путь их начался от Прохоровки, до которой от села Больше-Боброво, где они жили, было рукой подать. Таня работала в эвакогоспитале, а мама – палатной медсестрой. Одна вывозит раненых, другая – их принимает, всё время на передовой.
Дежурить в госпитале приходилось сутками: раненых подвозили машинами – только успевай перевязывать.
«Лишь заснёшь – будит сменщица. "Ниночка, дай мне немного поспать: я так устала!" – прошу я её.
– Да ведь и я устала, девочка, – отвечает она.
Но самое ужасное – смотреть на страдания раненых: больно и тяжело было видеть, как они плакали, стонали, метались от боли: кто без рук, кто без глаз… А иные лежат, как дети: беспомощные, тихие, доверчивые. "Помоги, сестра! Век благодарить буду". Да, многое выпало на долю бедных солдатиков…»
На долю сестёр выпало не меньше испытаний. Татьяна, застудив на фронте лёгкие, умерла вскоре после Победы. Мама вспоминала: бомбы летят, а медсёстры только после бани, мокрые все, лежат в окопах, полных воды. Час бомбят, два бомбят, три бомбят… Встали девушки после бомбёжки, а шинели в лёд превратились.
Бессонница и непомерная эмоциональная нагрузка дали себя знать. Однажды пошатывающаяся от усталости мама, подняв к небу тоненькие ручки, взмолилась: «Господи, дай мне хоть денёк отдохнуть – я так устала!». Начинался брюшной тиф… Выживали после него не все, но мама родилась в шапочке: лёгкий, весёлый характер, молодой организм и любовь к жизни победили смертельный недуг. После отдыха, продлившегося не один день, она отправилась на поиски своего медсанбата. Пешком, на грузовиках, на попутках… И нашла, и догнала. В Варшаву и Берлин она уже входила вместе со своими фронтовыми друзьями.
На вопрос, страшно ли было на фронте, мама отвечает:
– Конечно, страшно. У нас были «катюши», а у немцев – «ванюши». Они так жутко завывали! Бывало, начнут стрелять, а я сестру спрашиваю: «Таня, фронт, наверное, близко?». Она успокаивает: «Не бойся, малышка, далеко».
Фронту предшествовали не менее трагические картины голода и оккупации…
«Ох, как мы боялись, когда немцы на мотоциклах в село въезжали! Соседский мальчик Ваня Савенков, – высокий такой, коренастый, лет 14 – 15 ему было, – увидев фашистов, побежал. Немцы решили, что он партизан, и давай стрелять ему вслед. А учительница немецкого, Елизавета Ивановна, увещевать их принялась на их языке: "Разве вы не видите, что он совсем ребёнок? Какой же он партизан?". Вскоре Ваня на фронт ушёл, а старший его брат, Илья, в полицаи подался. Такие вот братья…
Очень уж фашисты партизан боялись, одного слова этого. А мы с партизанами дружили. У нас они до прихода немцев квартировали, по хозяйству помогали. А после того, как они в лес ушли,Татьяна им сведения стала добывать: сколько немцев в селе стоит, какое у них вооружение, и ночью в лес относить; иногда связные сами приходили…
Немецкий штаб у нас в доме стоял, а нас в погреб выгнали. Как-то Дуся, мама Вани и Ильи, приходит к немцам и говорит: "Таня – коммунистка!". К счастью, в избе только один переводчик был, тоже из немцев, и никого из офицеров, кроме него, в тот момент поблизости не оказалось. Подходит он к ней и как влепит пощёчину! "Что ж вы своих выдаёте? Мы не звери всех без разбору убивать! У нас свои дети есть, мы тоже люди". –"У меня же сын полицай!" – воскликнула Дуся. "А ты предательница!" – ответил он».
– Ну что, выбили тебе зубы? – спросила её бабушка на следующий день.
– Один только, – жалобно отвечала та.
– А надо было все, – сожалеюще сказала бабушка. – Как же ты можешь? Мы всю жизнь по соседству жили… Эх ты…»
Попадись тогда кто другой из немцев – не жить бы Татьяне. Переводчику обязана жизнью и младшая сестра Зина. Ошпарила она как-то руку кипятком. Бабушка чем-то ожог смазала, тряпкой завязала (о бинтах и лекарствах при такой нищете и речи не могло быть), а рука всё хуже и хуже. Увидел переводчик обмотанную тряпкой кисть и потянул девочку в свою комнату: «Шнель, шнель!». Бабушка в страхе на колени бросилась: «Сыночек, не убивай!». Глянув на неё с недоумением, немец выразительно покрутил пальцем у виска и жестом приказал разбинтовать руку. Увидев гноящуюся от волдырей и ожогов кисть, он смазал поражённые места какой-то мазью, забинтовал настоящим бинтом. Стоит бабушка на коленях, и слёзы у неё по щекам струятся. «Что ж вы допустили такое? – возмущённо спросил он. – Ещё день-другой – и пришлось бы ампутировать руку. Почему вы нас за людей не считаете?». Подняв бабушку с колен, он, уже мягче, явно противореча себе, сказал: «Приводите девочку ко мне, когда никого в штабе не будет, – я буду перевязки делать». Рука была спасена.
Но этот переводчик, скорее, исключение. Сварила однажды бабушка пшённую кашу на подсолнечном масле и всем понемногу в миски накладывает. Фриц, проходивший мимо, наклонился понюхать еду. Ваня, единственный мальчик в семье, возьми и сунь горячую кашу немцу в нос: «На, нюхай!». Тот сначала опешил, а потом за пистолет схватился. Бабушка – опять на колени: «Не убивай, голубчик!» – и хлоп Ваню по затылку. Лишь её искренний испуг, только её мольбы смягчили штабного офицера и отвели беду.

Соседка Надя Гринёва раненого партизана в погребе прятала под бочкой. Он без ступенек был, в виде глубокой ямы. Когда надо, они лестницу приставляли и спускались за продуктами. Впрочем, и продуктов-то не было. Заглянули немцы в темноту ямы да и пошли дальше. Найди они партизана – никому б не сдобровать.
Жители Больше-Боброва партизанам по ночам хлеб пекли, одежду стирали и через связных в лес передавали. Карательный немецкий отряд, узнав об этом, нагрянул внезапно, в четыре ночи. Связные (незнакомая девушка и паренёк из Сибири Вася Соснин), увидев приближающихся карателей, спрятали хлеб в кустах, наспех запрягли коней и пустились в лес. Немцы бросились в погоню. Одни на телеге – другие на мотоциклах… Силы явно неравные.
Пока каратели преследовали связных, стоявшие в селе немцы выгнала жителей маминой улицы на середину села и пригрозили, что расстреляют каждого пятого, если партизаны скроются. Стоят заложники и молятся, кто про себя, кто вслух… Трудно сказать, что прочувствовали и пережили они, увидев, как везут пойманных связных. «Сыночек!» – вскрикнула бабушка, глянув на перевязанное, с запёкшейся кровью плечо Васи. «Молчи, молчи, – испуганно зажала ей рот стоявшая рядом женщина. – Подумают, что он родной твой сын, – и тебя расстреляют, и нас поубивают! Кричи – не кричи, их теперь живыми не отпустят».
«А соседское село - большое село было! – фашисты дотла выжгли: за то, что партизаны одного немца убили, согнали жителей не то в школу, не то в конюшню (не помню уж) и подожгли здание. Всех сожгли заживо». Чудом в живых остались только дед и внук, удившие в камышах рыбу и не знавшие о том, что происходит. «Возвращаются они и видят: горят люди. Крик стоит, стоны… Внук рванулся вперёд, а дед прижал его к себе: «Не смей! Никого уже не спасёшь, только сам напрасно погибнешь».
Сейчас на месте села стоит лишь памятник, и некому поведать о том, что было.
Мама, милая, родная мама, расскажи мне правду о войне!

Перенесено из закрытой ветки https://forum.vgd.ru/104/38361/

Рассказы о войне.
Рассказы моих прабабушек о Великой Отечественной войне .

DonLemon
Почетный участник
Откуда: Москва
Всего сообщений: 157
NEW! Сообщение отправлено: 25 сентября 2011 14:08
Сообщение отредактировано: 25 сентября 2011 14:41

Заголовок сообщения: Рассказы.

Добрый день.
Начну с того, что Великая Отечественная Война коснулась каждой семьи и каждого человека. В моей семье в годы войны погибло восемь человек, именно на фронте.

Моя прабабушка, Эсаулова Мария Александровна (1.06.1915-4.11.1996), жила в селе Свинино Лаптевской волости Ржевского района Тверской или, как говорили ранее Калининской области. В 1940 году она вышла замуж за Эсаулова Василия Ивановича, и вскоре у них родился сын. 22 июня 1941 года началась Великая Отечественная Война и все мужчины ушли на фронт. Немцы вторглись в Свинино только в октябре 1941 года. Они выгнали мою прабабушку с ее сыном из дома (дом примерно 1920-1930-х годов постройки, принадлежал Василию Эсаулову) в баню. В самом доме, долгое время вплоть до 1943 года, пока Ржев не был освобожден, и жили немцы. вскоре был взорван дом. где до замужества жила моя прабабушка, невероятным чудом те. кто там жили, родители прабабушки, ее сестра, племянницы остались живы. Они тоже были вынуждены жить в бане (в той самой ). Есть им было нечего и они питались травой и кореньями, и корой (возможно это как бы эликсир долголетия, так как моя прабабушка дожила до 81 года, ее сестра-до 89, их двоюродные сестры- одна до 91, а другая до сих пор жива- ей 88 лет). Пока стоял тот самый дом в Свинино, до 1990-х до 2000-х , в нем были тарелки с немецкой свастикой и прочими немецкими вещами. В 1943 году пропал без вести Василий Эсаулов, а сын его и Марии Александровны умер от брюшного тифа. В 1944 погиб муж ее сестры Виноградовой Пелагеи Александровны (14.10.1895-27.11.1984), Виноградов Иван. Когда деревню освобождали и ехали танки, то на гусеницах можно было увидеть внутренности человека. Но не все немцы (однако ж) были прям такие злые, один из них давал иногда детям в бане ( детей там было 5 или 6 )шоколад. На войне погиб еще и муж двоюродной сестры моей прабабушки, Озеров Алексей Ильич, и она с двумя детьми на руках уедет жить в Москву и останется там навсегда. (+3)

В селе Свинино также погибли все двоюродные братья (кроме одного) моего прадеда Полякова Василия Петровича (1.01.1916-23.01.1997), Поляков Павел Иванович и его жена погибли в 1941 году во время бомбежки, Поляков Илья и Павел Иванович погибли на фронте. (+4)

Другая моя прабабушка Шишкина (Алешкина) Анна Николаевна (1906-1965), жила в деревне Слободка Думиничского района Калужской области с самого детства. Там она вышла замуж за Шишкина Григория Яковлевича (1899-29.03.1944) в 1929 году, потом у них было восемь детей, из которых выжило только трое. Когда началась войны и все мужчины (Григорий Шишкин, и брат Анны Николаевны, Иван Алешкин, проживавший в Лениграде) ушли на фронт, Анна Николаевна со своей матерью Алешкиной Прасковьей (1882-1963), сестрами ( Александра, Наталья и их детьми), и с тремя маленькими детьми, старшей было три года, а младшая родилась уже во время войны, прятались в темном сыром подвале. Место это было тоже не безопасное так как немцы бросали гранаты в подвалы, и все кто там находился умирали. Когда деревню освободили в марте 1943 года, все были эвакуированы со станции Палики в город Дубна Тульской области. 19 декабря 1941 года брат моей прабабушки, Иван Алешкин был убит в бою. Моя прабабушка в начале 1944 года, узнав, что ее муж будет проезжать и останавливаться мимо Палик, тоже поехала туда и встретилась с ним, и рассказала ему, что у него есть еще одна дочь, о которой он не знал (кстати, это была моя бабушка). Спустя месяц мой прадед Григорий Шишкин был убит в бою в Белоруссии, и был похоронен там. Когда война закончилась, моя прабабушка и ее сестра Наталья вернулись со своей матерью в родное село и жила там до конца своих дней. А младшая сестра предпочла остаться в городе Дубна Тульской области. (+2)

Другая моя прабабушка Леонова (Лагутеева) Екатерина Яковлевна (1906-1965) родилась в том же селе Слободка , и вышла замуж за Леонова Ивана Михайловича , и у них было четверо детей, но про четвертого ребенка (про моего дедушку) он так никогда и не узнает, потому что он, его братья Григорий (1900-06.1942) и Сергей (1914-28.12.1941) пропадут без вести. Вернется с войны только один из четверых братьев Павел Михайлович, но уже не домой а в село Кукуй Тульской области, куда были эвакуированы его мать, жена и дети. А моя прабабушка, и жена Григория Михайловича, Александра Тимофеевна, со своими детьми откажутся от эвакуации и до самого освобождения будут сидеть в подвале. (+3).

Итого в Великой Отечественной войне в моей семье погибло целых 12 человек.

Отец

После уроков Володя, уложив тетрадки и учебники в холщовую сумку, заторопился домой.
Сегодня суббота и отец, может быть, расскажет продолжение очередной истории о войне, если у него будет настроение.
Выбежав из школы, Володя быстрым шагом направился в конец поселка, где стоял их барак.
Ребята, обгоняя его, закричали:
– Вовка! Пошли с нами в карьер. С гор кататься.
– Не могу я. Домой тороплюсь. Скоро папка придет. Нужно уроки до него сделать. Я с вами завтра покатаюсь.
И пошел по узкой тропинке вдоль дороги, на ходу растирая зябнущие уши.
Отец по любому морозу ходил без рукавиц и шапки. Володя любил подражать отцу. Его неторопливой, тяжелой походке. То как он по любому морозу ходил без рукавиц и шапки. Володя во всем хотел походить на отца, перенимая все его привычки. Ох, и попадало ему от матери, если замечала на улице в расстегнутом пальто и без шапки.
Сегодня он торопился. Суббота – это их с отцом день.
Вечером мать уложит младших братишек и сестренку спать, а они вдвоем останутся сидеть на низкой скамеечке у раскаленной печки.
В комнате темновато от сумерек, отблески огня будут освещать лица, играть на стенках небольшой кухоньки. Отец, задумчиво глядя в огонь, начнет рассказывать окончание истории, как он раненый выходил из окружения. Володя, притулясь к его крепкому надежному плечу, внимательно станет слушать, ловя каждое слово и представлять себя на месте отца. Это у них было заведено давно. С тех пор, как отец вернулся с войны. Правда, первое время Володя не мог упросить отца что-нибудь рассказать. Отец не любил вспоминать о войне. Хмурил густые брови, отмахивался и отправлял Володьку учить уроки, а Володя не понимал, почему отец молчит. У других как выпьют, так начинают сразу хвалиться, стучать кулаком в грудь, рассказывать о разных своих героических подвигах. Отец же молча уйдет в комнату, присядет у открытой печки и курит одну за другой свои самокрутки да папиросы. Или ляжет на кровать, отвернется к стене и тоже молчит, вздыхает… Мать в такие минуты никого из ребят к нему не подпускала, говоря, что отцу сейчас трудно.
Задумавшись, Володя не заметил, как дошел до барака. С трудом, распахнув промерзшую дверь, он оказался в длинном коридоре. Редкие, тусклые лампочки освещали с обеих сторон закрытые двери и висящие на вбитых гвоздях корыта, детские ванночки и старые вещи. За одними тишина. Из другой комнаты доносилась музыка патефона. Из третьей слышалась брань подвыпившего соседа. Володя шагал в конец барака, где была их квартира. Повсюду были запахи. Кто-то варил щи из квашеной капусты. Кто готовил пирожки с калиной. Ее запах забивал все остальные. А у кого-то пахло жареной картошкой на настоящем сале. У него заурчало в животе. Хотелось есть. Распахнув дверь, Володя почувствовал едва уловимый запах чего-то вкусного, так может пахнуть только копченая селедка, которую отец очень любил.
У порога Володя сбросил с ног старенькие подшитые отцом валенки. Забросил шапчонку на полку. Мать качала на руках маленького пищащего Славика. Приложив палец к губам, она, кивая, показала на стол у окна. На нем под холстинкой дожидался обед. Володя, растирая, красные от мороза руки поспешил к столу. Откинув полотенце, он увидел черный хлеб, картошку в мундире, несколько луковиц и блюдечко с янтарным подсолнечным маслом.
– Мам, а куда же ты селедку-то положила?
– Тише, Володенька, тише. Славик приболел. Пока картошечку так поешь, помакай в маслице. А отец придет, достанем и селедочку. Вот уж он обрадуется! Нам сегодня из города гостинец, селедку копченую привезли. Ты поешь, и садись за уроки. Батя с работы придет, устроим маленький праздник. Ладно, сынок?
– Ладно. Чего уж там. Конечно, папку подождем. Как без него ужинать-то? Нельзя.
Он почистил пару картошек, отхватил ножом краюху хлеба. Круто ее посолил и начал есть, стараясь жевать долго, чтобы было вкуснее. Закончив, потом ладошкой сгреб со стола крошки и кинул в рот. Отец всегда делал так. И обратно накрыл холстиной кастрюлю и хлеб. Все, обед закончен.
На край стола он выложил книги и тетрадки. Достал ручку, чернильницу-непроливайку. Пора приниматься за уроки. Несколько раз прочитал про себя басню.
Повторил тихо шепотом, рассказал матери с выражением. Мама кивала, улыбаясь. Старательно выводя буквы, выполнил упражнения по письму и взялся за примеры. Пришлось труднее. Над задачками Володька сидел долго. По нескольку раз пересчитывая каждый пример, пытаясь сообразить.… Но все-таки и с ними справился. Не зря отец научил, как нужно пользоваться таблицей умножения на пальцах. Этот способ его не раз выручал. Выучив уроки, Володя сложил книжки и тетрадки в сумку, повесил на вешалку, чтобы сумку не достала малышня.
На улице похолодало.
Стекла внизу покрылись морозными узорами. Словно вырос еловый сказочный лес с белыми, узорчатыми, кружевными елочными ветвями, нарисованными на стекле. Он дотронулся до них губами. Ух, как холодом обожгло! Он подышал на стекло, образовалось круглое окошко наружу. Через него было видно, как по протоптанной в снегу дорожке торопятся редкие прохожие, закрывая варежками нос и щеки. Ветви деревьев и кустов, растущих рядом с бараком, покрылись пушистым инеем. Летняя печка, стоящая в палисаднике, обзавелась толстым снежным одеялом. Везде снег.
В сараюшку нужно сбегать. Угля на вечер принести. Отец любит, если в комнате тепло, печка раскалена. Ему нравилось, когда все улягутся спать, присесть у растопленной печки и глядеть на живой огонь. Володя заметил, что в такие минуты у отца на лице исчезали морщинки, уходила из глаз задумчивая печаль. Он сидел, подолгу глядя, как на кусках угля играют язычки пламени, перебегая с места на место. Володя присядет рядом, прижмется к теплому боку отца, и сидит, не шевелясь, словно боясь спугнуть отцовские воспоминания. Бывало, что, сидя с ним вдвоем, они говорили о домашних делах, о новых покупках, школе. Володя в такие минуты чувствовал себя взрослым человеком, раз с ним советуется отец. Он с гордостью посматривал в угол, где стояла кровать малышни. Вот, мол, как мы о вас с отцом заботимся!
Задумавшись, не заметил, как подошла мать:
– Сынок, сбегай в магазин за хлебом и папиросами для отца. Там, наверное, уже наша очередь подошла. Встанешь за дядей Колей. Он для себя и для нас очередь занимал. Славик заболел и я не смогу сходить. А Юра с улицы прибежит, я его за уроки посажу, а потом проверю, как он выучил. Хорошо?
– Ладно, мам. Я быстро слетаю. Потом приду, нужно воды и угля натаскать. На улице морозит, ночью совсем холодно будет. Нужно печку сильно протопить, а то за ночь все тепло уйдет наружу.
– Ах ты, маленький мой хозяин! Ну, весь в отца. И лицом, и характером. Молодец, сынок.
Володя гордый, что его назвали хозяином, быстро одевался. Пальтишко нагрелось, стало теплым. Надвинул валенки. Нужно было их поставить поближе к печке. Взял шапку, авоську. Открыв дверь на улицу, охнул от мороза. Холодный воздух перехватывал дыхание. Не глядя по сторонам, он торопливо побежал по скрипучему снегу, закрывая ладошками уши.
У магазина услышал глухое роптание толпы. По обрывкам разговоров понял, что хлеба на всех не хватит. Изворачиваясь, он змейкой скользнул внутрь. Приметив соседа, протиснулся к нему, радуясь, что успел. Еще два-три человека, и все, остался бы без хлеба. Продавщица тетя Аня, увидев Володю, хриплым голосом крикнула:
– Малец! А что мамка сама не пришла? В такой мороз тебя прислала?
– Она со Славкой дома осталась. Заболел, сильно температурит. Сказала, чтобы я за хлебом сходил. Вот я и пришел.
– Ну и зря. Тебя затискают. Хлеба привезли мало, а народу много.
И крикнула, что хлеб кончается. Поднялся крик. Люди, простоявшие снаружи полдня на морозе, ломанулись в магазин, тесня друг друга. И с такой силой прижали Володю к прилавку, что он закричал. Ребра заболели. Дышать стало трудно. Он дергался во все стороны, стараясь освободиться, вдохнуть, но становилось только хуже. Толпа сильнее и сильнее прижимала его к краю прилавка. Теряя сознание, Володя, словно сквозь вату услышал крик тети Ани. Чья-то рука его дернула вверх на прилавок. Над ним, махая гирей, стоит продавщица и кричит в толпу:
– Разойдись! Мать вашу! Расступись, собаки! Мальца чуть не задавили. Кто сейчас дернется, сразу гирей прикончу. Бугаи чертовы. Пацана не пожалели.
Наклонившись к Володе, она спросила:
– Ну что? Очухался? Давай твою авоську, я ваш паек складу.
– Теть Ань, а как я отсюда теперь выберусь?
– По головам полезешь. Ничего, ничего! Выдержат. Смогли придавить, теперь пусть терпят. Ничего с их дубовыми головами не случится. Держи-ка свою авоську покрепче. Бабы разойдитесь, у Малаховых четверо мал-мала-меньше.
Да как толкнет Володю сверху на толпу! Люди его словно мешок, передавая с рук на руки через головы, вынесли на улицу. Володя оказался в сугробе, крепко прижимая к себе авоську с хлебом. Стараясь не стонать от боли, медленно пошагал домой.
В этот момент он представлял себя на месте отца. Тогда отец целый день, раненый в плечо, один выходил из окружения. Падал. Поднимался. Из последних сил шел к своим. Вот уж ему было больно! Намного больнее, чем мне сейчас. Он шел и думал об отце, не замечая, что ручонки, торчащие из коротковатых рукавов, замерзают. Дрожь пробегала по телу. То ли оттого, что случилось в магазине, то ли от холода, который, кажется, становился все сильнее и злее.
Не говоря матери что случилось, стараясь не показывать боль, он пошел за водой к колонке, вокруг которой образовалась большая наледь. Оскальзываясь и падая, Володя с трудом ухватился за рычаг. Отдышался. Налил в ведро воды и осторожно присев на корточки, съехал с пригорка.
Затем пошел в сараюшку за углем. Здесь было отцовское и Володино царство. В нем они пилили, строгали, мастерили для дома и соседей всякую мелочевку. Вешалки для одежды, скамеечки, а то и табуретки, если кто попросит. Даже для малышни кровать соорудили. Загляденье. Крепкая, из горбылей. Володя работал с отцом на равных! Отец его приучал к работе. Объяснял, показывал, работая вместе с ним. Стружки пахнут замечательно, вкусно. Володя с усердием старался все перенять, запомнить.
Поглядел на заготовки лыж, зажатые в струбцинах. Погладил их рукой. Еще недельку так полежат, а потом начнем их дальше делать. Отец всегда говорит, что ни к чему деньги тратить, если что можно сделать своими руками. Хорошо здесь. Деревом пахнет, смолой. Едва уловимый запах скипидара в воздухе. Уходить не хочется. Еще раз по-хозяйски огляделся, и, набрав в закутке в ведро брикеты угля, пошел домой. Скоро должен придти отец.
– Мам, мам! Давай папке сюрприз устроим? Он домой придет, сядет ужинать, ты ему огурцы и картошку поставь и все. А потом селедку положим, когда он уже кушать начнет. Ох, как он ей обрадуется!
– Тогда беги в сарай. Набери из бочки огурчиков и капусты. Соседка немного маслица постного дала, капусточку заправим. Устроим нашему отцу праздник. А ты сиди, уроки повторяй. Пробегал по морозу. Еще не хватало, чтобы заболел, как Слава.
Вовка отправился в сарай. С трудом открыл примерзшую крышку люка и спустился по лесенке в холодную темноту. Наощупь набрал в кастрюльку капусты, огурцов. Вылез наружу. Взял огурчик для себя, не утерпел. Ух, как он был хорош! Холодный, хрустящий, вкусный, аж зубы ломит. Крепкий. С привкусом укропа, смородиновых листьев, кореньев. Огурцы хранились в бочке, сделанной отцом. Соседки завидовали матери, говоря, что им бы такого мужа. Нет уж! Он один у нас такой.
– Мам, можно я возьму папину книжку поглядеть?
– Володенька, осторожней с ней будь. Не порви. Ты же знаешь, как отец ее бережет.
Володя об этом знал. Эту книгу, как делать всякую пищу, отец привез с войны. И очень берег ее. Книжка была большая, толстая. Старая книга, некоторые слова с твердым знаком на конце. Но главное – картинки. Сколько всякой красивой еды там было нарисовано! Володя сел за стол около окна. Раскрыл, и осторожно начал перелистывать, подолгу останавливаясь на страницах с рисунками. Хмуря брови, как отец, он шевелил губами, стараясь правильно прочесть и понять незнакомые слова. Он решил, что скоро научится готовить красиво и много, когда будут в магазине разные продукты. Вот отец обрадуется! И братишки, и мама, и все-все. Иногда, под настроение, отец детей баловал.
Съездит в город, привезет с рынка кусочек мяса и начинает колдовать у плиты. В такие моменты он не подпускал к себе никого, даже мать. Сам моет, режет, отбивает, жарит, парит. Из выдвижного ящичка, в стареньком буфете, достанет какие-то порошки, травки, корешки. Мурлыкая под нос, перемешивает, пробует, чмокая губами. По комнате разносятся ароматы, язык проглотишь. Наконец приглашает за стол. Расставит тарелки, ложки разложит. Медленно несет большое, закрытое крышкой блюдо, торжественно ставит на середину стола. Откроет. Ребятишки, притихнув, ждут. Отец не торопясь, разложит еду по тарелкам. А сам сядет у печки, жмурясь и улыбаясь, наблюдает, как ребятишки жуют, счастливо поглядывая на него. В такой день отец редко садился за стол. Все делалось для ребятишек и мамы. Для отца было большой радостью видеть, как они все съедали, а потом старательно возили корками хлеба по тарелкам, собирая вкусную подливку. Отец немного печалился, потому что, поев, дети не вылезали из-за стола, а долго и молча, изредка облизываясь, смотрели на него. Отец кивал, вздыхал и разводил руками. Хорошая еда почему-то очень быстро кончается. Потом сгребет всех в охапку, повалит на кровать и начинает рассказывать свои нескончаемые сказки да истории. Редко ему удавалось устраивать такие праздники. Работал он много, а с продуктами в семье было туговато. И все же, хоть чем-нибудь, но отец всегда старался нас побаловать. Принесет пять яиц. И напечет их в печке, в золе. Коричневые, вкусные…
Володя мельком взглянул на окно.
Темнеет.
Нужно печку посильнее растопить. Нагреть воды, чтобы отец помылся после работы.
В печку, вниз, подложил щепок и бересты, а сверху небольшие кусочки угля. Огонек весело побежал по щепкам, береста скручивалась. Совком с длинной ручкой набросал на нее уголь, огонь с каждой секундой набирал силу. Вскоре в печке загудело, вокруг распространяя жар и горьковатый запах угля. Володька подбросил брикетов, поставил на плиту ведро с водой.
Мать собирала на стол. Вареная в мундирах картошка, три пупыристых огурца, на боку одного прилипла веточка укропа. Капуста с маслом, и две очищенных луковицы. Черный хлеб крупными ломтями. В солонке - соль, крупная, серая, хорошая. Отдельно на газете – копченая, словно позолоченная, селедка. Две длинных, темных молоки пластами лежали отдельно – это только для отца. Отец любит селедку. Сколько мать его не просит похлебать хоть немного супа, так нет. Дай картошку! И все тут.
В коридоре послышались шаги, шум, топот. С грохотом на своей тележке с подшипниками проехал дядя Семен, инвалид. Соседи по бараку возвращаются с работы, а дядя Семен из пивнушки. Хлопали двери. Гомон, ребятишки бегали по коридору. Барак оживал. Со звоном упал с гвоздя таз. Это безногий дядя Семен сшиб его. Такая у него привычка.
Володя прислушивался к шагам. Отца он сразу узнавал по его походке. Вот раздались неторопливые тяжелые шаги. Так мог ходить только его отец. Подождал, когда шаги приблизились, распахнул дверь. Вошел отец, держа на руках закутанных по самые глаза малышей Галинку и Шурку:
– Пополнение принимаете? – раздался веселый голос отца.
– Так точно! Принимаем!
Володя вытянулся в струнку, стараясь говорить солидно, басом.
– Докладывай, заместитель. Что произошло в мое отсутствие? – продолжал шутить отец. – Все ли в порядке? Не было ли каких происшествий? Вольно!
– Все на месте. Потерь нет. Уголь и воду натаскал. Уроки с Юркой выучили. Паек получил. Только Славик у нас заболел. Температурит. А так больше никаких происшествий не произошло.
– Мать! Слышишь? А почему, Володь, не расскажешь, как тебя в магазине чуть не задавили? Выдержал атаку?
– Мелочи, товарищ командир. Все заживет как на собаке. Все трудности преодолены.
– Геро-о-ой, – улыбаясь, сказал отец. – Представим к награде.
Он вынул из кармана конфету в красном фантике:
– Вот тебе.
– Володенька, сынок, а что там произошло? Почему мне не сказал? А я тебя еще после этого в погреб, да за водой… Где болит?
– Нормально все, мам. Чуть-чуть прижали, делов-то. Я прорвался!
– Мать, мне сейчас продавщица рассказала вот что. Если бы не она, то нашего Володьку бабы там могли задавить, как котенка. Анка схватила гирю, бросилась на них, защитила пацана. Выручила. Отчаянная баба. Не побоялась. Не зря на фронте в разведке была. Молодец она! А ты, Вовка, в другой раз будь осторожней. Понятно? Не лезь на рожон, соблюдай тактику и стратегию.
– Есть соблюдать тактику и стратегию! Пап, давай я ребят раздену, а ты пока помойся. Вон вода на плите, ведро. Сейчас я тебе полью.
Скрестив руки на груди, мама с улыбкой глядела на них. Володя развязал путаные узлы, размотал шали, стянул с ребят пальтишки и отправил их в дальний угол на лавку, чтобы не мешались.
Отец, раздевшись по пояс, стоял, наклонившись над тазом. Володя подождал, пока он отмоет от мазута руки, сменил воду и принялся осторожно тереть мочалкой его спину, покрытую кривыми шрамами. Темно-бурые рубцы шли от самой шеи, изгибались и заканчивались на середине спины. Володя не представлял себе, как с такими ранами, без воды и еды, папка весь день по жаре брел по бездорожью. Лишь бы добраться к нашим, а вокруг стрельба, взрывы. Танки подбитые горят. Дым валит из них черный. Шальные пули свистели вокруг. А он шел, не обращая внимания, что творится вокруг. Вот он у нас какой, отец! Володя смыл пену теплой водой, подал отцу полотенце. Тот растерся, накинул на плечи рубашку, медленно прошел в комнату. Сел во главе стола:
– Ну, главнокомандующий? Чем войско кормить будешь? Чувствую, пахнет вкусно.
Мать откинула холстинку со стола, но при этом оставила копченую селедку прикрытой.
– Э, Аннушка! А что ты там от меня такое прячешь? Давай-ка, выкладывай на стол. Показывай, не скрывай.
Увидев селедку, отец зажмурился от предвкушения:
– Вот уважила, так уважила. Где же ты ее достала? Из города привезли? Кто? Ух, ты хозяюшка моя. – Сказал он и приобнял мать. – Молодец, порадовала! Да еще с молоками… Ты у нас просто героиня – добытчица.
– Ты ешь, Ваня, а ребят я после накормлю, что останется. Пусть пока поиграют. Наиграются вдоволь, набегаются. Проголодаются, и я их покормлю. Сейчас ты ребят не заставишь сесть за стол.
– Не заставишь, говоришь? Гляди, Аннушка, как их нужно заманивать кушать. Даже звать не придется. Сами мигом прибегут. Ставь табуретки к столу.
Он начал приготовления.
Аккуратно очистил картошку. Ладонями раздавил головку лука и в комнате сразу образовался резкий, вкусный запах. Селедку порезал крупными кусками. Взяв один, начал есть, аппетитно причмокивая и обсасывая каждую косточку, рассматривая ее. При этом хрустел огурцом, луком. Откусывал от ломтя хлеба куски. Заедая все капустой, отец охал от удовольствия.
– А молоки – это для наших деток!
Малыши не выдержали. Увидев, с каким аппетитом ест отец, они быстро забрались на табуретки, стоящие у стола и стали уминать все подряд, что под руку попадалось. Молоки исчезли моментально. Володя терпел, терпел, и тоже не выдержал. В животе урчало от запахов, и он вместе с ребятами принялся за еду.
– Ну что, Аннушка? Видишь теперь, как надо их заманивать? А ты говоришь, что не хотят. Им на стол сейчас положи булку хлеба с солью, так они и ее вмиг сметут. Глазом не успеешь моргнуть. Здесь главное не что ешь, а как ешь. Понятно?
Наконец отвалились от стола, оставив после себя пустые тарелки и горки мусора. Ребятишки побежали играть в свой угол.
Володя сказал матери, что все уберет сам. Мать пошла нянчиться со Славиком, а отец сел на скамеечку около печки, закурив папиросу.
Шумы жизни в бараке стали затихать.
Соседи загоняли расшалившихся ребят по комнатам.
Пора было готовиться ко сну. Мать занималась с ребятами, укладывая их в кровать.
Сегодня отец обещал рассказать продолжение истории про войну. Пока он ушел к малышне с очередной сказкой, Володя выключил свет, сел на отцовское место у печки. В ту же позу, в какой обычно сидел отец: облокотясь на одно колено и задумчиво глядеть на огонь. Он с нетерпением ждал, когда отец доскажет сказку малышам. Потом поднялся, сел на лавку у окна и стал смотреть в окно, там была темнота. Два фонаря освещали тусклым светом пустынную улицу. Отец прошел на свое место у печки. Володька повернулся к нему. Ожидая, позовет его отец или нет. Отец молча, не глядя на Володю, прикурил папиросу и по кухоньке поплыл резкий
запах табака. Курил и, как обычно, глядел на огонь, задумавшись о чем-то своем. Бросил недокуренную папиросу в печку, повернулся к Володе. Тот не шевелясь, сидел на лавке. Отец, внимательно поглядел на него и тихо, жестом руки позвал к себе. Володя понял этот жест. Сердечко его затрепетало, и он медленно пошел к отцу.
– Садись, – сказал папа. – Ну, так вот.… Когда мы…
– Наши доблестные шахтеры… – говорила черная тарелка.
– Аннушка, мать! – сказал отец: – Выключи радио.

Выжить, чтобы вернуться… (Рассказ отца)

Донеслись тихие шаги, и Володя почувствовал, как мать обняла их и шепотом сказала отцу:
– Ванюша, долго не засиживайтесь. Хорошо?
– Ладно, – ответил отец и спросил, – как Славик?
– Немного полегче, – сказала мать, – ничего, все будет нормально. Не волнуйся. Я пошла, что-то наш малыш захныкал.
Они услышали, как мать присела на кровать и начала тихо напевать, укачивая и успокаивая Славика.
Отец сидел, смотрел на огонь в печке, курил едучую махорку, о чем-то думая. Потом повернулся к Володе:
– Грудь-то болит, сынок?
– А-а-а, ерунда! – махнул рукой Володя. – Ты же нас приучил, если тяжело, больно или плохо, всегда думай о близких и тогда боль полегчает. Это же, правда, пап?
– Да, Вовка, так и есть, – сказал отец, выбросил окурок, достал из кармана жестяную баночку, свернутую газету, быстро скрутил цигарку, прикурил и взглянул на сына. – Я прошел всю войну, думая о родителях, нашей мамке, тебе и знаю, что вы оберегали меня от смерти.
– Ты же далеко был от нас, – сказал Володя и, прижавшись к отцу, незаметно прикоснулся к большому уродливому шраму на спине. – Пап, я не понял, как берегли?
Но отец молчал, глядя на язычки пламени…
Володя видел, как сразу осунулось его лицо, нахмурились густые брови, образуя на переносице злую насупинку, взгляд стал каким-то тяжелым, жестким, чужим, не тем, как всегда смотрел на них, а страшным, обжигающим.
– Пап, – Володя взглянул на отца, – не смотри так, не надо. Лучше скажи, как могли тебя беречь?
Отец затянулся, выпустил едкий дым и медленно сказал:
– Знаешь, Вовка, трудно и сложно это объяснить. Ты сейчас не поймешь. С Аннушкой, нашей мамкой, мы прожили после свадьбы всего месяц или два и меня призвали в армию. Она осталась жить с моими родителями. Сначала меня отправили учиться в полковую школу, затем дивизионную. Хотели послать на офицерские курсы, но я отказался, сославшись на маленькое образование. Так и остался старшиной. Командиром у нас был толковый, умный мужик. С ним нашел как-то общий язык. Он старался мне помогать, ну и я платил ему той же монетой. Через несколько месяцев пришло письмо, где мамка написала, что ты родился. Ух, как я обрадовался, Вовка! Не знаю, каким образом, но командир об этом прослышал. Вызвал к себе и сказал:
– Слушай, Иван. Иди в канцелярию и оформляй отпуск. Съездишь домой, родителей, жену с сыном повидаешь.
Мне очень хотелось съездить на побывку, но стал отказываться. Говорил, что много дел останется незавершенными, но командир голос повысил и уже в приказном порядке строго так:
– Старшина, слушай мою команду! Взять документы и в путь. Не могу тебе объяснить, но если ты сейчас не съездишь, может так получиться, что не скоро еще домой попадешь. Ничего не спрашивай, а быстро выполняй мой приказ. Все, свободен!
На поезде, попутках, а где и пешком я торопился домой. Всю дорогу мечтал, как буду тебя нянькать. Чуть ли не бегом бежал по деревенской улице, когда добрался. Открыл дверь, сбросил вещмешок и остановился, словно вкопанный, глядя, как наша мамка тебя кормила. А ты лежал на руках и только покряхтывал, причмокивая.
Все сразу бросились обниматься, а я мамку крепко-крепко прижал, смотрю на тебя, а ты будто почувствовал, что папка вернулся. Агукать начал, улыбаться ртом беззубым. Подхватил, лицом прижался, а от тебя материнским молоком пахнет и сам еще малюсенький, а потом захныкал, когда задел тебя щекой небритой. Губенки кривишь, слезы на глазах…
– Пап, пап, – перебил Володя, – я это помню.
– Нет, Вовка, ошибаешься. Ты же грудной был…
– Помню, помню…. – Упрямо твердил Володя.
Отец взглянул на него, прижал к себе худенького Володю и снова отвернулся к печке, наблюдая за пляшущими язычками пламени.
– Да-а-а, не удалось мне вволю с тобой понянькаться и в родном доме побывать, как наступила пора назад возвращаться. Взял я листок бумаги, прижал к нему твою кроху-ладошку, обвел ее чернилами и сунул в карман, чтобы всегда о тебе помнить. Моя мать сняла с себя иконку, надела мне и сказала:
– Береги ее, Ваня. Она беду отведет. Не потеряй. – И перекрестив, поцеловала.
Со всеми попрощался, нашу мамку поцеловал, тебя, пахнущего молоком, вдохнул, чтобы не забыть этот запах и вышел, сказав, чтобы меня не провожали. Понимаешь, Вовка, словно камень на душе лежал.
– Почему? – Тихо спросил Володя, прижавшись к отцу.
– Предчувствия были нехорошие. – Нахмурил он брови.
– Какие?
– Плохие, Вовка, плохие, – задумавшись, сказал отец, – вернулся в часть, а через три недели началась война.
– Расскажи, пап. – Попросил Володя.
– Тяжело вспоминать, да и не люблю, – сказал отец и, просыпая махорку на пол, свернул цигарку, и прикурил, – до сих пор снятся ребята. Из тех, с кем я был с самого начала войны, наверное, единицы в живых остались. Да и они разбросаны судьбой во все стороны. Сколько раз искал, так никто и не отозвался. Многих потеряли за первые дни войны, очень многих. Страх, неразбериха, растерянность была. Фашисты беспрерывно бомбили, десант в тыл сбрасывали. Мы не понимали, что творится. Порой казалось, что эти выродки со всех сторон наступали. Нам отдали приказ, чтобы отходили на восток, а куда именно, никто не знал. Так и шли, отбиваясь. А фашисты то сзади, то с флангов на нас перли или, вообще, впереди оказывались. Жутко было, непонятно…
– Пап, ты говоришь, что было страшно, а у самого-то вон, сколько орденов и медалей на гимнастерке! Значит, ты хорошо воевал?
– Все воевали. Бились за нашу землю, за матерей и отцов, за детей своих. Дрались, себя не жалея, чтобы войну выиграть. И мы смогли победить, хоть и очень много людей погибло. Но в начале было страшно. Убивали наших солдат, в плен попадали, в окружение…
– И ты, пап, находился в окружении? – Перебил Володя.
– Да, пришлось и там побывать, – медленно, с неохотой, сказал отец, – первый раз угодили в конце июня сорок первого года, потом на следующий год пробивались с тяжелыми боями и последний раз попали, когда Венгрию освобождали. Нас тогда в болото заманили, и мы три дня не могли из него выйти, такой ураганный огонь вели фашисты, что нельзя было голову поднять. Когда помощь подоспела, оказалось, что от всего полка лишь рота осталась, да и то почти все были ранены. Вот так-то, Вовка…
– Пап, расскажи, а? – стал просить Володя, – ты ни разу об этом не говорил.
Отец поморщился, словно от боли, растер лицо ладонями, шумно выдохнул:
– Не хочу вспоминать. Тяжело…
– Ну, пап! Хотя бы, как в первый раз попал…
Володя заметил, как сразу постарело лицо отца, покрывшись морщинками. Взгляд из-под густых бровей сделался колючим, будто чужой человек рядом сидел.
Отец глухим голосом начал рассказывать, изредка замолкая и задумываясь:
– Летом сорок первого года стояла жара несусветная. Мы с тяжелыми боями отступали от самой границы. Нашу часть почти полностью разбили, а остальные получили приказ отходить на восток. А куда? Место назначения никто не знал. Просто на восток…
Творилось что-то невообразимое. Фашисты, волна за волной накатывались, прорывали оборону, десантировались. Стрельба ни на минуту не прекращалась. Здесь-то меня и ранило под ключицу. Осколок вышел со спины, вырвав кусок мяса. Санитары остановили кровь, замотали и все. Сказали, что надо срочно в госпиталь. Где его искать-то? Никто об этом не знал. И мне пришлось еще два дня идти со своим подразделением. От жары началось нагноение раны. Стал бредить от высокой температуры. Очнусь, а мне говорят, что я какого-то Вовку звал и с ним разговаривал, а сам шел в это время вместе со всеми. Знал, если упаду, уже не смогу подняться.
В следующий раз очнулся, ткнувшись головой в спину солдата. Все стояли, пропуская колонну санитарных машин. Наши затормозили одну, кое-как затолкали в переполненный кузов, и я сразу потерял сознание. Пришел в себя от громких взрывов. Фашистские самолеты, несмотря, что на машинах были нарисованы красные кресты, сбрасывали на колонну бомбы. Такая карусель в воздухе крутилась, что смотреть было жутко. Все лежали и ждали, попадут в нас или нет. Это, Вовка, хуже всего. Оружия мы не имели, только документы находились с нами. Лишь у меня наган лежал на всякий случай.
– Какой случай? – Не понял Володя.
– Лучше застрелиться, чем в плен попасть к фашистам. – Сказал отец и замолчал, задумавшись.
Володя осторожно к нему прижался. Тихо, чтобы не заметил отец, ладошкой нащупал на спине глубокий шрам и начал его гладить, едва касаясь пальцами.
Нервничая, отец скрутил цигарку, подрагивающими пальцами зажег спичку, прикурил и продолжил:
– Проклятые фашисты весь день за нами охотились. Повезло, что на пути встретился лесочек. Машины, уцелевшие после бомбежек, быстро в нем скрылись. Ближе к вечеру еще появились новые машины с тяжелоранеными. Водители сказали, что мы попали в окружение. Посовещавшись, решили прорываться ночью. Единственный шанс, что пробьемся к нашим. Пока не стемнело, нас санитары перевязали, мертвых похоронили в лесу, подлатали машины и стали ждать.
После двенадцати ночи, когда стало темно, колонна тронулась в путь. Выехали на дорогу, словно язвами усеянную воронками от бомб и снарядов. Без света, тихо поехали на восток. Тридцать или сорок машин было, и в каждой битком лежали раненые. Ты представляешь, Вовка, сколько везли наших бойцов? Уйма!
Колонна растянулась по дороге, и вдруг раздались выстрелы из танковых орудий, словно нас специально ждали. Подожгли первую и последнюю машины, а затем, не торопясь, начали расстреливать всю колонну, будто в тире. Я находился в одной из последних машин, а фашисты стали поджигать передние. Видно было, как все ближе и ближе к нам разлетались машины от взрывов, вспыхивая, как свечи. Жутко в кузове лежать и ждать своей очереди, зная, что она могла прийти в любой момент.
В нашей машине ехал молоденький лейтенант. Он выскочил из кабины, присел и стал смотреть на линию горизонта. Ночь, а со всех сторон, не затихая, шли сильные бои. Тот заметил при всполохах, что в одном месте можно прорваться. Закричал шоферу, чтобы тот выворачивал в степь. Рискнули вырваться из ада. Машина съехала с дороги, за нами еще одна успела выскочить и все. Остальных накрыло снарядами. Мы лишь успели заметить, как в воздух взлетели обломки от машин и то, что осталось от наших солдат. У меня до сих пор эта картина стоит перед глазами…
Снова отец замолчал. Володе было видно, как дрожали его руки, стараясь удержать баночку с махоркой. Володя забрал ее, оторвал кусочек газеты, свернул цигарку, провел по краешку языком и помог отцу прикурить. Тот сделал несколько глубоких затяжек и, обжигаясь, выбросил окурок в печку, продолжая молчать.
Глядя на огонь, Володя терпеливо ждал, стараясь не потревожить отца. Незаметно свернул еще одну цигарку и положил ему на ладонь. Отец вздрогнул от неожиданности, с недоумением взглянул на самокрутку и опять закурил, забыв, что только сейчас выбросил окурок. Долго он сидел, не шевелясь, потом продолжил свой рассказ:
– Наша машина, Вовка, без света уходила в степь на большой скорости. Мы лежали в кузове, ударяясь друг о друга, и терпели, стараясь не застонать от боли. Думал, что удалось вырваться, и вдруг почувствовал сильный удар, и я куда-то в темноте полетел. Потом еще удар обо что-то острое и потерял сознание.
Очнулся от солнечных лучей, бьющих в глаза. Стал подниматься и не получается. В грудь что-то уперлось и колет. Приподнял голову и вижу, как чья-то винтовка своим штыком пропорола мне плащ, гимнастерку и, проткнув иконку, уперлась в грудь. Тогда я повернулся медленно на бок и, изгибаясь, как червяк, еле-еле поднялся на ноги. Смотрю, а вокруг все, кто со мной в кузове находился, мертвые лежат. В озере лишь одно крыло виднелось от машины. Медленно развернулся, а позади высоченный обрыв, с которого мы упали. Я лежал-то с краю и первым вылетел из кузова, поэтому и остался в живых, а на других взглянуть было страшно. Переломанных, в запекшейся крови, разбросало по всему берегу.
Стон услышал, когда хотел взобраться на обрывистый берег. Потом кто-то меня тихим голосом позвал. Посмотрел, а в стороне от всех лежит сержант из нашей дивизии. Рукой пошевелил, чтобы я подошел. Добрался до него, и страшно стало от его вида. Гимнастерка разодрана, а из груди сломанные ребра торчали, и между ними что-то хлюпало, хрипело, когда он старался вздохнуть и сказать. Показал на наган и шепнул, чтобы его пристрелил.
– Да ты что, сержант? – сказал ему, – сейчас тебя чем-нибудь перемотаю и потихонечку начнем выбираться. Потерпи, до своих дотянем, а там сразу в госпиталь.
Он стал опять шептать, а на губах пена кровавая пузырилась:
– Старшина, я уже не жилец. Отдай наган и уходи. Доберешься до наших, расскажи, что произошло. Оставь и иди. Плохо мне. Немного жить осталось. Наши где-то рядом. Если останешься в живых, отомсти за нас. Уходи…
Отдал наган. Попрощался, зная, что больше не увидимся, и побрел. Кое-как взобрался на обрыв, оглянулся, а он уже и не дышит, и оружие не понадобилось. Стоял на краю, Вовка, и не знал, что делать. Пустота внутри. Один остался. И так тошно было на душе, хоть волком вой! Хотел уже назад спуститься, взять оружие и.… И тут, словно кто-то в сердце кольнул. Как же вы останетесь без меня, как жить будете? Не выдержал, взвыл по-звериному, любым способом, хоть ползком, решил добраться до наших. Я обязан был выжить, обязан был вернуться домой, чтобы ты сиротой не остался.
Оглядываться начал по сторонам. Определил по солнцу, где восток находился и пошел, а к ногам, будто гири привязаны и с каждым шагом они становились все тяжелее и тяжелее. Иногда, прямо на ходу, я терял сознание. Очнусь, и замечал, что стоял я на одном месте и топтался. Снова на солнце взгляну и бреду на восток. Вокруг везде стрельба шла, разрывы снарядов слышны, мертвые лежали, танки, машины горели, и я в этом аду весь день двигался в сторону наших, теряя сознание, падая, поднимаясь, и продолжал путь.
Ночью добрался до своих. Смутно помню, как сразу меня на машине отправили в госпиталь. Потом рассказывали, когда стали снимать с меня одежду, весь персонал сбежался. Все, начиная от сапог и заканчивая плащом, было превращено пулями в решето, а на мне врачи не нашли ни одной царапины, хотя и на повязке были заметны следы пуль, что вскользь задели. Когда узнали, откуда я вернулся, вообще удивились. Из той колонны добрался я один живым. Врачи заметили перед операцией мой сильно сжатый кулак. Долго мучились, чтобы пальцы разогнуть, а когда получилось, увидели в ладони свернутый листок бумаги, на котором был рисунок детской ручонки. Получается, Вовка, что ты меня вывел из окружения, словно за руку держал.
Да-а-а, кто был со мной в тот день, все погибли. Их не пересчитать. А за всю войну? За нашу землю дрались, за всех родственников. Для того чтобы мы, вот как сейчас, могли сидеть у печки и разговаривать. Воевали, чтобы вам мирно жилось. Понял, Вовка? А теперь иди. Разбередил ты мне душу своими расспросами. Я немного еще посижу, потом мамке помогу.
– Чем помочь? – Спросил Володя, вставая и тихо направляясь в комнату.
– Понянькаюсь с малышом, чтобы мамка отдохнула, – донесся голос отца, – хочу наверстать упущенное, если получится. Иди, сынок, иди…

Зима пятьдесят второго…

– Володя, не забудь покормить ребят, – сказала мама, укуталась в старую шаль, надела пальто, подшитые валенки, и взглянула на старшего сына. – Накажи Юре, чтобы не обижал Галинку. Обед вам приготовила.
– Ладно, – зевая, сказал Володя, худенький, светловолосый мальчуган. – Мам, опять соленая треска с картошкой, да? Селедку бы купить, и конфеток…
– Сегодня обещали зарплату выдать, – сказала мама и посмотрела на окна, покрытые толстым слоем инея и морозную бахрому, висевшую по углам, приоткрыла заслонку и бросила в печь несколько кусков угля. – Если получу, папа в город поедет и привезет. Одевайся теплее, на улице сильная стужа. Ну, я побежала, – и, взяв сумку, вышла из комнаты.
В коридоре барака было холодно. Анна Ивановна направилась к выходу, замечая при тусклом свете искрившуюся на стенах изморозь. С трудом приоткрыв дверь, охнула от клуба морозного воздуха, ворвавшегося в коридор, и быстро вышла на улицу, прикрываясь шалью.
Медленно ступая по тропке среди высоких сугробов, она выбралась на дорогу. Направилась вдоль высокого забора с колючей проволокой поверху, за которыми находились сторожевые вышки, где виднелись пулеметы, доносился нескончаемый лай собак, выкрики команд и голоса заключенных, стоявших на утренней поверке.
За четыре года, как они приехали сюда после войны, Анна Ивановна так и не смогла привыкнуть к лагерям, которых было не менее десятка рядом с их поселком, где отбывали срок уголовники и заключенные по пятьдесят восьмой статье. К этим бесконечным окрикам, к колоннам заключенных, что водили каждый день на работу под усиленной охраной в сопровождении здоровых злых собак. Казалось, словно река из человеческих тел текла по дороге, которой не было конца и края. Главное, чтобы не попасть, когда их ведут навстречу. Тогда охрана приказывала освободить дорогу, заставляя спрыгивать в кювет в любое время года, не обращая внимания на лужи, грязь да сугробы.
При тусклом свете фонарей, Анна Ивановна, вздрагивая от холодного ветра, смотрела на лагеря, растянувшиеся на многие километры вдоль дороги, занесенной снегом и разделенные голой местностью, где вырубили не только деревья, но и чахлые кусты. Иногда, вдали, мелькали фигуры поселковских жителей, шагающих на работу. Одни торопились в промышленную зону, что была неподалеку от города, другие направлялись в лагеря. Туда же шла и она, работая в бухгалтерии большого лагеря, где отбывали срок около пяти тысяч человек, осужденных по пятьдесят восьмой статье.
Наконец-то, Анна Ивановна добралась до проходной, где ее ждала сотрудница, разговаривая с охранником.
– Ну, все, можешь нас вести, – сказала она. – Оружие с собой? – и, засмеявшись, распахнула дверь.
– С собой, – буркнул охранник, похлопав по кобуре. – Хватит? Если мало, вон, на вышках стоят, вмиг сено накосят, – и гулко расхохотался, – шевелись, бабоньки. Устал каждую провожать. Скоро ваши мужики морду набьют, подумают, что ухлестываю.
– Помолчи, ухажер, – сказала Анна Ивановна, покосившись на высокого, краснощекого охранника. – Только ума хватает, что девок зажимать да на заключенных орать.
– Нишкни, Иванна, – огрызнулся он. – Радуйся, что на сносях, а то бы не пожалел. За такие слова вмиг статью схлопочешь.
– Ну-ну, – буркнула Анна Ивановна и, ускорив шаг, быстро добралась до двухэтажного здания, стоявшего неподалеку от проходной.
Скинув пальто, она села за стол, и стала дышать на покрасневшие озябшие пальцы. Затем достала документы, счеты и начала работать, щелкала костяшками и записывала в ведомости, не обращая внимания на сотрудников отдела.
– Здравствуйте, – послышался тихий, вежливый голос и в кабинет зашел заключенный, снял шапку и направился к столу, где он работал.
Многие промолчали, не отвечая на приветствие. Другие кивнули головами, не привлекая внимание. Некоторые что-то пробурчали в ответ, и лишь два – три человека отозвались, взглянув на худого, в очках, заключенного.
– А-а-а, здравствуйте, Сергей Васильевич, – сказала Анна Ивановна. – Заработалась, годовой отчет заканчиваю. Тороплюсь…
– Может, помочь? – поправляя очки, сказал он.
– Нет, спасибо, – Анна Ивановна, едва заметно улыбнулась, – справлюсь. У вас и так много работы.
– Обращайтесь, если что-то не поймете, – сказал Сергей Васильевич, разбирая папки с документами.
– Хорошо, – кивнула она, записывая цифры.
Ближе к обеденному перерыву, открылась дверь и заглянула уборщица:
– Анна Ивановна, – сказала она, – вас Николай Ефремович вызывает.
Аккуратно сложив документы, Анна Ивановна вышла и, вздрагивая от холода, направилась в конец коридора, где был кабинет главного бухгалтера.
– Вызывали? – спросила она пожилого мужчину в военной форме.
– Проходи, Аннушка, проходи, – сказал он и кивнул на ее живот. – Когда ножки будем обмывать?
– Немного осталось, – улыбнулась Анна Ивановна. – Ваня ждет, ребятишки спрашивают, а теперь и вы пристаете.
– Мужик родится, – сказал Николай Ефремович, – можешь мне верить. Я никогда не ошибаюсь. Молодец, Иван!
– Опять мальчишка, – засмеялась она. – Двое носятся сорванцов и снова пацан. Дочку хочу, дочку.
– Мальчишка будет, – повторил Николай Ефремович. – Если угадаю, готовься, всем поселком будем обмывать.
– Николай Ефремович, вы позвали меня, – сказала Анна Ивановна, – чтобы в гости напроситься?
– Нет, Аннушка, – нахмурившись, сказал он. – Зоя, наша кассир, заболела. Ты подменяла ее, знаешь, как и где получают зарплату для колонии. Вот документы, садись в машину, и езжайте в центральную кассу. Получишь деньги, а после обеда начнешь раздавать. Договорились?
– Хорошо, – сказала Анна Ивановна, забрав папку, – а то ребятишки селедку просят да карамельки. Завтра Ваню попрошу, чтобы из города привез. Ох, обрадуется, малышня, – и вышла, закрыв дверь.
Доехав до центральной кассы, шофер подогнал машину к входу, чтобы легче было грузить мешки с деньгами, сам остался в кабине, а Анна Ивановна вошла, постучала в металлическую дверь, назвала себя и протиснулась внутрь, когда ей приоткрыли.
– Нельзя было раньше приехать? – недовольно сказала молодая женщина, с подкрашенными губами и одетая в цветастое платье. – Я не обязана каждого ждать. Своих дел хватает.
– Валентина Петровна, я приехала, когда мне передали, – сказала Анна Ивановна и, подошла к столу, где лежали плотные, тяжелые мешки. – Сейчас пересчитаю и все. Меня тоже ждут.
– Все давно подсчитано и приготовлено, – ответила Валентина Петровна, достав бланки. – Распишись…
– Деньги любят счет, – сказала Анна Ивановна. – Сейчас…
Вдруг раздался телефонный звонок. Валентина Петровна подняла трубку:
– Алло, – сказала она и, мельком взглянув на Анну Ивановну, долго слушала, потом ответила: – Хорошо, сейчас приду. Отпущу «пятьдесят восьмых» и прибегу.
Положив трубку, она стала торопить Анну Ивановну:
– Все, забирай мешки и езжай. Меня вызывает начальство. Быстрее…
– Я не пересчитала, – повторила Анна Ивановна. – Ты иди, а я останусь. Дождусь тебя, вместе посмотрим и заберу.
– Нельзя чужих оставлять в кассе. Не волнуйся, все в порядке. Видишь, мешки опечатаны? – сказала Валентина Петровна, подкрашивая губы перед осколком зеркала. – Ты не первый раз получаешь. Знаешь, у меня всегда тютелька в тютельку или не веришь?
– Верю, но…
– Все, расписывайся, и грузите, – перебила Валентина Петровна, бросив документы на стол. – Некогда мне лясы точить. Ставь роспись и беги за шофером.
Пожав плечами, Анна Ивановна оформила документы, сходила за шофером, перетаскали мешки и поехали в лагерь.
Закрывшись в кассе, она, высыпая на стол пачки денег, начала пересчитывать, делая пометки. Закончив работу, сверила записи и почувствовала, что ей становится плохо. Присела на стул и снова взялась за деньги, думая, что ошиблась. Сделав сверку, побледнела и обвела взглядом упаковки. Поднялась, убрала их в сейф, опечатала и, схватив документы, побежала к главбуху.
– Николай Ефремович, беда! У меня огромная недостача. Смотрите, – и заплакала.
– Аннушка, успокойся, – сказал главный бухгалтер и начал просматривать записи. – Не может быть! Как ты ошиблась?
– Кассир не дала пересчитать, – вытирая слезы, сказала она. – Кто-то позвонил, и она стала меня торопить. Хотела остаться, но Валентина не разрешила. Показала, что мешки опечатаны. Всегда же привозила все до последней копейки. Я и поверила…
– Так…, – Николай Ефремович задумался, – вставай, Аннушка, пошли к начальнику. Надо срочно решать вопрос, срочно…
– Алексей Михалыч, разрешите, – открыв дверь, сказал Николай Иванович.
– Заходи, – раздался хрипловатый голос.
За большим столом сидел моложавый полковник с орденскими планками на кителе. Позади, на стене, висел портрет Сталина. Папки, лежавшие на столе, сразу же убрал в сейф, когда они зашли в кабинет. Взглянув, он спросил:
– Что случилось? Влетели, чуть дверь не снесли.
– У Аннушки… Извините, товарищ полковник, – сказал главный бухгалтер. – У Анны Ивановны обнаружилась недостача после возвращения из центральной кассы.
– Этого еще нам не хватало, – сказал полковник. – Считать разучилась? Почему не проверила?
– Алексей Михалыч, кассир заставила выйти, – сказала Анна Ивановна. – Спешила. Она попросила расписаться за деньги и убежала. Я проверяла мешки. Все были опечатаны. А вернулись, стала считать, увидела, что нет огромной суммы.
Полковник пододвинул телефон, попросил соединить с кассой и протянул Анне Ивановне трубку:
– Говори…
– Валентина Петровна, – закричала она, – у меня недостача.
– Я-то причем? – услышала Анна Ивановна спокойный голос. – Ты получила всю сумму. Не знаю, куда подевала их. Умей отвечать за поступки.
– Валентина Петровна, – заплакала она, – я даже не раздавала деньги. Привезли, начала считать и обнаружила… Может, ты ошиблась, когда готовила?
– Я выдаю деньги тютелька в тютельку. В документах стоит роспись, что ты получила. Теперь сама отвечай. Все, – и разговор прервался.
Полковник помолчал, глядя на Анну Ивановну, затем сказал:
– Езжай туда, может, согласится снять остаток, чтобы убедиться, она ошиблась или вы виновны. Все, свободны. Жду вас в кабинете. Николай Ефремович, задержись.
Когда закрылась дверь, Алексей Михайлович поднялся и, заложив руки за спину, прихрамывая, начал ходить по кабинету, искоса посматривая на главбуха. Развернувшись, встал перед ним:
– Что делать, Николай Ефремович?
– Товарищ полковник, – хотел он подняться, но тот рукой удержал его на стуле, – я знаю Аннушку… Извините, Анну Ивановну… Знаю мужа, детишек… Да все про них известно! Не могла она пойти на преступление, не могла! Не тот человек, понимаете?
– Понимаю, но денег-то нет. И представляю, что будет, если недостачу она не перекроит, тем более, стоит ее подпись. За булку хлеба сажают, а тут…, – и, махнув рукой, он сел на стул.
– Жаль семью. Пропадут без нее, – тихо сказал Николай Ефремович.
Полковник снова поднялся и стал ходить, о чем-то думая. Остановился, опершись кулаками о стол, хмуро взглянул на бухгалтера и сказал:
– Единственное, что могу сделать… Сейчас не стану вызывать конвой для ареста, а дам ей всего сутки, лишь потому, что ты ручаешься за нее, что она достанет деньги хоть из-под земли. Не найдет в срок, значит, я обязан передать ее соответствующим органам. Знаешь, что будет с ней. Все, больше я ниче…
И в этот момент открылась дверь, и медленно зашла Анна Ивановна, вытирая слезы:
– Валентина Петровна не стала со мной разговаривать. Показала документ, где я расписалась и захлопнула дверь, – побледнев, она прислонилась к стене.
Полковник молча, посмотрел на главбуха и покачал головой:
– Анна Ивановна, положите ключи на стол, скажите шоферу, чтобы вас отвез домой. Даю сутки для погашения недостачи. Завтра, в два часа, жду у себя. Все, вы свободны.
Уже возле машины, ее остановил Сергей Васильевич, выскочив следом на улицу:
– Анна Ивановна, дошел слух, у вас недостача. Сколько пропало денег?
Она посмотрела заплаканными глазами:
– Не могу сказать. Извините, – и сев в кабину, захлопнула дверцу.
Вернувшись, домой, Анна Ивановна взглянула на маленьких ребятишек, и, не выдержав, села на скамеечку, обняла их и заплакала.
– Мамка, не надо, – сказал Юра, взъерошенный мальчуган, лет шести. – Мы не баловались. Гальку не обижал. Не плачь…
– Не пачь, ма, – повторив, обняла младшая дочка, – не пачь…
– Ох, ребятки, – крепко прижав к себе, она плакала, – что же я буду без вас делать? Пропадете вы, пропадете…
Оглядев комнату, где стояла самодельная мебель, она поднялась, подошла к комоду и начала доставать детские вещи, складывая на кровати. Заметалась. Нашла шкатулку, где хранила нитки с иголками, схватила ее, начала перебирать рубашонки, платьишки, да все, что попадало под руки, просматривая каждую вещь, и стала штопать, накладывать латки, если замечала, хоть небольшую дырку.
– Аннушка, я думал, ты поздно вернешься, – услышала она голос мужа, – хотел ужин приготовить. Что случилось, почему плачешь?
Она почувствовала запах бензина и солярки, исходивший от одежды мужа. Тяжелая ладонь легла ей на плечо, и он присел на корточки, стараясь заглянуть в лицо:
– Аннушка, что произошло?
– Беда пришла, Ваня, беда, – заплакав, уткнулась ему в грудь. – У меня огромная недостача. Мне дали сутки, чтобы ее перекрыть. Если не найду деньги, меня арестуют.
Иван вскочил, быстро накинул фуфайку, надел валенки и крикнул с порога:
– Не волнуйся, Аннушка. По поселку пробегусь, займем деньги. Люди помогут, – и захлопнул дверь.
Ближе к вечеру, когда на улице стемнело, он вернулся, хмуро посмотрел, разделся, и тяжело вздохнув, сел рядом с ней:
– Аня, у всех спрашивал. Ни у кого нет столько денег.
Она сидела, перебирая старенькие детские вещички, потом взглянула на него:
– Ваня, картошки хватит вам до конца зимы. Огурцы, капуста тоже есть. Думаю, до весны дотяните. Береги ребятишек.
– Аннушка…
– Ваня, я знаю, что говорю, – перебила она. – Если меня арестуют, значит, мы уже не встретимся. Не судьба…
Забрав несколько платьев, она взяла ножницы, шкатулку и ушла за перегородку. Освободила стол, начала распарывать свои вещи и, рассматривая, думала, что можно из них сшить для детей.
– Аннушка, я уложил ребят спать, – сказал Иван, присел возле печки, свернул самокрутку и прикурил, выпуская густой едкий дым. – Зачем платья разрезала? Может, все обойдется?
Она покачала головой, посмотрела на мужа заплаканными глазами:
– Нет, Ваня, ошибаешься. Иди, спи, а я что-нибудь ребятам сошью. Да, забыла… Володя селедку и конфеты просил. Купи, побалуй малышню. Иди к ним, не мешай…
Всю ночь просидела Анна Ивановна за столом. Изредка доносился натужный кашель мужа. Он вставал, подходил к печке, закуривая, и глядел, как она раскраивала и шила детям рубашонки, платьишки для Галинки, просматривала старенькие вещички и, вздохнув, Иван уходил к ребятишкам. Она приготовила завтрак, поставила на стол, прикрыв тряпицей. Медленно поднялась, оделась, тихо прошла в комнату, едва прикасаясь, поцеловала детей, задремавшего мужа и осторожно приоткрыв дверь, не оглядываясь, пошла на работу, понимая, что больше никогда не вернется домой, не увидит, не обнимет своих малышей, не услышит их голоса…
Она сидела в кабинете, не отвечая на приветствия и вопросы, глядела опухшими, от слез, глазами на ходики, висевшие на стене, и считала часы, оставшиеся до ареста. Слышала шепот сотрудников, как обсуждали ее, доносились шаги из коридора, и тогда казалось, что это идут за ней. Вновь смотрела на ходики, на стрелки, которые приближались к ненавистной цифре – четырнадцать. Время, когда арестуют.
Остался час… Вдруг, дверь распахнулась и в кабинет забежал Сергей Васильевич – «политика», как его звали в отделе, который держал старый потертый мешок. Сняв запотевшие от мороза очки, прищурившись, он подошел к столу, где сидела Анна Ивановна, и поставил перед ней мешок:
– Анна Ивановна, велели передать вам, – торопливо сказал он.
– Мне никто и ничего не должен был передать, – сказала она, не отрывая взгляда от часов.
Сергей Васильевич, путаясь, зубами развязал тугой узел, раскрыл мешок и придвинул к ней:
– Посмотрите и пересчитайте. Время на исходе. Торопитесь…
Она невольно перевела взгляд и увидела тугие пачки денег. Протянула руку, дотронулась и почувствовала, что теряет сознание…
– Налейте, дайте воды, – закричал Сергей Васильевич, стараясь привести ее в чувство и, схватив графин, наполнил стакан – Эх, люди, люди… Анна Ивановна, отпейте. Легче станет. Очнитесь, время уходит…
Почуяв, что ее тормошат, Анна Ивановна приоткрыла глаза, и медленно потянулась к мешку.
– Пересчитайте, – донесся голос Сергея Васильевича, – торопитесь. Вас ждут…
Вывалив пачки денег на стол, она быстро начала считать. Достала ведомость, сверилась с записями, охнула, взглянув на заключенного, уложила деньги обратно, схватила мешок и побежала к главбуху.
– Николай Ефремович, деньги, – и плача, и смеясь, она поставила мешок. – Копеечка в копеечку.
Открыв, он достал несколько пачек, внимательно посмотрел на них, пересчитал и взглянул на нее:
– Откуда?
– Не поверите, – сказала она, вытирая слезы. – Сергей Васильевич принес.
Николай Ефремович посмотрел на часы:
– Так… Аннушка, отнеси деньги начальнику лагеря. Если будет что-нибудь спрашивать, пусть вызовет меня. Я объясню…
Постучав, она распахнула дверь, подошла к столу и вывалила из мешка деньги:
– Алексей Михайлович, недостача перекрыта, – снова заплакала она.
Полковник поднялся, рукой провел по пачкам, долго смотрел на нее и тихо сказал:
– Я рад, Аннушка. Сейчас езжай домой, и отдохни. Завтра жду на работе. Все, свободна, – и взяв документы, принялся читать.
Уже возле выхода, она столкнулась с Сергеем Васильевичем:
– Скажите, откуда деньги? Где вы столько взяли?
Заключенный снял старенькие очки, протер, взглянул на нее:
– Анна Ивановна, я не имею права говорить, откуда деньги. Просто решили вам помочь.
– Помочь? Да вы же не знаете, как мы живем. Откуда я возьму такую сумму, чтобы рассчитаться с долгами? – поправляя старый платок, сказала она.
– Мы хорошо знаем вас, мужа, ваших ребятишек, – сказал Сергей Васильевич, – и знаем, как вам живется. И просто решили помочь. Все, бегите домой, бегите. Ребятишки заждались, – и, развернувшись, он зашел в отдел.
Проводив его взглядом, Анна Ивановна поспешила на улицу, где ее ждала машина.
Вечером вернувшись домой, Иван увидел жену, сидевшую за столом. Засмеявшись, он быстро подошел, обнял крепко, положил перед ней селедку, завернутую в газету и маленький кулечек с конфетами.
– Аннушка, я знал, чувствовал, что все уладится. Не могли деньги пропасть. Просто кассир ошиблась, когда выдавала.
Она долго смотрела на мужа, теребя в руках край фартука, потом глухо сказала:
– Это была не ошибка, как я поняла. То, что не арестовали и домой вернулась… Ваня, нам помогли заключенные… Нет, точнее сказать, им удалось спасти не только наших детей, но и нашу семью. Иначе, все бы пропали, – и поправила седую прядь волос, выбившуюся из-под косынки…

Война моего деда

1
Наступает время, когда человек живет воспоминаниями. Одно из них так потрясло меня, что даже по прошествии почти двадцати лет, я не могу его позабыть.
Семнадцать лет назад я в очередной раз приехала в село Ново-Никольское. Хотя и родилась я в Петропавловске, но самые приятные воспоминания детства и юности связаны с этим дорогим моему сердцу местом. Там прошло много счастливых и памятных дней моей сознательной детской и юношеской жизни.
Мои мама и папа родились в Ново-Никольском, ходили в одну школу, там же познакомились, а потом поженились. Все мои дедушки и бабушки жили и умерли в этой деревне. А дяди, тетушки, братья, племянники с племянницей и по сей день живут и здравствуют там, в нашей родной деревушке. Так что я по праву могу назвать это место самым дорогим и значимым в моей жизни моей малой Родиной.
Обо всех моих многочисленных родственниках я расскажу в другой раз. А сейчас расскажу, пожалуй, о самом знаменитом члене моей многочисленной семьи, о своем любимом деде Васе, ветеране Великой Отечественной войны, принимавшем участие в самом грандиозном по масштабам сражении того времени Сталинградской битве, которая унесла сотни тысяч жизней людей. Хочу рассказать про деда, который благодаря своему сильному характеру и природной ловкости и смекалке, смог провести долгих 600 дней в немецком плену, выжить в этом аду и вернуться домой.
Как сейчас помню, был весенний солнечный день. Я была в доме дедушки и бабушки: Василия Ивановича и Марии Яковлевны Алхимовых. Бабушка, как всегда, хлопотала на кухне, а дед лежал на печке. Понимая, что дед старый и, может быть, нам не удастся, вот так еще раз поговорить, я решила все разузнать и запомнить, а потом и записать. Подсела к деду и сказала: « Деда, расскажи мне про войну»
Из того, что он рассказал тогда, в моей памяти остался лишь набор слов: Сталинград, плен, поезд, побег, Германия, Австрия. Если бы я только могла вернуть тот день, в который произошел наш с ним разговор!
В основу этой статьи легли воспоминания дедовых детей, моего отца, тети и дядьев. Я долго и упорно мучила их расспросами, названивала в деревню, донимала папу. Но благодаря нам всем, благодаря участию членов поисковых форумов, и получилась эта статья.
Я пишу ее для того чтобы мои дети, дети моих детей знали и помнили, что жил когда то в нашей семье такой человек, Алхимов Василий, который двадцатилетним ушел на фронт и принимал участие в самой страшной войне 20 века. Которому, как и сотне тысяч таких же парней и девчонок, молодыми ушедшими на фронт, хотелось жить. Я хочу, чтобы его потомки знали, что им есть кем гордиться. Я хочу, чтобы помнили. Слова деда запечатлелись в моей памяти, и сейчас, много лет спустя, я помню их.
Вот его рассказ…
28 декабря 1941 года Полудинским районным комитетом я был призван на фронт. Мама плакала, собирая котомку с провизией, и дала мне в дорогу амулет заговоренный, чтобы он меня на войне от смерти оберегал. Этому мастерству ее научила моя бабушка Василиса. Не знаю, амулет ли меня спас, а может, судьба мне была жить долго, но сколько раз смерть смотрела в лицо, а в последний момент обходила стороной. Василиса Кондратьевна золотым человеком была, детей к ней маленьких лечить носили, никому она ни разу не отказала. А сама родом из Орловской губернии, в начале века приехала, да сыновей с собой привезла: Ивана, отца моего, и Петра. Голод был на орловщине, земли скудные. Вот и приехала она с детьми да со всем своим скарбом в Казахстан.
Приехали, обосновались в Ново-Никольском. Вскорости отец женился, маму мою, Арину Тимофеевну, он привез из Ново-Георгиевки. За всю жизнь свою нажили родители 19 детей, но в живых осталось только четверо: сестра старшая Ольга, брат Емельян, я и Николай. Остальные не выжили в те трудные годы. Двадцатые годы были голодные. Хлеба вдоволь не видели. Спасала картошка. Благо почва плодородная была, картошка хорошая родилась.
Появился я на свет холодным зимним днем первого января 1922 года. Мороз такой стоял, что нос страшно было высунуть. Родители назвали меня Василием. Ребенком рос подвижным и смышленым. Когда было мне 7 лет, всей семьей пришлось переехать на небольшой хутор в 8 километрах от деревни – Верный. В народе его называли Бирюк. В царское время землями этими владел помещик по фамилии Бирюков, отсюда и пошло название.
Бирюк был небольшим хутором, дворов 40, но школа в нем имелась. В этой школе я закончил 3 класса, а после матушка отправила в Ново-Георгиевку продолжать учебу. Брат ее родной там жил, Гаврила Кузенев. Я жил там два года и домой вернулся. Образование получил 5 классов.
Немного полегче жили только во времена НЭПа. А как стали большевики раскулачивать, да всех в колхозы загонять, тут и вновь голод начался. У отца скакуны породистые орловские были, так их в колхоз забрали. Что говорить – хлеб отнимали. Люди ямы за домом копали и прятали в них хлеб. Отбирали все, что только было можно отобрать. Есть так хотелось – сил не было. Порой спать ложились на пустой желудок. Отец, бывало, посадит Емельяна во дворе (он слепой был, лошадь в детстве копытом в глаз ударила после этого и ослеп), даст ему прут длинный в руки. Сам на крышу дома заберется и воробьев гоняет. А Емеля прутиком наобум машет и воробьев сбивает. Затем варили их и ели.
Подростком работал учетчиком в колхозе, трудодни крестьянам начислял, а потом за математические таланты и умение общаться с людьми меня счетоводом назначили. Так до самой войны счетоводом и проработал.
А 22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война.
Сборы состоялись на Петропавловском вокзале, нас всех призывников разместили по вагонам и отправили в Акмолинск. По распределению службу мне довелось нести в 128 стрелковом полку 29 стрелковой дивизии, которая там и формировалась и впоследствии вошла в состав 64 Армии. Школу младших командиров проходили в акмолинских степях. После прохождения двухмесячных курсов в феврале 42-го перебросили в город Донецк в мотострелковые части. Меня назначили командиром отделения пулеметчиков. То, что линия фронта совсем рядом, я ощутил уже тогда, когда на самом первом построении скошенный вражеской пулей упал мой земляк из Метлишино. Во лбу у него зияла аккуратная маленькая дырочка, след от снайперской винтовки. Это был первый привет от немцев.
Первые бои принял на территории Украины. Они шли с переменным успехом. Ходили в атаки, отражали контратаки. На Украине природа красивая. Степи такие же как у нас, полынью поросшие, только в их степях конца края не видать. И деревушки, такие же, только дома другие, мазанные, да соломой покрытые. Местные жители с надеждой на нас смотрели. А старушки причитали: «Ой, солдатики, куда же вы против немцев? Куда вы против них с винтовочкой? У них такое оружие, побьют они вас». Оно и правда. С оружием напряжёнка была. Порой одна винтовка на пятерых. Идешь в атаку без винтовки. Зачем? Неизвестно. Рядом бегущего солдата убьют – возьмешь у него винтовку и в бой. Тебя подстрелят, также другой твою винтовку поднимет. Так и переходила эта винтовочка от одного к другому. Первое время трудно было, пока привыкнешь, притрешься. Хотя к войне привыкнуть не возможно.
В начале августа дивизию перебросили в район Котельниково. Немец шел на Сталинград, и командование решило, что наше место здесь. Перед 29 дивизией стояла задача: не пропустить врага к Сталинграду. В это же самое время пришло пополнение: несколько эшелонов бойцов, 208 стрелковая дивизия. Ребята из Сибири, крепкие, выносливые. Думали, вот они сейчас покажут фашистам кузькину мать. Но не тут-то было: разбомбили фашисты четыре эшелона солдат, все до единого погибли. Не успели даже ни одного выстрела сделать.
Людей под Сталинград бросали много, но большая часть гибла. В современных художественных фильмах о войне 5 процентов правды показано. На самом деле реальность была намного страшнее.
День 8 августа мне запомнился особенно. В это время шли бои под хутором Чиков. Потерял я друга своего, земляка Федора Чищенко из 106 стрелкового. У него в кармане лежала бутылка с зажигательной смесью. И надо же пуля – дура попала не куда-нибудь, а именно в эту бутылку. Вспыхнул Федька, как спичка. Помочь я ему не смог, пытался с него огонь сбить, но безуспешно. Воды не было, да и жара стояла. Разве ж тут потушишь? Так и сгорел он заживо.
Ночью с товарищем решили похоронить Федора. Поползли. Стал я его тянуть за собой, а от него куски плоти отваливаются. Я покрепче взялся, потянул – оторвал руку. Взял за ногу – потянул , оторвал ногу. Вытащить его не было ни какой возможности. А тут еще немцы открыли огонь из минометов. Мы слишком близко подползли к их позициям. Пришлось уходить. Так тело Федора и осталось, на поле брани лежать.

Потери в боях были колоссальные, но боевой дух силен. Отвоевывали каждый кусок нашей советской земли. Я был стрелком, воевал с «Дегтяревым». Пулемет, бывало, так нагревался, что порой, когда не было воды, приходилось мочиться в ствол, чтобы хоть как то его охладить. Иначе орудие не стреляло, просто выплевывало пули. Жаждой так мучились, что губы трескались.
Оружие было подотчетным, при потере грозил трибунал. По поводу этого вспоминаю такой случай. Как-то раз отступая, мы переходили речку вброд, и я уронил в воду противотанковое ружье. Тяжелое было очень, поэтому его несли два человека, я и еще один солдат из нашей роты. А место глубокое, ныряли несколько раз, не достали. Один москвич вызвался помочь, здоровый такой парень, сейчас не вспомню его имени. Так и он не нашел его. Зато этот самый парень, тех, кто плавать не умел, на себе на другой берег переносил. Про москвичей говорили, что важные очень, носы задирают, ничего такого сказать не могу. Мне хороший человек на пути встретился из москвичей. А с противотанковым ружьем в этот раз все обошлось. Немного погодя немцы такой обстрел нам устроили, убегали так, что пятки сверкали. Про утонувшее оружие никто не узнал. Ребята не проговорились.
Немцы летом 42-го еще чувствовали превосходство своих сил, поэтому воевали с остервенением. Регулярные артобстрелы и авианалеты. Прежде чем бомбить, пустят в разведку самолет «Фокке-Вульф». Прилетит он, разведает, где наша часть стоит, сбросит парочку бомб и улетает. А немного погодя «Юнкерсы» жалуют. Тьма тьмущая. И как начнут бомбить. Такой дикий вой стоит. Что говорить страшно было. Всем страшно было.
Но как бы там ни было, каждый из нас понимал, где мы находимся. Стреляли из винтовки по самолетам и пытались сбить. Самолет, бывало, так низко летит, что самодовольное лицо пилота видно с наглой ухмылкой. Помню, однажды, удалось сбить одного фашиста. Просто так из винтовки сбили. И каждый из нас думал, что это он сделал.
Напоследок, отстрелявшись и отбомбившись, сбросят немцы бочку дырявую с приделанной к ней изогнутой рельсой. Летит эта бочка с ужасающем воем на землю. Это они так на психику нам действовали. И вообще по-разному пытались вселить в наши души страх и смятение. Листовки агитационные с самолетов сбрасывали. А однажды сбросили какой-то мешок. Несколько человек осторожно подобрались к этому мешку посмотреть, что там. Мало ли, может они опять какую новую гнусность придумали. Открыли его потихоньку, а в мешке человек мертвый и на груди у него табличка с еврейской звездой и надписью: «Это ваш новый председатель»
На войне живешь одним днем. Может так случиться, что это день последний в твоей жизни. И все это прекрасно осознавали. Планов на будущее не строили, плохой приметой считалось.
Расскажу о случае, как в очередной раз я смерти избежал. Позвал командир меня к себе и говорит, чтобы двух бойцов с собой взял да сходил в хозяйственную часть за баранами. Повару обед готовить нужно было. Пошли мы с ребятами. Какое-то время отсутствовали. А когда вернулись, бараны ни кому не понадобились. Разбомбили часть. Тут-то я первый раз и вспомнил про амулет, данный мне Василисой Кондратьевной.
Довелось мне во время войны и в разведку сходить. Ранним августовским утром с двумя товарищами пошли за языком. Как позиции противника видны стали, поползли. Смотрим, вот удача немец: в окопе сидит, а вокруг тишина. Ближе подползли и видим, что это чучело. Фрицы мешок поставили и каску на него нахлобучили. Оглянулись, а нас со всех сторон уже окружают. Отстреливаясь, начали отступать. Удалось благополучно уйти.
Однажды был получен приказ на отступление. Во время отступления пришлось дважды пробиваться из окружения. В землянке, где разместился штаб, на стене была надпись, оставленная нашими предшественниками: «Здесь оставаться нельзя, эта позиция известна немцам» Немецкие самолеты – разведчики , совершавшие облет, уже давно знали о расположении в этой местности окопов и блиндажей. Но наши командиры посчитали надпись провокацией, ведь бои шли за каждый метр земли. Решили дальше не отступать. Переночевали, а как только забрезжил рассвет, налетели «Юнкерсы» и начали бомбить.
Я уцелел лишь потому, что внизу окопа был сделан глубокий подкоп, который между собой мы называли «лисья нора». Так вот я залез туда. Пока бомбили, сидел и думал, наверное, это будет моя могила, засыплет землей, и никто не узнает где погиб солдат Алхимов Василий. Перед глазами сразу пронеслась вся жизнь, вспомнил маму, папу, сестру с братьями. И самое главное, так не хотелось умирать. Бомбежка –это очень страшно. Нарастающий вой самолетов, многочисленные взрывы, крики солдат. Земля гудит и стонет. От взметающейся к небу пыли и комьев земли не видно солнца. Но она как внезапно началась, так же и закончилась, оставив после себя горы изуродованных человеческих фрагментов тел. В общем, словами это ощущение передать очень сложно. Бомбежка – это мясорубка. Если удастся спрятаться, то жив останешься. Но обычно после них уцелеть удавалось единицам. Во время этого авианалёта, полегли все командиры. Бомбой был уничтожен штаб. В живых осталось около 20 человек. В таком составе мы стали добираться до наших частей.
После переформирования и отдыха перебросили под Сталинград. Бои были очень ожесточенными. Захватом Сталинграда Гитлер пытался перерезать волжский путь, а затем, продвигаясь по Волге на юг, выйти к Каспийскому морю, тем самым отрезать нашу страну от главных источников нефти и захватить экономически и стратегически важные районы СССР. Для Гитлера захват Сталинграда был принципиально важен. Ведь этот город носил название его самого главного врага.
А у южных границ СССР уже стояли несколько турецких дивизий в ожидании, что Сталинград падет. Турецкое правительство подписало с немцами договор о вступлении в войну лишь после того, как немцы войдут в Сталинград. Мы просто не могли отдать этот город. Если бы это произошло, исход войны был бы очевиден.
В конце августа 1942-го дивизия вела упорные бои на ближних подступах к Сталинграду. Случайно мне довелось встретиться с земляком Петром Вербенским. Их часть, так же как и вся дивизия, отступала, Петро трактористом был в 155 гвардии артиллерийском полку. Оружие вывозили на лошадях да на тракторах. Догнал я его, вскочил на подножку трактора и спросил как там ситуация на линии фронта, почему опять отступаем? Петро сказал: «Плохо, Васька, если сейчас не уйдете, бомбить вас будут» И как потом оказалось, прав был Петр. В то время как все отступали, наш полк должен был держать оборону.
Было это 29 августа 1942 года. Оборона была создана тремя эшелонами, я находился в первом. Гитлеровцы нанесли массированный удар по нашей обороне. Авиация и артиллерия ударила по 2 и 3 эшелону, полностью уничтожив их. А по-нашему ударила танками 4-ая Армия немецкого генерала Гота. Ситуация была такая, что сразу ясно стало, что это мой последний бой. Уходить было некуда.
Одному земляку удалось выйти из окружения. Лошадь от взрывов чумная бежала мимо, схватил этот парень ее за хвост. И понесла она его, так он изловчился на нее верхом взобраться и уйти. Пулеметчики немецкие стреляли вдогонку, но так и не попали. А тут и танки подошли. Успел я только спрятать свою красноармейскую книжку в норку в окопе. И как сейчас помню, выскочил из танка немец, здоровый такой, раза в три меня больше. На всю жизнь я его лицо запомнил. А у меня на поясе граната лимонка висела. Потянулся я за этой лимонкой, а он автомат на меня направил, палец указательный вперед выставил, имитируя выстрел, и спрашивает: « Пух, пух?» А потом спокойно так, показывает рукой чуть пониже пояса и говорит: «Киндер, киндер, цвай киндер». Я его понял, что детей у него маленьких двое, а я его убить хочу. И как даст он мне своим пудовым кулачищем, так искры у меня из глаз и посыпались. Очнулся я, а глаз сразу заплыл.
Первым делом они с нас звездочки с погон и пилоток сдирать стали. У немцев принято так было. Хвастались между собой, кто сколько русских убил или в плен взял. Потом обыскали. После обыска построили в колонну и погнали на запад. Со мной в плен попали земляки мои Григорий Черебедов, Федор Клепов да Коля Зайцев. Мы с Григорием в первых рядах шли.
Долго пешком шли, устали, отстали немного. А как услышали, что ослабленных расстреливают, и быстрее зашагали.

ОНИ МОГЛИ БЫ СЛОЖИТЬСЯ ПО ИНОМУ, НЕ БУДЬ ВОЙНЫ...Рассказы, КОТОРЫЕ ПИШЕТЕ ВЫ.

ОНИ МОГЛИ БЫ СЛОЖИТЬСЯ ПО ИНОМУ, НЕ БУДЬ ВОЙНЫ...
Рассказы, КОТОРЫЕ ПИШЕТЕ ВЫ.