Лазаревы

Батюшка с фотоаппаратом. Статья о настоятеле храма Святителя Николая Чудотворца д. Узмёны священнике Павле Волынцевиче. Духовно-просветительный журнал "Врата небесные" 2010 г. №11
Как-то раз, столкнувшись возле храма с шумной толпой туристов,
без остановки снимавших всё и вся на свои цифровые камеры, я
услышал мнение пожилого человека, вооружённого старомодным
«Зенитом»: «Ну что это за фотография, когда думать не надо?» И
действительно - как мало времени потребовалось, чтобы
фотография перестала быть для нас чудом. Нажал на кнопку и...
забыл. Может быть, именно поэтому, когда смотришь на старинные
снимки, поражаешься удивительной достоверности памяти, которая
в них заключена. Может быть, поэтому в храмах и не
благословляется фотографироваться - как мы привыкли, в обнимку,
на фоне святых икон, - чтобы не забывать о Божием чуде, даже
невольно не кощунствовать над святостью каждого мгновения
жизни, данной нам Богом.
В истории фотографии много имён, прославивших её, сделавших
искусством. И нет ничего удивительного, когда камеру в руки берёт
художник. Гораздо более непривычно, когда фотографировать
начинает... батюшка.
1900 год. Хаты белорусского села.
Река. Открытые, чуть наивные лица крестьян, смотрящих в
объектив чудо- камеры. Фотограф - протоиерей Павел Волынцевич.
Священник с фотоаппаратом. Кем он был? Каким человеком? Уже
не узнаем, не спросим, не поговорим...
Дмитрий Серебрянников: «Начало этой истории поразительным образом связано с моим паломничеством в Почаевскую лавру. Наш батюшка, отец Андрей, который ездил вместе с нами в Почаев, купил себе шляпу. Обыкновенную такую шляпу, плетеную, соломенную. И они вместе с сыном в Почаеве сфотографировались - батюшка в подряснике и в этой самой шляпе. А я про себя подумал: «Батюшке-то идет шляпа, прям как на старинной фотографии!» В дореволюционной России батюшки обычно ходили в шляпах. Куда ни посмотришь - если священник вне службы, он всегда в шляпе. И вот буквально на следующий день по приезде мне звонит мой знакомый Тадеуш Зеленский и предлагает старинные негативы. Я заинтересовался. Смотрю - а на негативе батюшка в шляпе! Это было достаточно яркое совпадение. И не случайное, очевидно. Так фотоснимки попали ко мне в руки».
Распечатать хрупкие негативы коллекционерам помог фотограф Владимир Сутягин. Вместе они проделали


Первая фотография в коллекции датирована 1900 годом, последняя -1959 г. Фактически до самой смерти в 1962 году отец Павел продолжал заниматься фотографией. Более полувека фотоаппарат был его неизменным спутником во все моменты жизни.
Большую и дружную семью можно видеть на многих фотографиях. Сам отец Павел Волынцевич был сыном диакона Константина Волынцевича, имевшего только начальное образование, но нашедшего средства выучить троих сыновей. На всех снимках «семейного» цикла присутствует особая культура этих людей - в одежде, позах, выражениях лиц. Матушка Вера играла на фортепиано, шила. Квартира Волынцевичей в Узменах поражает интеллигентностью - картины на стенах, фикусы, книги и даже… рояль. А ведь в те далекие годы крохотные Узмены насчитывали всего несколько дворов!

огромную работу, отсканировав все кадры, упорядочив и детально описав коллекцию. И были поражены увиденным. Постепенно удалось установить имя фотографа, его родственников, людей, запечатленных на снимках. И началась кропотливая исследовательская работа.

Не услышим его голос. Он давно ушёл из жизни. Но после фотографа осталось нечто большее - его взгляд на мир. В каждом снимке всего на короткое мгновение остановилась целая жизнь длиной в шестьдесят лет, удивительным образом соединились живой взгляд самого фотографа и естественность заснятого.
Открытие имени протоиерея Павла Волынцевича произошло благодаря минскому коллекционеру Дмитрию Серебрянникову и фотографу Владимиру Сутягину. Сидя за чашкой чая в мастерской фотографа, слушаю удивительный рассказ о находке.
Родители
РодителиСвященник Павел Волынцевич с семьёйВладимир Сутягин: «В первый раз по следам Павла Волынцевича мы поехали осенью с фотографом Максимом Черноголовом. Напротив Узмен когда-то была усадьба Юстинианово. Узмены и Юстинианово напротив друг друга, через Западную Двину. Раньше было проблемой переправиться на другой берег, нужно было ехать за тридевять земель и ждать паром. Приезжаем мы в Юстинианово и видим там только что открытый, новый мост! Вот такой «зеленый свет» получили мы с самого начала. В Узменах сохранились храм и дом батюшки, в котором сегодня находится школа. Рядом с храмом могила матушки Веры, а сам батюшка похоронен в Волковыске. Но тогда мы еще этого не знали - расспрашивали прихожан, искали потомков о. Павла Волынцевича. Подключили историка Надежду Савченко, которая сделала официальный запрос. Таким образом удалось найти сведения о судьбе сына и невестки о. Павла Волынцевича, а самое главное - его внучку, Людмилу Сергеевну, проживающую в Минске. Мы немедленно связались с ней, поехали в гости. Неожиданная удача - у Людмилы Сергеевны сохранились альбомы с фотографиями деда! Негативов у нас на тот момент было 140. У нее находим столько же фотографий в альбомах, которые не дублируются с этими негативами. А чуть позже отыскались еще фотографии, в результате чего было собрано 320 снимков.
В кругу близких
В кругу близкихДолгое время мы сомневались - кто снимал? Окончательно сомнения ушли только после изучения альбомов, в которых рукой сына отца Павла Сергея помечено: «Фотографии папаши». Еще позже обнаружились два негатива, подписанных самим отцом Павлом Волынцевичем.
Кадр за кадром перелистываем семейный альбом - историю семьи Волынцевичей. Первые снимки сделаны в местечке Косута, где отец Павел начинал служить, несколько - в Дисне, где короткое время исполнял обязанности инспектора воскресных школ. Большая же часть полувековой фотолетописи относится к периоду 1904-1947 гг., когда отец Павел Волынцевич служил настоятелем Свято-Никольского храма в д. Узмены. Снимки последних лет его жизни сделаны в Крево, Шерешево, Волковыске.Батюшка не делил фотографию по каким-то особым темам, не увлекался съемками только лишь портретов или архитектуры. Он снимал все. По воспоминаниям его прихожан, отец Павел был особым человеком, сочетавшим в себе глубокую веру с пристрастием натуралиста. Батюшка вел дневник наблюдений за текущей жизнью, куда записывал все: астрономические и погодные явления, температуру и многое другое. Потомки старых узменских прихожан рассказали о том, что дневник был сожжен безбожниками вместе с церковной утварью… Если бы можно было подкрепить фотографии дневниковыми записями!
Батюшка писал картины и иконы, о чем вспоминает его сын Сергей. Сохранилась только фотография одной из его работ. Все образа, написанные рукой отца Павла, сгорели во время пожара.

Новый дом
Новый домЕсть среди фотографий священника Павла Волынцевича и уникальные. По мнению большинства исследователей, единственное дошедшее до нашего времени изображение усадьбы Юстинианово можно видеть только на рисунке Наполеона Орды. А благодаря фотографиям отца Павла мы видим и саму усадьбу, и ее обитателей.
Коллекция снимков священника Павла Волынцевича уникальна еще и потому, что старинные стеклянные негативы очень хорошо сохранились. Благодаря заботливым рукам самого фотографа, прихожан, долгие годы сохранявших архив после переезда батюшки из Узмен, его сына Сергея, перенявшего любовь отца к фотографическому делу, эти бесценные снимки избежали уничтожения и забвения. Ведь сохранить стекло миллиметровой толщины возрастом в столетие - дело нешуточное!
Все негативы стеклянные, размером 9/12 см. Любопытно, что в камере был дефект, оставлявший черный след на всех фотографиях вплоть до 1908 г. Многие негативы удалось датировать именно по этому следу от камеры. В 1908 г. у батюшки появляется второй аппарат. Интересная техническая особенность видна и на кадрах, сделанных новым фотоаппаратом.

Увеличитель, на котором о. Павел печатал свои снимки, имел формат 9/12 см, а негатив в фотоаппарате - 9/14 см. Поэтому два лишних сантиметра на негативе приходилось осторожно откалывать. Только несколько негативов имеют формат 9/14. Возможно, они просто не были напечатаны.
Отец Павел всю жизнь тихо и мирно служил на своем приходе. Окончил свои дни в сане митрофорного протоиерея. Трудно даже представить себе - в советское время священнослужитель, «социально-чуждый элемент» ходит с фотоаппаратом и фотографирует! Но может быть, Господь сохранил отца Павла именно ради его свидетельства о далекой уже от нас, ушедшей жизни. Чтобы нажать на кнопку и - не забыть…

http://hram-miory.vitebsk.by/Pavel_Valincevich.html
Батюшка с фотоаппаратом. Священник Павел Волынцевич д. Узмёны

КАК АЛЕКСАНДР ЕМЕЛЬЯНОВИЧ НЕ СТАЛ ПРОФЕССОРОМ

Накануне введения устава 1835 г. Казанский университет состоял
‘ из четырех факультетов или ^отделений наук“: нравственно-политического, физ.-математического, врачебного и словесного; количество пустовавших кафедр было весьма велико. К концу 1828 г. числились вакантными такие—по н р а в.-
п о л и т и ч е с к о м у о т д е л е н и ю : кафедры 1) прав естественного, политического
и народного, 2) гражданского и уголовного судопроизводства, 3) прав знатнейших,
как древних, так и нынешних народов, 4) дипломатики и политической экономии;
по ф и з.-м а т е ма ти ч е с к о м у о т д е л е н и ю : химии и металлургии (за увольнением проф. Купфера), астронома наблюдателя, теорет. и практич. физики; по
в р а ч е б н ом у о т д е л е н и ю —хирургии. Поэтому ряд профессоров сверх своих
кафедр занимали и „придаточные“

Недостаток профессоров, особенно русских, было решено
профессоров, уничтожить путем посылки русских начинающих ученых за-границу. И вот в 1828. году Казанский университет во исполнение высочайшего
повеления (1827 г.) о том, чтобы „для образования русских профессоров послать лучших студентов человек 20 в Дерпт, а потом в Берлин или в Париж“,
выбирал из числа студентов кандидатов и магистров, желающих отправиться
для такой подготовки.

К 1834 г. количество вакантных кафедр мало сократилось, хотя
университете. личный состав и увеличился, а именно в 1834 г. было два заслуж.
профессора, 18 ординарных (вместо 28 по штату), 3 экстра-ординарных (вместо 4)
и 11 ад’юнктов (вместо 8)
32

Для того, чтобы попасть в Дерпт, нужно было сначала отработать ассистентом при действующем профессоре.
Александру Емельяновичу на его ходатайство было отказано и предложено сначала доказать. что он обладает незаурядными способностями.

Видимо в 1837 году вакантные места закончились.

Александр емельянович оценил бесперспективность педагогической деятельности и перешел на службу в министерсво внутренних дел.

"рост количества студентов был довольно слабым.
„Это было совершенно естественно, пишет в отношении всех университетов (исключая Московский) П. Милюков, т. к. дворянство, стремившееся в военную службу,
предпочитало специальные учебные заведения; для чиновников введены были особые упрощенные курсы; лица, желавшие обеспечить детям не одну только карьеру,
но и правильное воспитание, предпочитали частные пансионы“. В университеты
„оставалось итти только для педагогической карьеры или для получения казенной
стипендии. Конечно, второе привлекало больше, чем первое; поэтому родители казенных стипендиатов и они сами употребляли всевозможные усилия, чтобы ускользнуть от учительской службы по окончании курса... Студенты не были ничем заинтересованы в успешном прохождении курса, кроме, конечно, идеальных побуждений,
встречавшихся не часто“
34
).
Учебный год начинался в половине августа, и лекции шли до конца мая. Конец мая и первая половина июня заняты были .экзаменами. Зимний вакат длился
с 21 дек. по 9 янв. Курс учения в каждом факультете продолжался тр года, кроме
медицинского, в котором он был четырехгодичный. Студенты, принимаемые „отнюдь
не ранее 16 лет“
35
), делились на к а з е н н ы х , живших в университете и получавших все содержание от казны и обязанных, по окончании университета, прослужить
на государственной службе шесть лет;
пансионеров, тоже помещавшихся в здании
университета и на казенном содержании, но за определенную плату,
и с в о е к о ш т н ых, живших на квартирах.
З а посещение лекций они ничего не платили и вместе с пансионерами не несли никаких обязательств в отношении службы правительству.
Были еще в весьма ограниченном количестве в о л ь н ы е с л у ш а т е л и , не пользовавшиеся никакими привиллегиями и носившие „партикулярную“ одежду.
Все же остальные студенты носили форму, состоявшую из однобортного мундира, двубортного сюртука—все с белыми гладкими пуговицами, из сукна темно-синего, а с 1831 г.—
темно-золеного цвета. При мундире надевали трехугольную шляпу и шпагу бэз темляка, висевшую на отлете, на двух пасмах кожаной портупеи. У щеголей портупея
была из черной шелковой ленты муарэ.

Одночасовые лекции происходили с 8 ч. утра до 2-го часа дня и читались
в аудиториях, в которых на стенках кафедр было написано славянскими буквами:
„В злохудожну душу не внвдет премудрость, ниже обитает в телеси, повинном
греху
3
). После обеда желающие студенты занимались обучением искусствам: живописи, музыке, танцам, церковному пению. Очень немногие профессора преподавали по печатным руководствам; чаще же было так, что они давали записки своих
лекций, которые студенты списывали или же, наконец, лекции только читались (вернее—говорились). В последнем случае студенты „записывали со слов“ по очереди
35
всю лекцию, объединяли лекцию в одну тетрадь и носили профессору для просмотра, после чего студенты списывали эту лекцию в свои тетради

Устав 1835 г. „Николаевский“ университетский устав особенно определенно
подчеркнул дворянсио-классовый характер правительственной политики в области
просвещения. Министр Уваров так выражал две главные цели реформы 1835 г.:
„во первых, возвысить университетское учение до рациональной формы и, поставив
его на степень, доступную лишь труду долговременному й постоянному, воздвигнуть благоразумную преграду преждевременному поступлению на службу молодежи
еще незрелой; во вторых, привлечь в университет детей высшего класса в империи
и положить конец превратному домашнему воспитанию их иностранцами“

Казань 30—40-х Но многое осталось бы для нас неясным в истории Казангодов. ского университета, если бы мы попытались рассматривать эту
историю лишь в свете общеуниверситетского устава и министерских циркуляров.
Университет рос в определенных местных условиях, подвергаясь влиянию экономики и культуры края, и, сообразуясь с этими факторами, развивал свою деятельность. Первенствующую же роль во влиянии на университет играла, конечно, сама
Казань. Тем более нельзя забывать, что сороковые годы представляют особо интересный момент в жизни русского государства вообще и отдельных областных
единиц его, в частности В эту эпоху, совершенно справедливо замечает Загоскин,
подготовляется разложение бюрократических и центральных начал, которыми ознаменовывается XVIII и первая половина XIX в.; в эту эпоху высказывается открытый протест против начал, проводившихся в жизнь Аракчеевыми, Магницкими и
Руничами; в эту пору раздаются с академических кафедр искренние и авторитетные голоса, мало по малу заглушающие собою лепетание прежних сикофантов
мысли и слова; в эту пору воспитывается, наконец, то поколение людей, которым
«уждена была крупная роль проводников известных РЕФОРМ 60 г.г.

АЛЕКСАНДР ЕМЕЛЬЯНОВИЧ ВСТАЛ ВО ГЛАВЕ РЕФОРМИРОВАНИЯ КАЗАНСКОГО ОКРУЖНОГО СУДА В 1869 ГОДУ.

Казань никогда не могла принять, пишет Загоскин, окраску города исключительно „дворянского“, каким были, например, Симбирск, Пенза, Смоленск: этому
препятствовало значение города, как центра „образовательного“ и административного, благодаря чему здесь всегда существовали кружки ученые, литературные и
чиновнические; но все же дворянский элемент был весьма ощутителен на общем
фоне Казанской общественности 40-х г.г. Это особенно сильно сказывалось по
зимам 77
). На страницах Казанской губернской газеты мы еще читаем и в 40-х г.г.
об‘явления о том, что „продается кучер, знающий и лакейскую должность, с женою, оба молодых лет“, что управляющий удельною конторою „желает приобрести
семейство дворовых людей, предпочтительно такое, в котором дети обоего пола
от 12 до 16 лет“, что в доме Степанова на Красной улице „продается семейство
дворовых людей: повар 40 лет, башмачник 23 и лакей 17 лет“. В статистике нравственности г. Казани значится, что в 1843 г. содержалось при полиции 437 человек крепостных людей „по воле господ“, а в тюрьме сидело 13 человек „за ослушание помещиков и отыскивание вольности“


В тридцатых—сороковых годах Казань еще продолжала сохранять веками
унаследованное значение связущего звена между Европою и Азиею. Пароходство
в то время едва зарождалось в волжском бассейне; железных дорог еще не существовало, и Казань была, благодаря отсутствию скорых и удобных путей сообщения со столицами, действительным центром торговой, промышленной и общественной жизни обширного волжско-камского района. Будущие соперники Казани—Саратов и Самара—в ту пору еще и не помышляли о той экономической роли, какую
они стали играть впоследствии: „Самара представляла собою к началу 40-х г.г.
затерянный на луговой стороне среднего Поволжья уездный городок с каким нибудь десятком тысяч жителей, а Саратов продолжал оставаться тою „глушью“,
ссылкою в которую грозил своей провинившейся дочери грибоедовский Фамусов“.
В конце 30-х годов город распадался на 5 частей, вмещавших в себе 146
улиц и переулков, из которых 11 были замощены камнем, 12 торцами, а остальные 123 улицы оставались незамощенымй. Известный русский геолог Гельмерсен,
посетивший Казань в 30 г.г., заявлял, что этот город „принадлежит, бесспорно,
к наилучше построенным городам России: прекрасные здания в новом вкусе, древ-
47
ние церкви, крепость и мечети со стройными минаретами украшают и разнообразят ее“. Чех Михаил Котлер, бывший в Казани в 1841 г., бросает замечание, что
Казань видный, чистый и красивый город, каким он ее вовсе и не воображал:
улицы ровны и широки, дома каменные, церкви высокие и т. д.


Администрация Казанский университет начал жить по новому уставу с 1-го авуниверситета.
Г
уС т а
1837 г. Накануне его введения были перевыборы ректора,
при чем Лобачевский оказался избранным (на четырехлетие), большинством 17-ти
против двух голосов
81
)-

СЕКРЕТНЫЙ ЦИРКУЛЯР

Регулирование со- Правительство все более и более начинает интересоваться
"д^дшмТины^
с °Ци а л ь н ы м составом студентов. Обнаружив, что кроме дворянстудентоз. ского в университеты начинают просачиваться и представители
»других классов, правительство приступает к регулированию приема
в университеты, стараясь превратить университеты в привиллегированные институты. В секретном циркуляре министерства попечителям (1840 г.) рекомендовалось
при приеме студентов обращать внимание на их происхождение. „При возрастающем повсюду стремлении к образованию, писал министр Уваров, наступило время
пещись о том, чтобы чрезмерным этим стремлениям к высшим предметам ученья
не поколебать некоторым образом порядок гражданских сословий, возбуждая в
юных умах порыв к приобретению роскошных знаний, практическое приложение
коих впоследствии, весьма часто не подтверждаясь успехом, обманывает надежды
недостаточных родителей и мечтательные ожидания юношей“.

ПОСЕЩЕНИЕ УНИВЕРСИТЕТА ИМПЕРАТОРОМ НИКОЛАЕМ I В 1836 ГОДУ

20 августа. В 7 часов утра в Казань прибыл Император Николай I Павлович. В 11 часов
началось его знакомство с 1-й гимназией, а в 12 часов — с Университетом. Войдя в здание, он прошел в церковь, похвалил освещение храма и иконостас. В зале собраний Попечитель Казанского учебного округа граф М.Н. Мусин-Пушкин поименно представил
Императору всех университетских чиновников и преподавателей. Особым милостивым
вниманием осчастливлены были ректор Университета Н.И. Лобачевский, профессор терапевтической клиники Н.А. Скандовский и профессор механики П.И. Котельников.
Затем Государь прошел к студентам.
После встречи с чиновниками и студентами Император осмотрел аудитории, физический и нумизматический кабинеты. В кабинете редкостей он обратил внимание на ламу,
в полном облачении стоявшего у буддийского жертвенника, и вступил с ним в разговор.
Переводчиком был профессор Университета А.В. Попов.
Николай Павлович осмотрел кабинеты минералогический и зоологии, спальни студентов, умывальники, комнату для чтения, библиотеку и студенческую больницу в нижнем этаже. В механическом заведении механик К.П. Ней показал Императору сделанные
им приборы. Государь посетил также студенческий буфет, столовую, кухню.
После осмотра главного здания Его Императорское Величество обошел строящиеся
объекты, не минул и обсерватории. Монумент Г.Р. Державину повелел поставить посреди университетского двора.
Вечером 21 августа Император соизволил быть на университетском балу, на котором
присутствовали и студенты. Высоко оценив деятельность Университета, Государь пожаловал Попечителю учебного округа орден Св. Владимира 2-й степени Большого Креста.
При обозрении Университета Императора сопровождали генерал-адъютанты граф
А.Х. Бенкендорф, граф К.Ф. Толь, граф А.Г. Строганов, В.Ф. Адлерберг, В.А. Перовский,
генерал-лейтенант И.Н. Скобелев и еще некоторые другие сановники.
Отчет Императорского Казанского Университета, 1827 - 1844. С. 435 - 438; НАРТ, ф. 92, оп. 1, д. 4420,
л. 62 - 66.

https://repo.kpfu.ru/jspui/bitstream/net/16871/1/650774.pdf
Летопись Казанского Государственного Университета Т. 1 1804 - 1945

ПООЩРЕНИЕ ЗА УСЕРДИЕ


1838 13 апреля. С целью временного облегчения приобретения ученых степеней преподавателями, состоящими уже в университетах и известных Министерству по способностям
и усердию, Император повелел, «чтобы в течение 1838 года, в виде изъятия из общего
правила, дозволено было университетским преподавателям, не имеющим еще звания ординарных профессоров, для получения докторской степени написать и публично защищать диссертации по главному предмету каждого».
Журнал Министерства Народного Просвещения, 1839. Ч. XXII, отд. 1, с. 6.
23 апреля. Императорским повелением Министру Народного Просвещения позволено
письменно представлять Его Величеству отличнейших своекоштных выпускников университетов, «дабы при определении их на службу, по желанию родителей, было оказываемо некоторое снисхождение к семейному их положению и к дальнейшему их назначению на поприще государственной службы».
Сборник постановлений по Министерству Народного Просвещения. Т. 2, отд. 1, с. 1334.