Дворянинович (Дворанинович, Дворянинович-Высоцкий)

Оставлю тут материалы о Лидии Владимировне Дворянинович (Серой по мужу), потому как сегодня он в доступе, а завтра - может, уже нет...
сайт РУССКИЕ ЛАТВИИ

«Это - Серая!»
Александр Малнач
Газета «ЧАС» 2006-05-30 https://www.russkije.lv/ru/journalism/read/malnach-seraya/

Познакомившись с Лидией Владимировной Серой, я понял, что один положительный пример стоит сотни отрицательных. Лидия Владимировна преподает латышский язык, и преподает его хорошо.

Если бы в каждой русской школе был хотя бы один такой учитель, как Серая, то проблема латышского языка отпала сама собой

Семи пядей во лбу

Часто приходится слышать охи-вздохи по поводу незнания русскими латышского языка. Старшее поколение языком не владеет по определению. Среднее учило язык самостоятельно, без отрыва от производства. Сделали было ставку на молодежь. Количество часов латышского языка в русских школах утроили, билингвальное обучение ввели, «реформу» запустили... А результаты?

Нет, оценки, конечно, в норме. В среднем даже выше, чем по родному языку. Но по-латышски молодежь не говорит. И не пишет.

Лучшие умы ломают голову над причинами. Кричат о тупости, нелояльности, тлетворном влиянии родителей и неблагоприятной политической ситуации. Но мы-то с вами знаем, что дело в методике и практике преподавания. Хороших методик обучения латышскому языку в Латвии нет. Или их держат в глубокой тайне. И если учитель не семи пядей во лбу (чтобы разработать собственную методику), тем более если он просто носитель языка, срочно переквалифицировавшийся в преподаватели, то хорошими оценками в табеле успеваемости дело и ограничится.

Лидия Владимировна Серая собственную методику разработала. И последние 15 лет несет в массы учащихся знание государственного языка. И не только знание, но и любовь к нему.

Как известно, самое трудное в языке - это грамматика. Те, кто ведет своих учеников (так делает большинство) по пути зубрежки, едва ли приведут их к цели. Задача учителя - сделать грамматику прозрачной. И Серая (как называют между собой Лидию Владимировну ребята) с этой задачей справляется. Ведь то, что было разъяснено живым языком и многократно, урок за уроком, применено на практике, оседает даже не в памяти, а где-то на подкорке, где и полагается обитать языку.

Множество приемов, придуманных Серой, работают безотказно. Лидия Владимировна не устает повторять ученикам правила, умеет сделать их простыми, доступными для понимания и запоминания. Ей удается наполнить содержанием каждую минуту урока. У нее не скучно даже тогда, когда идет ковровый опрос и все отвечают один и тот же текст.

Само собой, дисциплина. Само собой, непреклонная требовательность. Увернуться, отсидеться, уйти от ответа невозможно. Не случайно Серую боятся уже заранее. Трепещут, узнав, что именно она будет в новом учебном году преподавать латышский язык. И спустя годы, заслышав ее голос, переглядываются не то с ужасом, не то с благоговением и говорят: «Это Серая!»



Высший суд

И еще ей пишут полные благодарности письма.

«Всеми уважаемая учительница Серая, когда первый раз я услышал ваш голос, я подумал: мне конец. Я никогда не забуду ваши фразы: laiks iet, es esmu godīga skolotāja и еще mani neinterese tava biogrāfija . Это мои самые любимые фразы».

«Мне нравится посещать уроки латышского языка. Нравится и сам предмет, и то, как Вы его преподаете. На уроках у Вас всегда интересно и довольно сложно одновременно. Вы четко и понятно объясняете новые темы, достаточно строго спрашиваете с нас пройденный материал. Я считаю, что многому у Вас научился, стал лучше знать латышский язык».

«Спасибо вам за все, что вы для нас сделали. Мне очень нравилась ваша неординарная методика обучения. Несмотря на то, что вы иногда кричали на нас и сердились, я знал, что вы делаете это для того, чтобы мы за три года выучили латышский язык, а не валяли дурака, и поэтому я на вас за это не обижался».

«...Может, вам стать немного помягче, потому что когда ученики выходят отвечать, они начинают волноваться и иногда что-нибудь забудут или перепутают. Хотя, если вы станете помягче, то это может повлиять на подготовку к уроку. Так что оставайтесь такой же строгой и самой лучшей учительницей по латышскому языку!»

«Не хочу с Вами прощаться. Очень уж Вы хорошая. Сначала было очень трудно привыкнуть к Вам, а потом было легко. Вы очень отличаетесь от других учителей добротой, умом, системой учебы и, главное, своей красотой. Ведь каждый человек красив по-своему».

Из этих писем можно было бы составить целую книгу. Книгу восхищенных отзывов и предложений, которые сводятся к пожеланиям оставаться требовательной и справедливой. Ребята их пишут на последнем уроке, когда сданы все задолженности и выставлены все отметки. Они знают, что не переступят уже порог кабинета Лидии Владимировны, и потому могут быть вполне откровенны.

Письма эти Лидия Владимировна хранит бережно, многие из них помнит наизусть и иногда цитирует ко всеобщему удовольствию. Иной, более страстной и беспристрастной одновременно, аттестационной комиссии у учителя нет и быть не может. Не все осмеливаются открыто предстать перед ее судом (суд коллег всегда более снисходителен), но каждому без исключения эта комиссия выписывает персональный аттестат зрелости или незрелости. В нем только две позиции, два предмета: любовь к детям и профессиональная состоятельность. Лидии Владимировне ее ученики и по одному, и по другому предмету, не скупясь, ставят высшие баллы.

Езжайте в свою Латгалию

Самое интересное в этой истории то, что Серая выучила латышский язык самостоятельно, автодидактом.

Окончив с красным дипломом Новозыбковский (Брянская область) педагогический институт, она только в 1958 году приехала в Латвию - по месту службы мужа. Не сразу, но нашлась работа по специальности. Директор создававшейся на базе Калнциемского детского дома школы-интерната Александр Леперс рискнул взять учителя без опыта работы. Рискнул и не ошибся.

Тогда Серая ни слова не знала по-латышски. Преподавать же нужно было детям, которые ни слова не знали по-русски.

Вначале были трудности с взаимопониманием. Но, проработав в интернате шесть лет, Лидия Владимировна волей-неволей язык выучила. А грамматику уже учила сама.

Легко влилась в коллектив. На общих посиделках веселилась и пела вместе со всеми. Директор восхищался: «Вы как настоящая латгалка!» Александр Леперс был латгальцем и охотно принимал на работу латгальцев. От коллег Серая и переняла латгальский акцент.

- Если в транспорте какой скандал, - смеется Лидия Владимировна, - я обязательно встряну, и мне не раз говорили: «Езжайте в свою Латгалию».

А дальше было всякое. Родились близнецы, менялись места жительства и места работы. Серая побывала учителем начальных классов, завучем, инспектором РОНО и даже директором двухпоточной школы.

- Я как крыса, - говорит о себе Лидия Владимировна, - все время куда-то карабкаюсь. Меня стряхивают, а я карабкаюсь.

Докарабкалась до министерства высшего и среднего специального образования. Два года работала методистом при министерстве и еще два года фактически руководила отделом кадров. Работа интересная, престижная, но по тем временам не хлебная. И Серая ушла зарабатывать себе пенсию на должность завуча в торговый техникум. В техникуме ее застала перестройка. А там и Атмода. Из всех щелей потянуло сквозняком национализма, и Серая ушла в обычную рижскую школу преподавать русским детям латышский язык. Уехала в «свою Латгалию».

Корни

А вообще-то Лидия Владимировна москвичка. Ее родители, студенты Московского пединститута им. Ленина, окончили учебу и по распределению были направлены на Брянщину, в Новозыбковский педагогический институт. Лидии было тогда два года. Незадолго до войны отец поступил в аспирантуру (когда началась война, он вступил в народное ополчение и с войны не вернулся), а буквально за несколько дней до войны и мать отправилась в Москву подавать документы.

Лидия с бабушкой осталась в Новозыбкове. Эвакуироваться не успели. Последний поезд, на котором должны были ехать, у них на глазах разбомбила немецкая авиация.

- Я помню эту картину, - делится детскими воспоминаниями Лидия Владимировна. - Эти всполохи, эти самолеты низко летящие, из пулеметов расстреливающие бегущих людей. Люди сделали гору чемоданов, мешков в скверике и разбежались, а бабушка из горящего здания станции таскает наши вещи. А я кричу: «Бабушка, бабушка!» И вижу: люди бегут и падают, вокруг все горит, и я, маленькая девочка, одна... Переночевали у знакомых в землянке. С собой бабушка взяла только чемоданчик с документами, а остальные вещи за ночь растащили. Так мы все потеряли.

Немцы вошли в город на другой день. Выгнали Лидию с бабушкой из квартиры, и для них началась полная невзгод и лишений жизнь в оккупации. Суровой зимой 41-го года Лидия обморозила себе пальцы рук, и с тех пор, когда за окном мороз, они болят и кровоточат, напоминая о войне. Советские войска освободили Новозыбков осенью 43-го года.

Лидия, как и положено семилетнему ребенку, пошла учиться в советскую школу. Правда, уже умея читать.

- Бабушка достала русский букварь, в то время это был подвиг, и научила меня читать. Бабушка из чувашской деревни, из крестьян, чистокровная чувашка, не знала ни слова по-русски. Мечтала быть учительницей. Но обучение велось только на русском. И она поступила прислугой в русскую семью, чтобы выучить язык. За два года бабушка выучила. Да так, что знала его лучше многих русских. Поступила в семинарию, окончила ее и всю жизнь, до пенсии, проработала сельской учительницей.

Незаменимых... есть!

В семье Лидии Владимировны все тянулись к образованию. Мама уже после войны окончила аспирантуру, защитила кандидатскую диссертацию. Всю жизнь преподавала. И Лидия Владимировна пошла по стопам предков.

Их упорство и настойчивость она унаследовала и приумножила. Бабушка знала русский язык лучше многих русских, а к Серой обращаются за советом коллеги-латыши. И журнал заседаний педагогического совета школы на госязыке приходится вести именно ей.

Если бы в каждой русской школе был хотя бы один такой учитель, как Серая, то проблема латышского языка отпала сама собой

Но, похоже, государство чихать хотело на разработку удобных методик преподавания и подготовку достойных кадров. Смотреть в корень - не в обычае госмужей и чиновников.

...А Лидии Владимировне на днях исполнилось 70 лет. И она планирует уйти на покой...
_______________________________

Лидия Серая https://www.russkije.lv/ru/lib/read/l-seraya.html
Лидия Владимировна Серая (26 мая 1936, Москва, РСФСР – 10 декабря 2020, Рига, Латвийская Республика) – педагог, учитель латышского и русского языка.

Лидия Владимировна родилась в Москве в студенческой семье. Ее мама – Валентина Федоровна Сергеева – готовилась пойти по стопам своей мамы-учительницы. Ее отец – Владимир Яковлевич Дворянинович – серьезно увлекался немецким языком.

Великая Отечественная война застала молодую семью в Новозыбкове (Брянская область), куда родителей (по окончании Московского пединститута им. В. И. Ленина) направили для работы в педагогическом институте. Родителей дома в тот момент не было: отец уже учился в аспирантуре, а мать как раз поехала подавать документы для поступления в аспирантуру. Эвакуироваться в тыл Лидия и ее бабушка по маме не успели, последний эшелон на глазах у пятилетней девочки разбомбили нацисты. До осени 1943 года, когда Новозыбков освободили части Красной Армии, им пришлось жить в условиях оккупации.

С 1943 по 1954 год Лидия училась в Новозыбковской средней школе им. М. И. Калинина. В 1954 году она поступила и в 1958 году окончила с красным дипломом Новозыбковский педагогический институт по специальности учитель русского языка и литературы в средней школе.

В 1958 году Лидия Серая приехала в Латвию, по месту службы мужа. Первые два года работала секретарём-машинистской на текстильно-галантерейной фабрике «Лента» (Управление легкой промышленности СНХ Латвийской ССР).

С 1 сентября 1960 года Л. В. Серая приступила к работе учителя русского языка и литературы в Рижской школе-интернате № 3, которую на базе Калнциемского детского дома создал Александр Леперс. Леперс рискнул взять учителя без опыта работы и знания латышского языка, хотя в школе-интернате учились латышские дети, ни слова не знавшие по-русски. Вначале были трудности с взаимопониманием, но за шесть лет работы Лидия Владимировна самостоятельно овладела латышским языком: хочешь научить – учись сам. Настойчивость и увлеченность Л. В. Серой была вскоре замечена и отмечена. 8 марта 1961 года и 5 ноября 1962 года приказами директора ей выражалась благодарность «за примерный труд» с занесением в личное дело и трудовую книжку.

Оценило Л. В. Серую и более высокое начальство из РОНО Октябрьского района г. Риги. Были учтены не только профессиональные качества Л.В. Серой, но и ее организаторские способности. Лидию Владимировну направили на укрепление русского сегмента школьной системы Латвийской ССР. В течении ряда лет, отчасти по производственной необходимости, отчасти по семейным обстоятельствам, ее переводили с места на место (Рижская 40-я восьмилетняя школа, 1966 – 1967; Рижская 8-я средняя школа, 1967–1971; Рижская 37-я средняя школа, 1971 – 1973; снова Рижская 8-я средняя школа, 1973–1975). Начинала она с должности учителя начальных классов и русского языка, но постепенно административная деятельность вытеснила преподавательскую.

На работу в Отдел народного образования Октябрьского района г. Риги в июле 1975 года Лидия Серая перешла с должности замдиректора по учебно-воспитательной работе Рижской 8-й средней школы (школа была смешанной, в ней учились не только латышские, но и русские дети, о чем сейчас не принято вспоминать). Но проработала инспектором школ Октябрьского РОНО недолго, всего три месяца, однако за этот короткий период школы Октябрьского района по своим показателям в городском социалистическом соревновании поднялись с 6-го на 2-е место. 26 октября 1975 года Л.В. Серую направили в Рижскую 37-ю среднюю школу заведовать учебно-воспитательной частью. 1977/1978 учебный год Л.В. Серая встретила в той же должности, но уже в Рижской 29-й средней школе (бывшая 40-я восьмилетняя школа). Четырежды ее труд был отмечен благодарностями: «за добросовестное выполнение своего долга по обучению и воспитанию учащихся, за творческое отношение и подготовку уроков к празднику» (1977), «за добросовестное отношение к выполнению своих обязанностей по своевременному ремонту школы и подготовке кабинетов к новому уч. году» (1978), «за большую работу в деле обучения и воспитания выпускников» (1978, 1979).

Пиком в административной карьере Л.В. Серой явилось назначение в августе 1979 года на должность директора Рижской 42-й смешанной (русско-латышской) школы, на каковой она проработала до марта 1981 года, когда приказом ГорОНО была переведена в Рижскую 82-ю среднюю школу и. о. замдиректора по учебно-воспитательной работе. В сентябре 1981 года Л. В. Серая перешла на методическую работу в Министерство высшего и среднего специального образования Латвийской ССР. В 1981 – 1983 годах она работала методистом Учебно-методического кабинета Минвуза ЛССР, оказывала методическую помощь заместителям директоров и заведующим отделений средних специальных учебных заведений республики, организовывала тематические семинары и научные конференции.

В сентябре 1983 года Л.В. Серая была назначена старшим инспектором Отдела кадров и распределения молодых специалистов министерства, работала под руководством полковника в отставке Ивана Кузина, была на хорошем счету у министра Эдгара Линде. К началу 1985/1986 учебного года она перешла на должность замдиректора Рижского техникума советской торговли (ныне Рижский торговый техникум) по учебной работе. В Торговом техникуме Лидия Владимировна проработала до 28 августа 1991 года.

Августовский путч 1991 года резко изменил обстановку в стране и кадровую политику в системе высшего и среднего образования Латвийской республики. Люди русской национальности, даже прекрасно владеющие латышским языком, в массовом порядке вытеснялись с руководящих должностей. Л.В. Серой пришлось уйти из техникума, но она была и осталась профессионалом, мастером своего дела. Она пошла работать простым учителем, но уже не русского, а латышского языка в Рижскую 76-ю среднюю школу им. М.В. Ломоносова (ныне – Рижская средняя школа им. В. Оствальда), где и трудилась до самого выхода на пенсию в 2007 году. При этом она неизменно пользовалась уважением и даже любовью коллег и своих воспитанников.

Лидия Владимировна Серая скончалась в Риге 10 декабря 2020 года. Похоронена на Болдерайском кладбище.










На единственном сохранившемся в семье фото ниже - родители Лидии: в верхнем ряду пятый слева Владимир Яковлевич Дворянинович и его жена Валентина Федорова Сергеева (четвертая слева в том же ряду).

Как видите, девочка м=и на папу похожа и на маму...

Существовали ли еще Дворяниновичи, столкнувшиеся с законом, как Василий Иосифов? Да, конечно, но далеко не всем удалось так счастливо отделаться, как ему. Например, представитель третьей ветки - Сильвестр Василиев, родной брат железнодорожника Павла Василиева Дворяниновича, награжденного медалью за примерную службу на Полесских железных дорогах, если помните.

Мне сложно навскидку определить, за какое конкретно преступление понес наказание Сильвестр, но отсидеть ему пришлось не единожды. Первый раз наказание, вероятно, по малолетке, длилось три недели в 1893 году по статье 169, номер, под которым был помещен в ведомость, 79401.

79401 - Дворянинович Сильвестр Васильев. мещанин г. Пинска (батрак), 16 лет, родился в д.Высокое, Пинковичской волости, Пинский уезд, приговорен Минским Судом 5 участок Пинского округа по 11, 169 и 3 п. 171 ст. У. о нак. В тюрьму на 3 недели. Исполнено 27 ноября 1893 года.

В сводном алфавитном указателе лиц, присужденных в 1891-1893 гг. к тюремному заключению за кражу, мошенничество и растрату чужого имущества (п. 4 ст.132, Улож. и п. б ст. 141 У. о. нак.), а также лиц, приговоренных за другие, кроме указанных выше, преступные деяния к тюремному заключению, без лишения или ограничения прав (п. 5 ст. 132 Улож. и. п. б ст. 141 У. о. нак.), для коих срок давности рецидива истекает после 1 января 1895 года. Срок по этим случаям тогда был установлен краткий: двух- и трехлетний.

Спустя пару лет, Сильвестр Васильевич снова оказывается за решеткой, в этот раз – на два года. И, по видимому, это уже в третий раз, потому как второй – в 1896-м по той же статье.

6412 - Дворянинович Сильвестр Васильев, мещанин г.Пинска (хлебопашец), 20 лет, родился в с. Высоком, Пинковичской волости, Пинского уезда, приговорен Минским Окружным судом (в 3 р., см. 1893 г. № 79401 и 1896 г. № 1754), по 140, 52, 1642, 1643 и 1 ч. 1655 ст. Улож., в тюрьму на 2 года. Исполнено 20 февраля 1897 г.

Среди подобных случаев один выделяется: среди лиц, сведения о судимости которых напечатаны Министерством юстиции в ведомости справок за 1908 год на странице 111 имеется некий Дворянинович Ант.Федор. (он же Дворонин), номер справки 17171. Но тут я «пас», кто такой и из чьх будет, без дополнительной инфы определить сложно. Возможно, что-то появится позже. А в остальном, хочу вас успокоить, наши Дворяниновичи были исключительно мирные и законопослушные люди. И даже тех, о которых речь шла выше, не стоит осуждать: неизвестно, как и почему они пошли на такой шаг, в каких обстоятельствах оказались; им судья – только Всевышний.

Николай Терентьевич Дворянинович 1908 года рождения из д. Вышевичи, Пинского района Брестской области был награжден орденом Отечественной войны II степени 06.04.1985 г.

Параскевию Терентиеву Дворянинович 1907 года рождения, белоруску по происхождению, в то время, когда немцы подошли к столице СССР зимой 1942 года, эвакуировали в Чкаловскую область. К тому моменту 35-летняя дочь уже известного нам Терентия Кондратиевича Дворяниновича успела побывать замужем, перед войной она трудилась счетоводом в г. Москва (Московская область), а в 1930 году появился сын. Вероятнее всего эвакуироваться им удалось вместе с трудовым коллективом организации, в которой числилась сама Параскевия или ее муж. Тогда многие предприятия вместе с людьми и всем оборудованием вывозились на Урал и в Сибирь.

Дворянинович П.Т. значилась в списках эвакуированных граждан, размещенных по Абдулинскому, Асекеевскому и Буртинскому районам (период с 25.05.1942 по 01.01.1943). Судя по всему, всю семью направили для трудоустройства в Айдырлинский и (или, что ближе к истине) Асекеевские районы. Поселили в многоквартирном доме по адресу, ул. Советская, 127. Как видно, Прасковия Терентьевна и в замужестве осталась со своей девичьей фамилией, потому что главой был указан Мухин Василий Иванович 1905 года рождения, до войны маш.инструктор предприятия с загадочной аббревиатурой - НКПС, а сыном - Мухин Эдуард Василиевич, 12-летний ученик средней школы, оба русские. Семью в эвакуации обеспечивал только Василий Иванович, зарабатывая на хлеб машинистом-инструктором в депо.

О дальнейшей судьбе этих людей в данные момент неизвестно. Для потомков указанных здесь лиц сообщаю, - сведения об эвакуации хранятся в Областном Государственном архиве Оренбургской области (ОГАОО), фонд Р-2144, оп. А, дело 3, с. 57.

По истечение некоторого времени могу вам сообщить, что, по сути дела, моя первоначальная версия о выживших детях Терентия Кондратиева Дворяниновича оказалась верной. Когда и почему этой семье пришлось покинуть Вышевичи и уехать из Пинского уезда? Предположу, что случилось это в период 1916-1919 годов, когда «все смешалось в доме Облонских», - война, революция, смута, разруха, болезни и голод, где работал только закон джунглей и каждый выживал, как только мог.

К тому же спокойной жизни у Терентия в Вышевичах так и не случилось. Кроме потери детей накануне первой мировой войны, не сложились и отношения с соседями.

В частности, жил в Вышевичах некий крестьянин Платон Шульга, постоянно терроризировавший семью Терентия. Прадед и дед Платона были потомственными крестьянами, еще в середине XIX века принадлежавшие Пинскому францисканскому монастырю. Известно, что в Вышевичах проживала в 1834 году семья 45-летнего Герасима Моисеева Шульги. Скорее всего были они родом из Кудрич, еще одной полесской деревеньки на болотах, собственности францисканцев, где на тот момент точно также проживали их однофамильцы. Да и в целом и там, и там одни и те же фамилии: Тумилович, Половец, Муга, Махновец, Пасенюк, Конько, Рабец, Кисель, Бабич, Перищ… Часть из них в свое время числилась дворовыми в Пинске при монастыре. Видимо, набирали из деревень, принадлежащих францисканцам, наиболее сообразительных и привозили в город, чтобы обеспечить полный цикл обслуживания хозяйственных нужд и монастыря, и школы при нем. Затем сообразительные обзаводились семьями и оседали поближе к месту работы, т.е. в Вышевичах, как наиболее приближенной территории к Пинску.

Вот предком таких крестьян оказался однажды и сосед Терентия. Не думаю, что какая-то личная неприязнь существовала лично против сословного происхождения Дворяниновичей в целом или каких-то прежних обид, скорее всего это либо споры земельные, либо давние терки с семьей жены Параскевии, плодились и множились с течением времени. Так или иначе, Платон Шульга при встрече мимо не проходил и периодически устраивал нападения на самого Терентия и членов его семьи с целью обогатиться за чужой счет с применением насильственных действий, а по-простому, с целью грабежа имущества. Понятно, что Терентий был вынужден хоть как-то реагировать, чтобы защитить себя и своих родных. При очередном эксцессе пообещал в следующий раз обидчику морду набить так уж точно, если такое повторится впредь. Увы, разговора по-мужски не получилось. В том случае до рукоприкладства дело не дошло, но шибко грамотный Шульга в ответ очень быстро подсуетился, добежал до ближайшего полицейского участка, а затем - и окружного суда, где и обвинил Терентия Дворяниновича в угрозе насилия.

Против Дворяниновича возбудили уголовное дело, по итогам формального разбирательства которого наградили арестом на семь суток.

Терентий пытался опротестовать решение суда, оформив кассационную жалобу 23 ноября 1911 года, сразу после суда, состоявшегося 10 ноября того же года, в Минское Губернское присутствие. Он не согласился с решением суда и апеллировал тем, что Пинский уездный съезд, выносивший решение, отклонил его ходатайства о передопросе свидетеля Половца под присягою, без указания основания отказа, нарушив при этом Правила производств судебных дел. Потому как согласно разъяснений по вопросам допроса свидетелей в мировых съездах, применимы к порядку производства и в уездных. Тем самым добивался, что вывод съезда о том, что свидетель Половец не подлежит допросу без указания оснований на то, должен быть признан неправильным.

Саму ситуацию же он объяснял так: «Как произведенными полициею разновременно дознаниями, так и целым рядом свидетелей, допрошенных по разным возникшим между мною и Шульгою спорам, установлено, что Шульга неоднократно совершал на меня и мое семейство нападение, с целью ограбить мое имущество, так что я вправе был угрожать для личной безопасности, ему Шульге, каким либо насильственным действием, каковое выразилось в том, что я угрожал Шульге, в случае повторного нападения с его стороны и грабежей, совершить против его личности насилие, что я и показал на полицейском дознании, каковой поступок, согласно 6 п. 92 ст. Указа о Наказаниях не наказуем».

Увы, попытка убедить Губернское Присутствие отменить приговор и отправить дело на пересмотр успехом не венчалась. Кассационную жалобу обвиняемого по делу оставили без последствий. Минское Губернское присутствие 24 апреля 1912 года прослушало доклад Непременного Члена Присутствия Е.И.Вишневского по обвинению Терентия Дворяниновича по 139 и 140 ст. Устава о Наказаниях. Дело являлось в глазах чиновников настолько незначительным, тем более, что на заседание из участвующих в деле лиц никто не явился. Так что со ссылкой на 237 статью Правил Производства судебных дел все оставили как есть. Определения Губернского присутствия по судебным делам обжалованию не подлежали.

О принятом решении Пинковичское волостное Правление Пинского уезда в лице А.Лоя уведомил обе стороны спустя три месяца. Единственное, Шульге объявили об этом 11 июня 1912 года, а Терентию Дворяниновичу принести такую весть у волостного старшины сразу рука не поднялась, поэтому «обрадовали» того на пару дней позже, - 15-го числа. К сожалению, я не увидела самого уголовного дела в материалах Минского Губернского Присутствия, видимо, его после рассмотрения отослали обратно в Пинск. Подозреваю, все подробности находились именно там.

За неимением дополнительной информации и исключительно из солидарности всех Дворяниновичей, в своем повествовании принимаю сторону последнего, ну, вы уже поняли. При этом, мне сложно представить насколько велико оказались как самообладание, так и отчаяние взрослого мужчины, потерявшего за десяток лет одним за другим пятерых малолетних детей и, видимо, не имевшего законных возможностей защитить семью от каких бы то ни было посягательств.

Из всего изложенного я сделала печальный вывод, прав, не тот, кто прав, а кто первым добежит, куда следует, тот и прав. А вы что думаете на сей счет? Если кто-то знает большее в этой истории, пишите! Само дело, если кто-то заинтересуется, находится в НИАБе.

Знаете, далеко не всегда браки приносят счастье обоим половинкам, а жизнь случается настолько полной трагических событий, что вынести это на своих плечах не пожелаешь и врагу.

Некоторые старожилы деревни Высокое помнят до сих Двораниновича по местному прозвищу Борейко. Он и его жена Мария, оба роста среднего, круглолицые, если верить воспоминаниям, жили очень тихо и спокойно, ведя довольно закрытый образ жизни до конца своих дней. Маленькая хатка с таким же приусадебным участком на углу переулка и Ляховки пережили своих обитателей и по причине отсутствия наследников (а у этой пары детей не было), переходили из рук в руки от одних посторонних лиц к другим. Почему Борейко, ответить мне никто не смог.

Однажды прикоснувшись к истории этой семьи, я уже не могу пройти мимо ни этого скромного домика, ни спиленного напрочь древа подле его, не вспомнив о печальных судьбах его хозяев. И каждый раз ловлю себя на том, что в такой момент у меня внезапно на глазах наворачиваются слезы. Безмолвный свидетель череды нескончаемых бед и боли своих хозяев, дом, как и дерево, его единственный друг, сосед и собрат по несчастью, рассказал бы много историй, если бы мог говорить. Не думаю, что остались какие-то документы и фотографии, скорее всего, они потеряны уже давным-давно.

Нашего героя звали Федор Михайлович. И знаете, иногда мне кажется, что сходство имен нашего Двораниновича и великого русского писателя Достоевского не случайно, и имеет какую-то поразительную мистическую связь.

О том, что он являлся для нас родственником среди Дворяниновичей, у нас как-то не упоминалось, и выяснилось совершенно случайно. Несмотря на то, что в начале ХХ века наши семьи были на порядок дружнее и ближе друг к другу, казалось, он входил в категорию тех, о которых почему-то предпочли забыть и с которыми родства решили не упоминать. Только однажды в разговоре у бабушки проскочило, что это дядька деда. Сам же дед на этот счет предпочитал отмалчиваться. А впоследствии, оказалось, что это самая, что ни на есть правда, но только дядька не родной, а двоюродный. Поразительно, но его имя и отчество всплыли в памяти тех, кто его помнил, одновременно в тот же день, когда в архиве я обнаружила первые записи, в подтверждение той трагедии, случившейся в морозном декабре 1924 года.

До определенного времени это обычная семья, ведущая привычный сельский образ жизни, характерный для всех жителей деревни того времени. После смерти своего отца Михаила в конце XIX века, молодой Федор остался за старшего в семье, и, имея на иждивении двух младших братьев Иосифа и Михаила, сестру Анну и мать Антонину, не так уж и плохо справлялся с хозяйством. Конечно же, какие-то деньги поступали и от старшего брата Антония, однажды уехавшего на заработки в Америку и переманившего впоследствии некоторых своих родственников вслед за собой.

До революции держали двух лошадей, трех коров, пять овец, имели 4 десятины пахотной земли, промышляя землепашеством, да и стоимость надворных построек слыла не самой бедной среди других сельчан. В 1908 году ее стоимость оценивали в 500 рублей. Плюс, приобретенный в то же время сенокос в Заозерье площадью больше 3-х десятин, который стоил 89 рублей. К тому же брат Иосиф в свои неполные 22 года состоял на военной службе и это так же приносило кое-какой денежный доход в семью.

В общем, искать богатую невесту, как, впрочем, и стремится к статусу женатого мужчины только ради решения каких-то житейских вопросов, такой цели у Федора Михайлова не стояло. Может, именно поэтому он решил жениться только в 25 лет, и может только потому, что родня подсуетилась и невесту ему таки нашла. Ею стала Елена Антоновна Островская из Великих Дикович, родная племянница которой Мария Островская впоследствии вышла замуж за Павла Ильина Лосицкого, к слову, состоящего в родстве с Федором Михайловичем по женской линии Дворяниновичей. Как раз в семье Лосицких впоследствии и сохранилось воспоминание о трагедии 1924 года, поиски свидетельств которой однажды увенчались успехом и положили начало распутыванию клубочка истории тезки великого русского писателя.

Так или иначе, но 28.01.1909 года в Местковичской церкви состоялось бракосочетание 25-ти летнего холостяка Федора Михайлова Дворяниновича, мещанина ок. Высокое, и 22-х летней девицы Елены Антоновны Островской, дочери Антония Данилова Островского и Параскевии Даниловны Сачковской, мещан из Великих Дикович. Поручителями со стороны жениха выступали Илья Антонов Лосицкий и Андрей Фомин Красовский, со стороны невесты - Феодор Иванов Островский и Александр Алексеев Диковицкий.

В апреле 1910 года у четы новоявленных молодоженов появляется дочь Вера, однако по слабости от рождения ей отмеряно прожить только две недели, младенца отпевают в той же Местковичской церкви. А уже в следующем месяце отпевают и саму Елену Антоновну, которая не смогла пережить потрясения, и, видимо, сами по себе роды оказались очень тяжелыми, умерла в 23 года - 27 мая 1910 года. Практически за один месяц Федор теряет и дочь и жену. А между тем, это только начало всех бед этого человека.

Второй женой Федора Михайловича стала Ольга Николаевна. Судя по всему, это произошло в промежутке от конца 1910 по 1914 гг. включительно. Из какой семьи Ольга неизвестно, но не исключено, что она не из Высокого. Потому что факта брака в Купятичской церкви я не нашла. Тем не менее, примерно в апреле 1915 года у Федора Михайлова Дворяниновича рождается дочь Надежда. В то же время старший унтер-офицер 12-й отдельной саперной роты Федор Дворянинов отмечен за взятие крепости Перемышль (март 1915).

Война ломала судьбы многих людей. Тогда как Федор Михайлов вынужден уйти на фронт первой мировой, его жене приходится покинуть дом в Высоком и перебраться в эвакуацию наряду с семьями родственников мужа в Вылазы, село Пинского уезда. Не выдерживает голодного времени десятимесячная дочь Федора и Ольги – Надежда, которая 03.02.1916 г. умирает от малокровия, девочку хоронят там же, на кладбище в Вылазах. Спустя год там же в Вылазах, 26.02.1917 в семье появляется на свет младенец с необычным именем Порфирий, мальчика крестят в Парахонской церкви. Но судьба продолжает испытывать на прочность и печальная история повторяется вновь. 9 апреля 1917 года, в двухмесячном возрасте Порфирий, сын Федора Михайлова Дворяниновича, умирает от малокровия, хоронят его в тех же Вылазах. Не выдерживает всех событий мать Федора – 62-х летняя Антонина Ивановна, 2 декабря 1919 года она умирает в Высоком от разрыва сердца. Отпевают страдалицу в Лещинской церкви г.Пинска.

Известно ли было об этих тяжелых потерях отцу семейства? Как, впрочем и то, что 27.07.1916 года в сражении убит его близкий друг и родственник – Петр Дворянинович, стрелок 5-й роты 2-го Сибирского стрелкового полка. Настолько близкий, что и Петр и Федор выбрали себе жен в Великих Диковичах, и когда-то в недалеком 1909 году венчание обоих пар состоялось одновременно в Местковичской церкви и две свадьбы отмечали в один день.

Есть сведения, что Федор Михайлов Дворянинов, ратник 289 пехотного зап. батальона, родом из д.Высокое, Пиньковской волости Пинскаго уезда Минской губернии, православного вероисповедания, выбыл из 35 свод. эвак. госпиталя города Калуги 1 ноября 1918 года и признан годным к службе с приказом вернуться в строй. То есть, до конца 1918 года он продолжал находиться в эпицентре военных действий.

Есть один немаловажный факт, о котором мало кто знал. Во время первой мировой Федор Дворянинов попадает в плен, находится в Германии, в лагере Зольтау. Когда конкретно это случилось, до нахождения в госпитале Калуги или после, ответить сложно. Как, впрочем, и сроки его освобождения и последующего появления в Высоком. Но, однозначно, что и сама война, и плен во время оной, а по возвращении домой – вести об умерших от недостатка должного питания детях, преждевременный уход матери, отсутствие рядом родных людей и невосполнимая потеря верных друзей, - все это не могло не повлиять самым непоправимым образом на душевное состояние любого нормального человека, каким бы он сильным не был.

Мы не знаем, как развивались семейные отношения Федора Михайловича и его супруги Ольги Николаевны после возвращения с войны, но в период с 1920 по 1924 в семье появляются трое дочерей: Александра (10.09.1920), Ольга (19.04.1922) и Анна (13.11.1924). А уже 8 декабря 1924 года все жители Высокого в состоянии шока от вестей, касательно событий, произошедших в этот день на замершей реке Пине, протекающей в Высоком.

Малышки Ольга, которой два с половиной года, и Анна, не достигшая и месяца, утоплены своей матерью в полынье, после чего Ольга Николаевна утопилась сама. Несчастных достали из воды и похоронили на местном кладбище на третий день. Что произошло накануне между супругами, насколько сдали нервы у женщины, чтобы она пошла на такое, сейчас понять невозможно. Как и осудить кого-либо в этой истории – никому не стоит этого делать, разве только помолится за этих людей, прошедших все круги ада того времени, о прощении грехов. Какова судьба старшей Александры, тут сказать нечего, какой-то иной информации обнаружить не удалось.

Но, увы, подобный удар в судьбе Федора Михайловича не стал финальным для всех его бед. Времени проходит не так уж и много. Я бы даже сказала – совсем немного, - полтора месяца, и этой же зимой он женится в очередной раз. В Купятичской церкви 20 февраля 1925 года венчаются Феодор Михайлов Дворянинович, 35-ти лет, третьим браком и Елена Петрова (Качановская по 1-му браку), 26-ти летнаяя дочь Петра Шоломицкого из Любельполя. В конце того же года, 10 ноября 1925, у них рождается сын Федор. И снова все очень печально. Спустя полгода Елена Петровна (30.05.1926) умирает от чахотки, а младенец Федор следует за матерью через два месяца – 01.08.1926, причина - дизентерия.

После чего, Федор Михайлович надолго пропадает с радаров метрических книг и сказать что-то конкретное, кроме вышеуказанного, сложно.

Очевидно, Мария была его уже четвертой женой, о которой ни фамилии, ни даже отчества не сохранилось.

Про сестру Федора – Анну Михайловну известно только то, что 6 мая 1912 года в Купятичской церкви она, будучи 23-х летней, вышла замуж за вдовца Андриана Иоакимова Горегляда, 27-ми летнего мещанина из Вылаз. Свидетелями брака стали Михаил и Федор, а также Петр Дворяниновичи. Дальше следы теряются, ни в Вылазах ни в Высоком в последующем этих людей я не нашла.

Братья Федора, уехавшие на заработки на край света еще до начала первой мировой, больше никогда не вернутся на родину и останутся в США навсегда. Иосиф дожил до 74-х лет, Михаил – до 70-ти, об Антонии известно меньше. Поддерживали ли они отношения между собой? Знали ли о трагических судьбах оставленных на родине брата и матери?

Может, стоит помечтать, как кто-нибудь когда-нибудь переведет этот текст на английский? Может однажды потомки в США прочитают его. И эти неизвестные доселе страницы семейной истории отзовутся состраданием в их сердцах почище самых известных романов Федора Михайловича Достоевского, великого знатока душ человеческих, предки которого в глубине веков пересекались по жизни с нашими Дворяниновичами.