Бер

Неподдельное уважение вызывают у меня немецкие переселенцы, которые в условиях меняющихся национальных, экономических, правовых, бытовых, культурных, наконец, языковых реалий сохраняли, как некую путеводную нить, освещающую их сознание и душу изнутри, семейные ценности и прежде всего, культ своих родителей и предков.

Родовой склеп двух поколений рода Симона Бер в Альяно (Италия).

[ Изображение на стороннем сайте: 671c6a2a0a20.jpg ]

Симон Бер, основатель рода, прибыл из Прибалтики в Петербург ок. 1830 г.
До 1917 г. его потомки жили в Петербурге и Москве, были биржевыми маклерами, управляющими фабрик, чиновниками, вице-президентами Русско-Американского Торгового Общества, офицерами на русской службе, дворянами...
С 1880 г. отдельные члены рода стали возвращаться в Германию, в частности, в Баден-Баден.
После 1917 г. весь род эмигрировал в Европу. Австрия, Италия, Швейцария, Франция.
Одна семья - в США.

Когда в какой-то стране род пресекался, оставались вот такие родовые склепы, как память о людях, уважавших свои традиции.

Из воспоминаний представителя рода:

“Когда я думаю о маме, мне представляются сосны, с треском падающие под ударами топора и сокрушающие другие деревья. Мне видятся лесные склады, заводские поселки, фабричные дымы, бухгалтерские книги, тюки и коробки, бинокли, бороды, очки в золоченой оправе и, в центре этой картины - тихий, с тяжелыми шторами дом на тихой московской улице. Моя русская родня принадлежала миру деятельных людей со своей религией и, даже, со своей троицей: железная воля, чувство долга перед человечеством и гигантское самоуважение. Деньги в этом мире значили мало и, скорее, означали грех. К ним относились с осторожностью и презрением. Они были подобны ртути в термометре. Деньгами можно было измерить значение и усилие - значит, и достоинство. Вне стеклянной трубочки они раскатывались в опасные шарики, которые нельзя трогать руками. Мой русский дед был на удивление безвреден и довольствовался своей ежедневной порцией старческих слез. Он умер, когда моей матери было 11. Мама поплакала с денек, а затем утешилась его подарком - плюшевым медведем, который и поныне хранится в нашем доме. Этот медведь почитался более, чем портреты деда и даже его мраморный бюст. Но даже медведь не дотягивал до уровня святости любой безделушки, принадлежавшей бабушке. На это имелась трагическая причина. Когда я открыл глаза в мир, мертвое тело бабушки еще перемещалось по нашему дому... Стены были увешаны ее портретами: коричневыми на светло-коричневом, черными на белом, маслом, темперой, пастелью, всегда - в высокие моменты ее жизни, всегда - с печальным взглядом, всегда - пример для подражания. Вот бабушка стоит в виде пирамиды, отороченной котиковым мехом, увенчанная тремя рядами жемчуга, с выступающим вперед двойным подбородком, с толстыми щеками, высокими скулами и хмурым лбом. Все детали олицетворяют добродетель. Вот она в виде беломраморного бюста – будьте чисты, как этот мрамор. Вот ее фотографии, где она верхом на слоне в Индии и на верблюде в Египте, на пирамиде, внутри пирамиды и под Сфинксом, среди руин Помпеи (здесь она грустно улыбнулась – видите, что я делаю с городами, когда они меня сердят)...

“Ты почистил зубы?” - спрашивала меня мать. “Да, мама, почистил”. “Можешь поклясться?”. “Да, мама, могу”. “И на могиле бабушки?”. “Нет”. “Тогда не клянись, а скажи, что солгал, так же, как вчера и позавчера. И ты думаешь, что твоя бабушка не знает, что ты лжешь? И ты не понимаешь, что каждый раз, когда ты лжешь, ты плюешь на ее могилу? Сколько раз за последнее время ты плюнул на ее могилу?”. Уяснив от матери, что ложь препятствует спасению моей души, я решил, что, по крайней мере, никогда не буду подвержен самому страшному греху – неблагодарности. “Я все могу простить, кроме неблагодарности, - говорила мама, - неблагодарность в тысячу раз хуже разбоя и убийства”.

Общая тема