источник
https://archive-gkokn.rk.gov.r...016-27.pdf Глазами начштаба отряда
Воспоминания В. В. Костыркина о партизанской борьбе на Керченском полуострове в 1941 году
Источники личного происхождения относятся к особому виду повествовательных источников. В основном они представлены советскими военными мемуарами. Они — источник личного происхождения и наряду с дневниками, письмами являются в значительной степени субъективными. Их следует изучать только одновременно с другими документальными источниками по этой теме. Большинство подобных работ в советский период вышло из-под пера военачальников и партийных деятелей среднего звена. К ним относятся бывшие командиры партизанских формирований, начальники штабов и комиссары. Воспоминания рядовых партизан в советский период не издавались вовсе. В настоящее время в исторической науке наблюдается поворот от событийной истории к
истории народной или массовой. Обозначился интерес исследователей к проблеме человека в истории, к истории становления его
идентичности и осознания самоценности человеческой личности. Картина войны будет неполной без оценок и интерпретаций
определённых событий Великой Отечественной войны их непосредственными участниками и очевидцами1 . В новейших исследованиях Великой Отечественной войны изучаются источники личного происхождения с целью расширения глобальной картины войны и понимания психологии человека воюющего2 . Мемуарная литература по крымскому партизанскому движению 1941–1944 годов довольно обширна. В последнее время она также пополняется издаваемыми воспоминаниями. Однако они почти недоступны рядовому читателю ввиду весьма скромных тиражей. Так получилось и с воспоминаниями В. В. Костыркина, изданными небольшими тиражами за счёт средств самого автора3 . Виктор Владимирович Костыркин — известный в Симферопольском районе виноградарь. Ещё в советское время он активно работал в этой отрасли, ныне пенсионер. Его предки оказались свидетелями и участниками многих ключевых исторических событий ХХ века. Например, дед Виктор основал хутор в Алтайском крае и участвовал в Русско-японской войне. Отец, Владимир Викторович, — очевидец событий Гражданской войны, один из ликвидаторов басмаческого движения в 1926–1930 годах, в Крыму до Великой Отечественной войны возглавлял несколько совхозов, вывел их в передовые. И обо всём этом они оставили воспоминания, заботливо записанные В. В. Костыркиным уже в послевоенное время. (Автор настоящей статьи рассказывал об истории этой семьи в крымской прессе4 .) Особый интерес представляет та часть мемуаров, которая озаглавлена «Война в Крыму, всё в дыму...». Знакомясь с событиями 1941 года на полуострове, не перестаёшь удивляться двум вещам: мифологии советской послевоенной пропаганды и щемящему чувству ежедневного личного горя. Горя тех людей, в числе которых были и Костыркины. В контексте исследования мы останавливаемся только на воспоминаниях, связанных с организацией партизанского отряда в Маяк-Салынском районе Крымской АССР. При этом указанные записи снабжены минимальными поясняющими комментариями. Текст был любезно предоставлен самим В. В. Костыркиным для данной публикации. «...На случай прихода немцев в Керчь был организован партизанский отряд5 в Караларских каменоломнях: на глубине десять метров 80-метровая нора с боковыми нишами6 — вот и всё. Просто неучи игрались в войну. Задачи отряда: диверсии на железной дороге (немцы ею не пользовались) и сбор разведданных (на кой чёрт они нужны, если нет рации и связи с войсками?!)7 . Руководителям хозяйств было приказано уничтожить всё продовольствие, чтобы немцам ничего не досталось8 . Из совхоза удалось вывезти практически всё. Когда передовые немецкие танки проскочили по большаку и заняли все перекрёстки дорог, отец открыл совхозный винподвал и выбил чопы из винных бочек — единственное, что не вывезли за ненадобностью. Тут же набежали женщины, каждая с двумя эмалированными вёдрами, и, не утруждая себя нацежеванием вина из бочек, просто зачерпывали изпод ног для быстроты, чтобы тут же вернуться. Забегая вперёд, скажу, что был у нас в селе худой
старик. У него не гнулась нога в колене. Несмотря на голодное время, он был всегда под хмельком. Увидев отца, он всегда хромал ему наперерез и старался обнять со словами: «Ты мой спаситель, ты меня от смерти спас!» Отец стеснялся и всегда старался незаметно обойти его стороной. Я спросил отца, за что он его благодарит? За то, что коммунисты спасли от фашистов? Отец смущённо сказал, что нет, он его просто от смерти спас. Вернусь к прерванному рассказу. Женщины продолжали носить вино, а отец стоял у входа в подвал и наблюдал, что делается. Появился хромой старик, спустился в подвал и нагнулся, отставив ногу, чтобы пить вино, и нырнул. Отец подождал. Не выныривает. Бегом сбежал по ступенькам в подвал, нащупал (под водой) под вином старика и бегом вытащил
его на воздух. Там старик очухался. Я спросил отца: а разве нельзя просто раздать это вино людям? Отец сказал, что нельзя. Всегда
найдётся предатель, который выдаст. Немцы повесят одного-другого для острастки и получат всё сполна. А то, что предатели есть, это факт. В совхозе оставалось три тонны лука. И вот вырыли яму. Закопали лук, а сверху поставили скирду соломы. Когда немцы пришли, бывший управляющий Собко выдал им лук. Те хлопали его по плечу: «Молодец! Старайся, получишь награду». Разделавшись с вином, отец сел на заранее оседланного коня и по лощинам подался в партизанский отряд. По просёлочной дороге пылила эмка (легковая машина). Поравнялась с отцом, остановилась. За рулём сидел Парельский9 . Поздоровались. Парельский предложил место в машине, чтобы подвезти до переправы. — Мне в партизанский отряд, — ответил отец.
— Какой партизанский отряд в степи?! Это глупистика! А не ваш ли особый отдел его создал?
— Не наш, а при нас. Мы к этому никакого отношения не имеем10.
— Ты тоже, — сказал отец Парельскому, — до переправы не доедешь. Все перекрёстки перекрыты немецкими танками. Садись на моего коня и напрямик, через горку, давай на переправу. Я до отряда бегом добегу, здесь три километра. Подожгли эмку, помог Парельскому взобраться в седло и через горку подался в отряд. Из каменоломни наблюдали за происходящим...11 ...Вот мчится по степи полуторка, снаряжённая счетверённым пулемётом, заскочила в котлован каменоломни и заняла позицию для стрельбы. В машине — морячки. Показался румынский разъезд на конях, семь человек. Моряки подпустили разъезд поближе и как дали
по ним из четырёх стволов, так сразу всё смешалось — кони, люди. Выскочили моряки из укрытия, побросали в кузов оружие, документы, сами вскочили в кузов и укатили. Затем появились три цепи немецких автоматчиков. Такое впечатление, что они тянутся
от Чёрного моря до Азовского. Идут одна за другой, простреливают каждый бугорок, кустик... По большаку запылили войска в пешем строю, колоннами, побатальонно, автомашины, конные повозки, на которых сидели возчики в красноармейской форме: военнопленные или, скорее всего, перебежчики... В партизанском отряде было 48 человек12, но не знаю, это те, кто был в катакомбах, или с теми пятью, что были на запасной базе на Опуке13 и двумя на овцеучастке. Отец был начальником штаба, его друг по работе, агроном Гриша Хорсун, — начальником разведки. В отряде также был начальник химслужбы и т. д., в общем, все — начальники14. Отец
с Гришей ходили на разведку, на сбор сведений. Зашли в селе Кенегез в один дом, а там располагались возчики в красноармейской форме. Старик, хозяин дома, спрашивает возчиков:
— Не боитесь служить немцам?
— А чего нам бояться?
— Да хотя бы партизан!
— Пускай их боятся немцы. А я как возьму их со своего винтаря, так они как зайцы поскачут! Смотрят отец с Гришей — вдруг
засуетились, забегали возчики. Переглянулись и вышли из дома, затесались среди беженцев. Видят — прибежали немцы-жандармы и начали шнырять по сараям, по огородам, а потом и по степи15. Отец с Гришей вышли с толпой из села и были таковы. В то время дороги были забиты людьми, сорванными войной с мест. ...Как-то, недалеко от катакомб, на берегу Азовского моря, сделал вынужденную посадку Ю-88. Партизаны к нему подоспели раньше немцев. Около самолёта лежал тяжелораненый немецкий подполковник — инвалид, без ног, весь в крестах и орденах, так что у них тоже были свои мересьевы. На вопрос, где экипаж, он махнул пальцем в сторону моря. Лётчики уже надули резиновые лодки и плыли в открытое море. Их перебили партизаны из винтовок. В карманах у них нашли билеты на вечер этого же дня в театр в Мариуполе. Однажды сбежали из партизанского отряда наружные часовые — Федорченко и Луцин, рабочие совхоза «Мариенталь». Вернулись в семьи под тёплые бока жён. Предатель Собко выдал их, и они были арестованы. Им предложили на выбор: или они всё расскажут и будут награждены, или будут молчать и их повесят, а жён и дочерей определят в бардак, остальных расстреляют. Всё рассказали. Немцы сунулись в катакомбы с прожекторами, факелами, фонариками, но им так дали, что они всё побросали и выскочили из катакомб. Немцы взорвали бочку аммонала и пробили дырку в катакомбы. Немножко ошиблись: дырка пришлась в нишу рядом со штабом отряда. Через отверстие начали подавать удушливый газ фосген16. Химик сразу это определил. Часовые надели противогазы, остальные партизаны расположились вокруг костров. Фосген,
нагреваясь, поднимается вверх и от высокой температуры разлагается17. После газовой атаки отец проверил все посты, вернулся в штаб. Командир отряда сидит пьяный и, как баба, плачет и причитает: «Всё пропало!» Отец взял со стола бутылку со спиртом, трахнул
об стенку и пошёл к партизанам. Те расположились около костра кружком. В середине стояла десятилитровая бутыль со спиртом, ещё не начатая. Отец из пистолета «приговорил» бутыль. Некоторые с кулаками бросились:
— Ты что сделал?! Всё равно помирать!
— Так что, решили проявить пьяный героизм или
принять пьяную смерть?! Объявить общий сбор! —приказал он. Собрались. Стали думать и гадать, что делать. Учитель местной школы предложил выйти и дать бой. Ему возразили, что Красная Армия отступила с самолётами, танками, пушками, а он выйдет со
своей трёхлинейкой и сделает немцам «победю». Решили пробить выход (10 метров — это не расстояние) и по двое-трое уходить в разные стороны, чтобы встретиться на запасной базе Опук18. Бывший маркшейдер этой каменоломни сказал, что есть ещё выход, но он завален. Всё же легче разобрать, чем пилить камень. Часа за четыре, постоянно сменяясь, пробрали лаз и ночью разошлись.
Отец ушёл вместе с Гришей Хорсуном. Ночь, безводная степь, пить хочется. Около Мамы Русской заметили огонёк. Подошли. Татарский домик, во дворе лошади возле телеги мерно жуют сено, часовых не видно — значит, немцев нет. Перескочили через высокий забор, подошли к домику. Толкнули дверь, она и открылась. По двум ступенькам спустились в первую небольшую комнату. В комнате были старик татарин и девочка семнадцати лет. На просьбу, чтобы дали воды попить, старик резко и враждебно ответил, что воды нет. Затем подумал и сказал, что сейчас принесёт, и двинулся к двери. Девочка за его спиной пальцем показывала, чтобы его не выпускали. Гриша сел на ступеньки и, помахивая пистолетом, сказал, что воды уже не надо. Татарин вспылил: «Что ты командуешь в моём доме?!» — и ушёл в другую комнату. Девочка сказала: «Не выпускайте его, он вас выдаст! За выдачу каждого скрывающегося красноармейца, партизана, коммуниста, еврея немцы платят 50 марок. Он выдал бабку, мать и дочь, евреев, и получил 150 марок. Вы его не убивайте — он мой отец. В доме воды нет — вот только литровая банка есть». Она отдала воду и дала полную сковородку жареной картошки. Когда попили-поели и собрались уходить, вышел татарин. Они его предупредили, что если он до утра выйдет из дома, то его «шлёпнут». Вышли из дома, перебежали двор, перемахнули через изгородь и побежали в степь. Не успели отбежать и двухсот метров, как татарин загромыхал на бричке в сторону Мамы Русской. Бежали всю ночь, на рассвете на бурьянистом поле залегли. Как только рассвело, появились три танкетки. Они, как челноки, прочёсывали поле. Расстояние между танкетками — метров сто пятьдесят. В люке, высунувшись по пояс, стоит немец и крутит головой, всё просматривает. Гриша говорит: «Давай стрельнем!» «Я был отличным стрелком, — ответил отец, —и то не уверен, попаду ли. А они и стрелять не будут, подавят гусеницами. Вот если обнаружат, тогда стреляй». Не обнаружили. Пришли в Керчь, к отцовой сестре и «ушли в подполье». В полном смысле этого слова: вырыли под полом окопчик и днём безвылазно сидели в нём. Два-три раза в день проходили обыски немецких патрулей или полицаев. Сидели в подполье со взведёнными курками пистолетов, хотя не знали, смогут ли стрелять, — погибнут ведь хозяйка и её дочь. Сестру послал в район Опука разведать обстановку. На третий день вернулась: «Татары сообщили немцам о партизанской базе на Опуке.
Приехало несколько машин с автоматчиками, цепью прочёсывали Опук. Пять партизан, охранявших базу, сели на лодку и вышли в штормовое море. Больше их никто не видел...» Базу разграбили татары19. После войны проводили расследование, но ничего не добились: никто ничего не видел и не знает. Круговая порука. ...Учитель с ещё двумя партизанами после выхода из катакомбы вступил в бой с немцами то ли намеренно, то ли напоровшись на засаду. Один из партизан был ранен, и поэтому группа лишилась манёвра. Все трое погибли в бою. Директор соседнего совхоза, Рюмин, удачно вышел из каменоломни и устроился грузчиком на мельницу в Ак-Монае (теперь Каменское), отпустил бороду, весь был белый от муки. Но его опознал бывший кулак и выдал немцам, те Рюмина повесили. Секретарь Керченского горкома партии20 выходил из каменоломни почему-то один. На рассвете забрался в стог сена и уснул. Его выковырнули из стога румынские солдаты, приехавшие за сеном. Связали и доставили в немецкую комендатуру.
Немцы били его смертным боем — кулаками, сапогами, прикладами. Он терял сознание, они его обливали водой и снова били. На лбу вырезали ножом три звезды. Когда он не приходил в сознание, немцы шли в соседнюю комнату и пили водку... Он пришёл в сознание, за тумбочкой сидел часовой и читал военный разговорник: «хенде-хох — руки вверх». Это ему казалось смешным, и он громко смеялся. Секретарь попросил воды. Часовой с керосиновой лампой подошёл к нему, нагнулся, посмотрел и, сняв осторожно головку лампы, облил лицо керосином. Затем сел за свою тумбочку и продолжал смеяться над разговорником. Его даже не обыскали. Партизан лежал на спине на связанных руках. Из заднего кармана брюк с трудом достал перочинный нож, раскрыл его и, нанося раны на руки, разрезал ременные путы. Потом из этого же кармана вытащил бельгийский пистолет, первый номер (забрали у убитых немецких лётчиков), подошёл к немецкому часовому и выстрелил ему в затылок. Выскочил во двор — наружного часового не было. Он перебежал двор, перемахнул через забор и побежал по огороду. Но силы оставили его, и он упал. Выскочившие во двор немцы обшарили двор, запалили стог сена и, вскочив на мотоциклы, начали шарить по степи, а он шёл следом и говорил: «Давай, фрицы, лучше светите!» На следующую ночь он пришёл к своему дому. Чтобы не испугать жену, встал напротив окна —там луна лучше его освещала — и постучал легонько пистолетом по стеклу. Из дома раздался выстрел. Пуля прохватила грудь. Он бросился через двор и затесался в сорокасантиметровую щель между сараем и забором. Из дома выскочили немцы, подожгли стог сена во дворе, всё перерыли, перевернули вверх дном, но его не нашли. Под утро вышел по малой нужде сосед-татарин, и партизан позвал его:
— Ахмед! Тот с перепугу чуть не сходил по большой нужде.
— Уходи, в доме засада, тебя ждут.
— Уже дождались. Я ранен.
Ахмед порвал подол своей рубашки, перевязал раны, принёс кувшинчик молока и ломоть хлеба —и так каждую ночь, пока партизан не смог уйти. Ушёл в дальнюю деревню, к дальним родственникам, до первого освобождения Керчи...» Таков взгляд на события осени 1941 года — непредвзятый, без злобы на советскую власть, представители которой не сумели организовать партизанскую борьбу, учитывая местные условия. Принимая во внимание, что исследования советского периода, а также сборники документов тех лет не отражают историю организации некоторых отрядов партизан на Керченском полуострове в 1941 году, а современные — весьма фрагментарны, приведённые выше воспоминания могут являться ценным повествовательным источником по проблеме. Однако и к ним необходим критический подход, хотя не всё поддаётся проверке архивными документами ввиду отсутствия таковых. В истории партизанского движения на Керченском полуострове, как и по всему Крыму, есть много противоречий. Идеологизация и схематизация этой страницы войны в послевоенные годы сопровождалась формированием мифологизированного образа этого явления, чрезмерной героизацией действительно тяжёлых партизанских будней. Введение в научный оборот неизвестных ранее источников позволит
по-новому взглянуть на реалии того времени, дать объективные оценки тому, что происходило в Крыму в период 1941–1944 годов. Вместе с тем думается, что правда о тех событиях не затмит мужества и стойкости крымчан, которые в чрезвычайно сложных
условиях оказывали вооружённое сопротивление немецко-румынским захватчикам и их пособникам.
