Краеведение

REПЛИКА
REПЛИКА
час назад
ЭКОЛОГИЯ И СОЦИАЛЬНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ
РУССКОГО СЕВЕРА XVII в. *

* Продолжение текста от 24.10.

.... Непроходимый северный лес разъединял людей, реки, напротив, объединяли, превращали обитателей малодворных деревушек в организованный соседский коллектив; показательным в этой связи является, например, то, что северный крестьянин был обычно лично знаком с каждым своим соседом, жившим от него на расстоянии в десятки верст.

В условиях лесного ландшафта речные системы определяли не только возможность социальной организации населения, но и само его жизнеобеспечение. Абсолютное большинство возделываемых земель на севере находились в поймах рек. Эти земли ценились не за их плодородие, а за то, что были «легкими», доступными для земледельца. Нередко уже в нескольких сотнях метров от речной террасы начинался так называемый «сузем», - сырая, болотистая чаща, считавшаяся малопригодной для полевого хозяйства. Устройство постоянной пашни на ней требовало огромного труда и было, как правило, непосильно для крестьянской семьи. Поэтому лесные деревни жались к речным берегам, почти не встречаясь на водоразделах.
Каждый крестьянский двор в Поморье владел множеством мелких участков земли, которые лежали в разных местах чересполосно с участками соседей, были освоены в разное время и возделывались по-разному. Главное место среди них занимали «присельные» пашни, тянувшиеся узкими полосами вдоль реки сразу за оградой усадьбы. Это были «старые» земли; их обрабатывали из года в год в течение долгого времени, обязательно внося удобрение и поддерживая правильный трехпольный севооборот. Многие крестьяне владели такими землями по наследству от отцов и дедов; ими дорожили и заботились об их плодородии. Качество обработки здесь было самым тщательным, а урожаи относительно постоянными.
Однако, старые пашни были слишком малы для того, чтобы накормить семью. Поэтому их дополняли поднятые в глубине леса «нивки», «заполки», «полянки», разрабатываемые обычно на более или менее открытых и прогретых солнцем местах. Эти участки уже не удобряли; плодородие их поддерживалось только за счет пара. По истечении определенного количества лет, когда почва истощалась, «полянку» оставляли для восстановления. На ее месте возникала покрытая березовым мелколесьем «пустошь», которая продолжала хранить вложенный в нее труд; такая земля отличалась от стоявшего вокруг темнохвойного леса, была более доступна для повторной расчистки. Нередко пустошь сохраняла своего хозяина, который мог снова ввести ее в обработку. Окрестности северных деревень изобиловали подобными угодьями, имевшим свои названия: «Захарьев лог», «Фролова пожня», «Замятнина межа» и т.д.
Дальше всего в лесу, иногда на удалении десятков верст от жилья, встречались росчисти, где крестьяне по примеру предков продолжали использовать подсечную систему. Выбранный участок в течение ряда лет освобождали от деревьев; их сначала «подсушивали», затем вырубали, жгли; пепел обильно удобрял почву, благодаря чему «росчисть» могла гарантировано дать несколько богатых урожаев. Далее ее забрасывали и переходили на другую заранее подготовленную лесную поляну.
Подсечные поля крестьяне не рассматривали своим владением; подсека являлась для них скорее промыслом, плоды которого имели важное, но сиюминутное значение. Поэтому такие «полянки» обычно не учитывались в писцовых книгах при определении суммы начисляемых налогов. Главным достоянием семьи во всех случаях оставалась приречная пашня. Живя в лесу и эксплуатируя его богатства, северный землепашец полагал, что основные источники его жизнеобеспечения, охватываемые понятием «деревня», сосредоточены в речной долине. Добытые тяжким трудом, они были не гарантированы от уничтожения; расчищенная «нивка», которую давала река, могла быть замыта весенним половодьем; урожаю грозили ранние заморозки, случавшиеся едва ли не через год. Сегодня еще крепкая семья, завтра легко оскудевала и отправлялась «питаться Христовым именем». Считается, что это психологическое напряжение, - постоянный страх потерять плоды своего труда, оказало огромное влияние на характер северного крестьянина, обусловили его собственнические притязания на приведенную им в культурное состояние землю.

Леонтьев Е.В.
https://vk.com/replika_museum?w=wall-199313739_6853

Национальный архив Республики Карелия
сегодня в 9:10 Госорганизация
Открытие фельдшерской школы Олонецкого губернского земства

22 ноября (10 ноября по старому стилю) 1899 г. в Олонецкой губернии открылось среднее специальное учебное заведение для подготовки медицинских кадров - фельдшерская школа.

Событие имело долгую предысторию. Впервые вопрос о создании фельдшерской школы поднимался в очередную сессию губернского земского собрания 1873 г. Губернский врач Л.В. Андрусевич предложил устроить школу с трехгодичным сроком обучения всего на 15 земских стипендиатов.

Земское собрание попросило собрать сведения о фельдшерских школах в Москве и Петербурге на предмет обучения студентов на земские средства. Запрос отправили управляющему Императорским воспитательным домом в Москве, ответ пришел отрицательный. И вопрос об открытии фельдшерской школы отложили почти на четверть века. Вспомнили о нем на съезде земских врачей Олонецкой губернии в 1896 г. при обсуждении мер по увеличению штата фельдшеров в губернии.

В январе 1899 г. земским собранием было принято постановление об организации школы, а в ноябре того же года газета «Олонецкие губернские ведомости» в разделе «Местная хроника» написала: «10 ноября состоялось открытие фельдшерской школы Олонецкого губернского земства.

В помещении школы (в доме Рутковского недалеко от земской больницы) отслужен был водосвятный молебен... Директором школы состоит М.Н. Мотрохин, преподавателями: Закона Божия - отец И. Богословский, латинского языка - В.В. Ивановский, физики — И.Л. Ламанский, зоологии и ботаники - А.О. Кирикова, фармации и фармацевтической химии - А.И. Введенский, физиологии — М.Н. Мотрохин, и фармокологии — А.О. Кирикова и Э.Х. Нейланд. Остается не замещенной кафедра анатомии».

В школу принимались мальчики не моложе 16 лет и не старше 23 лет, окончившие городские училища. В первый учебный год в школу было принято 7 учеников. Размер платы за обучение в школе определялся губернским земским собранием. Стипендиаты уездного и губернского земств от платы за обучение освобождались.

Для поступления молодые люди должны были иметь необходимый уровень образования: не ниже 4-х классов мужских гимназий и реальных училищ или полного курса городских и духовных училищ. От детей крестьян требовались увольнительные приговоры от обществ.

Полный курс наук в школе предполагался трехгодичным. Учебный год начинался 1 сентября и заканчивался 1 июня. Ученики, выдержавшие экзамены удовлетворительно, получали свидетельство на звание фельдшера.

В 1910 г. фельдшерская школа была переименована в фельдшерско-акушерскую школу Олонецкого губернского земства с приемом для обучения лиц обоих полов. Срок обучения для лиц мужского пола 3 года (по окончанию учебы получали звание фельдшера), для женщин — 4 года (получали звание фельдшерицы-акушерки). Во время Первой мировой войны в связи с отбытием на фронт преподавателей 4-й (акушерский) класс был закрыт, женщины выпускались с присвоением звания фельдшера.

Благодаря открытию школы с 1899 г. в Олонецкой губернии началась подготовка собственных медицинских кадров. Всего с открытия школы до 1918 г. было подготовлено 178 фельдшеров, 29 фельдшериц-акушерок. Многие выпускники школы, такие как К.А. Гуткин, В.А. Баранов, М.Д. Журавлев, стали известными медицинскими работниками нашего края.

На хранении в Национальном архиве Республики Карелия находятся фонды Фельдшерско-акушерской школы Олонецкого губернского земства за 1900-1915 гг. (Ф. 119), Петрозаводской фельдшерско-акушерской школы - Петрозаводского фельдшерско-акушерского техникума за 1888-1965 гг. (ф. Р-211).

УКАЗ ПЕТРА I ОБ УСТРОЙСТВЕ ГУБЕРНИЙ
18 (29) декабря 1708 года Петр I издал именной указ разделивший территорию России на 8 больших губерний: Московскую, Ингерманландскую (с 1710 года Санкт-Петербургскую), Архангелогородскую, Киевскую, Смоленскую, Казанскую, Азовскую и Сибирскую. Каждая губерния включала сложившиеся в XVII века уезды, во главе которых стояли воеводы, переименованные в 1710 году в комендантов. Территории губерний были весьма внушительными и состояли не только из городов, но и прилегавших к ним земель.
Административно-территориальная реформа, задуманная Петром Великим, была направлена на упорядочение налогообложения, перенесение части функций управления из центра на места и укрепление вертикали власти.
29 мая (9 июня) 1719 года Правительствующим Сенатом был принят именной указ Петра I «Об устройстве Губерний и об определении в оныя Правителей».
Этот указ был направлен на разукрупнение плохо управляемых огромных территорий. Теперь все губернии, кроме Астраханской и Ревельской, разделялись на более мелкие единицы – провинции. Всего было учреждено 45 провинций. Во главе важнейших провинций стояли генерал-губернаторы, остальных – воеводы. Провинции распадались на округа – дистрикты, здесь заправляли делами земские комиссары, выбираемые из местных дворян. В 1727 году дистрикты были упразднены и восстановлено исторически сложившееся уездное деление.
В Санкт-Петербургской губернии было 11 провинций: Санкт-Петербургская, Выборгская, Нарвская, Ревельская (позднее была обращена в губернию), Великолуцкая, Новгородская, Псковская, Тверская, Ярославская, Углицкая и Белоозерская.
Московская губерния имела 9 провинций: Московскую, Переяславльско-Рязанскую, Костромскую, Суздальскую, Юрьевопольскую, Владимирскую, Переяславль-Залесскую, Тульскую и Калужскую.
Киевская губерния разделялась на 4 провинции: Белогородскую, Севскую, Орловскую и Киевскую.
Азовская – на 5 провинций: Воронежскую, Елецкую, Тамбовскую, Шацкую и Бахмутскую.
Рижская – на 2 провинции: Рижскую и Смоленскую.
В Архангелогородской губернии было 4 провинции: Двинская, Вологодская, Устюжская и Галицкая.
В Казанской – 4 провинции: Казанская, Свияжская, Пензенская и Уфимская.
Нижегородская заключала в себе 3 провинции: Нижегородскую, Самарскую и Алатырскую.
К Астраханской губернии относились все города по нижней Волге, от Симбирска до Астрахани.
В Сибирской губернии, самой большой в России, было выделено 3 провинции: Вятская, Соликамская и 19 сибирских городов, начиная от Тобольска и заканчивая Якутском, что свидетельствовало о незавершённости новой реформы для Сибири. «Ведать все сибирские городы» и «Той Сибирской Губернии <…> росписать на три провинции» именным указом от 29 мая (9 июня) 1719 года было поручено Сибирскому губернатору князю Алексею Михайловичу Черкасскому, обличённому Высочайшим доверием царя. Это поручение князь А. М. Черкасский частично выполнил в 1720 году, представив в Сенат проект создания трех провинций: Тобольской, Енисейской и Иркутской.
В процессе выделения он опирался на прежнее деление «сибирских городов» на разряды, при этом учитывая активное развитие торговли с Китаем и повышение значения Иркутской провинции, к которой были отнесены части Енисейского и Ленский разряды. Губернатор доработал свой проект и через год предложил Сенату передать Сургутский уезд в Тобольскую провинцию, а Красноярский – в Енисейскую, объясняя это передвижение «близостью расстояния» между названными городами. Все эти предложения князя А. М. Черкасского были утверждены Сенатом в ноябре 1724 года, когда губернатором был назначен князь М. В. Долгоруков.
Созданная при Петре I система местного управления в России в целом сохранилась вплоть до губернской реформы 1775 года императрицы Екатерины II.
Земли будущей Олонецкой губернии поначалу входили в Ингерманландскую губернию, позднее Санкт-Петербургскую. Екатериной Великой были преобразованы в Олонецкое наместничество. И только Указом императора Павла I от 12(23) декабря 1796 года Олонецкое наместничество было переименовано в Олонецкую губернию, которая тем же указом упразднялась. При этом её южная часть (Вытегорский, Каргопольский, Лодейнопольский, Олонецкий, Петрозаводский уезды и часть Повенецкого уезда) передавалась в состав Новгородской губернии, а северная часть (Кемский, Пудожский уезды и большая часть Повенецкого уезда) вошла в Архангельскую губернию. Указом императора Павла I от 15(26) июля 1799 года подтверждалось упразднение Лодейнопольского, Повенецкого и Пудожского уездов.
Губернский статус олонецких земель был воссоздан указом императора Александра I от 9(21) сентября 1801 года. 10(22) октября 1802 г. подтверждено восстановление уездного статуса городов Лодейное Поле, Повенец и Пудож, одновременно была закреплена передача г. Кемь и Кемского уезда в состав Архангельской губернии. После этого губерния вплоть до 1919 г. включала 7 уездов: Вытегорский, Каргопольский, Лодейнопольский, Олонецкий, Петрозаводский, Повенецкий, Пудожский.
Источники: [#alias|www.prlib.ru/history/61...|https://www.prlib.ru/history/619300#:~:text=Она была начата именным указом,включала сложившиеся в XVII в].
bigenc.ru/c/olonetsk...
Изображение "Олонецкое наместничество к 1785 году" источника

#олонецкаягуберния #статистика

По материалам: Покровская И.П. Население Карелии. Петрозаводск, 1978
Фото из свободного доступа в Интернет

МЕДВЕЖИЙ УГОЛ
«Стоит только отъехать из Петербурга к северу на двести-триста верст, — писал известный ученый-этнограф М.А. Круковский в своих путевых очерках 1904 года, — как мы из столицы государства попадаем в такую глушь, где редкий человек умеет читать, где деревни отдалены одна от другой на десятки верст, где растут непроходимые леса, в которых разгуливает медведь. Один из ближайших к Петербургу таких диких, заброшенных и нетронутых углов – это Олонецкий край».
По данным переписи 1897 г., во всей Олонецкой губернии насчитывалось лишь 364,2 тыс. жителей, из которых подавляющее большинство проживало в сельской местности. Городское население составляло только 25,5 тыс. человек, или 7%. В четырех уездах, вошедших впоследствии в состав Карелии (Петрозаводский, Олонецкий, Повенецкий и Пудожский), насчитывалось 179,6 тыс. жителей, из них 16,5 тыс. горожан. Кемский уезд Архангельской области, который также затем вошел в состав Карелии, насчитывал 35,4 тыс. жителей, в том числе 2,4 тыс. городских.
Важным показателем степени освоения территории является плотность населения. Из 50 губерний Европейской России Олонецкая и Архангельская губернии были самыми малонаселенными. При средней плотности 22,2 человека на 1 кв. версту плотность населения Олонецкой губернии составляла 3,2 человека, а Архангельской – 0,5 человека. В пределах Олонецкой губернии плотность населения колебалась от 0,7 (Повенецкий уезд) до 5,9 (Петрозаводский уезд) человека на 1 кв. версту. В Кемском уезде Архангельской губернии она составляла не более 1 человека.
Во время переписи 1897 г. во всей Олонецкой губернии насчитывалось 7 городов (по числу уездов) – Петрозаводск, Олонец, Повенец, Пудож, Вытегра, Каргополь и Лодейное Поле. Все города были малолюдны. В самом крупном из них – Петрозаводске, насчитывалось 12,5 тыс. жителей. В остальных городах численность населения колебалась от 1,2 тыс. человек (г. Олонец) до 4,5 тыс. человек (г. Вытегра). В г. Кеми проживало 2,4 тыс. человек.
Население городов росло крайне медленно. Так, за 31 год, с момента проведения местной переписи 1866г. по 1897г. численность населения Петрозаводска увеличилась лишь на 1,3 тыс. человек, или на 11,7%, в основном за счет естественного прироста.
Переписью населения 1897г. в Олонецкой губернии было учтено свыше 5 тыс. сельских населенных пунктов, главным образом деревень с населением 338, 6 тыс. человек. В среднем на одно сельское поселение приходилось 68 жителей. Преобладали мелкие поселения (до 20 домов каждом). При этом четверть всех поселений состояла из 1-5 домов и примерно столько же – из 6-10 (то есть примерно половина мелких поселений была меньше 10 домов). Крупные населенные пункты с числом домов более 100 и с числом жителей свыше 500 насчитывались буквально единицами. Все эти поселения были разбросаны на огромном пространстве в 114,9 тыс. кв. верст. В среднем приходилось по 4 населенных пункта на каждые 100 кв. верст.
Размещение сельских поселений по территории Олонецкой губернии было крайне неравномерным. В южных, сравнительно небольших по площади уездах, концентрировалась большая часть поселений. Густота сети населенных пунктов здесь вдвое превышала средний показатель по губернии. С удалением на север поселения становились все более редкими. Так, в самом северном Повенецком уезде на каждые 100 кв. верст их было в 3,5 раза меньше, чем в Лодейнопольском, Вытегорском и Олонецком уездах. Здесь можно было проехать десятки верст и не увидеть следов человеческого жилья.

Торговля детьми в Российской империи.
Среди проданных ни одного дворянского чада нет – интересный момент для тех, кто любит попричитать "какую Россию мы потеряли" в лице Российской империи.
В русских и карельских волостях в конце XIX века была популярна игра «Котя, котя, продай дитя»: «Игроки представляют, что имеют у себя каждый по ребенку, а часто даже приглашают маленьких детей и садят их перед собою. Садятся обыкновенно кружком…»
Водящий обращается к одной из пар со словами: «Котя, котя, продай дитя!» В случае отказа ему отвечают: «Сходи за реку, купи табаку!» Если игрок соглашается и говорит: «Продам», он тут же должен бежать по кругу в одну сторону, а спрашивающий — в другую. Кто раньше прибежит к «проданному» — тот садится, а опоздавший снова начинает «покупать».
Это была не просто детская забава в конце XIX – начале XX века на самом деле покупали и продавали.
Даже во второй половине ХХ столетия от сельских жителей Карелии можно было услышать рассказы о том, как местные купцы помимо дров, сена, дичи поставляли в Петербург и живой товар.
Они собирали малолетних детей у бедняков, обремененных большими семьями и отвозили их в столицу, где детский труд был широко востребован.
Традиционно ребенок считался «готовым» к отправке в город в 10 лет. Но при возможности родители предпочитали отсрочить уход мальчика из семьи до 12-13, а девочки — 13-14 лет.
На первой неделе Великого поста сотни подвод, в каждой из которых размещалось от трех до десяти детей, тянулись по крепкому насту из Олонецкой губернии в столицу.
Петербургский писатель и журналист М. А. Круковский написал на основе своих впечатлений цикл очерков «Маленькие люди». Один из них — «Приключение Сеньки» — рисует историю крестьянского мальчика, отданного отцом за пять рублей в Петербург.
«У крестьян Олонецкого края, — писал Круковский, — во многих прионежских деревушках существует неразумный, бессердечный обычай без особой нужды посылать детей в Петербург и отдавать их мелким торговцам в услужение, «в обучение» как говорит народ».
Публицист был не совсем прав. Именно нужда заставляла крестьянина принять непростое решение. Семья на некоторое время избавлялась от лишнего рта, надеясь в будущем получать от «бурлака» (так крестьяне называли проживающих и зарабатывающих «на стороне») денежную помощь.
Торговля детьми, скупка и доставка в Петербург дешевой рабочей силы становилась специализацией отдельных крестьян-промышленников, которых в быту именовали «извозчиками» или «рядчиками».
«Помню хорошо, в Киндасове жил некто Патроев… Он все время набирал детей и увозил в Питер. Вася Лаурин, мой брат Степан Секон, Гриша Родин, Мария Ивановна… Мари Мярян — все они были в Питере [подручными].
Патроев отвозил их в кибитке, вот как раньше детей продавали. А потом купцы там были, мастера, они заставляли детей работать в пошивочных [и других мастерских] шили да все», — вспоминала Баранцева.
Во второй половине ХIХ века поставкой детей из Олонецкого уезда в Петербург успешно занимался крестьянин Федор Тавлинец, проживавший в деревне Погост Рыпушкальской волости. За 20 лет он отправил в столицу около 300 крестьянских детей.
Там он устраивал их в ремесленные заведения, заключал контракт с ремесленниками на обучение и получал вознаграждение за поставку учеников. О его деятельности властям стало известно, когда «извозчик», нарушая договоренности, попытался уклониться от передачи части вырученных денег родителям.
Мальчиков обычно просили разместить в магазины, а девочек — в модные мастерские. Они снабжали ребенка одеждой и провизией на дорогу, паспорта же вручали промышленнику. С момента увоза судьба детей всецело зависела от случая и, прежде всего, от возницы–промышленника.
«Извозчику» не платили за перевоз, он получал деньги с того человека, которому отдавал в обучение ребенка. «Понятно, что при таких условиях, — писал житель села Кузаранда Н. Матросов, — последний рыскает по столице и разыскивает место, где ему дадут побольше денег, не спрашивая, способен ли ребенок к данному ремеслу, хорошо ли ему будет жить и что выйдет впоследствии».
За каждого ребенка, сданного в учение на 4-5 лет, «извозчик» получал от 5 до 10 рублей. При увеличении срока обучения цена возрастала. Она в 3-4 раза превышала сумму, отданную скупщиком родителям, и в значительной степени зависела от внешних данных, состояния здоровья и расторопности малолетнего работника.
Лавочник или хозяин мастерской оформлял ребенку вид на жительство, обеспечивал его одеждой и питанием, получая взамен право всевластно им распоряжаться. В судебной практике того времени подобное явление фиксируется именно как торговля детьми.
Например, хозяйка одной из ремесленных мастерских на суде объясняла, что в Петербурге принято покупать детей в учение, в результате чего покупатель приобретает право пользоваться рабочей силой ребенка.
Масштабы торговли детьми в конце XIX века, по мнению современников, приобретали громадные размеры. Круковский рисовал удручающую картину, наблюдавшуюся при появлении скупщика ранней весной: «Стоны, крики, плач, иной раз — ругань слышны тогда на улицах безмолвных деревень, матери с бою отдают своих сыновей, дети не хотят ехать на неизвестную чужбину».
Закон признавал необходимость обязательного согласия ребенка, отдаваемого в обучение ремеслу, или «в услужение»: «Не могут быть отданы дети родителями без собственного их согласия…».
На деле же интересы детей в расчет, как правило, не принимались. Чтобы закрепить свою власть над ребенком, покупатели брали от родителей долговую расписку.
Но не только бедность заставляла олонецких крестьян расставаться со своими детьми. Воздействовали и уверения, что в городе ребенок будет определен «на хорошее место». Народная молва хранила память о богатых выходцах из Карелии, сумевших разбогатеть в Петербурге.
Рассказы об их капиталах будоражили мысли и чувства карельского крестьянина. Неслучайна пословица — «Miero hinnan azuw, l’innu neidizen kohendaw» — «Мир цену установит, город девушку сделает лучше»По наблюдениям чиновников, священников, учителей каждый отец, имевший нескольких детей, мечтал отправить одного из них в столицу.
Однако не все дети могли быстро привыкнуть к новым условиям жизни в городе. Карельский сказитель П. Н. Уткин рассказывал: «Увезли меня в Питер и определили на пять лет мальчиком к сапожнику. Ну, мне стало жить очень плохо. В четыре часа утра разбудят и до одиннадцати вечера на побегушках». Герой повествования решился бежать.
Многие по разным причинам уходили от хозяев, вынуждены были скитаться. В рапорте уездного исправника Олонецкому губернатору в конце ХIХ века было зафиксировано, что отданные в учение, а по сути дела проданные в Петербург, дети «подчас почти полунагие в зимнее время, прибывают разными путями на родину».
Охрана детского труда законодательно распространялась лишь на крупное производство, где надзор за исполнением законов осуществляла фабричная инспекция. Ремесленные и торговые заведения оказывались вне этой сферы.
Законодательно возраст вступления в ученичество не оговаривался. На практике обычно не соблюдалось и установленные «Уставом о промышленности» ограничения продолжительности рабочего дня учеников — с 6 утра до 6 вечера, и тем более, назидание мастерам: «…Учеников своих учить усердно, обходиться с ними человеколюбивым и кротким образом, без вины их не наказывать и занимать должное время наукою, не принуждая их к домашнему служению и работам».
Условия жизни, в которых оказывались подростки, толкали их на преступления. Треть всех правонарушений, совершаемых малолетними в начале ХХ века (а это были в основном кражи, вызванные недоеданием), приходилась на учеников ремесленных мастерских.
Материалы олонецкой печати дают представление о том, как складывались судьбы проданных в Петербурге детей. Кому-то, как говорила пословица, Питер становился матерью, а кому-то — мачехой. Многие из оказавшихся в столице детей вскоре оказывались «на дне» петербургской жизни.
О них инспектор народных училищ С.Лосев писал:
«В то же время, когда Великим постом в Петербург направляются из Олонецкой губернии подводы с живым товаром, из Петербурга бредут по деревням и селам пешком, побираясь Христовым именем, оборванные, с испитыми лицами и горящими глазами, нередко пьяные, смиренные при просьбе милостыни и нахальные в случае отказа в ней, молодые парни и зрелые мужчины, изведавшие петербургское «ученье» в мастерских, петербургскую жизнь…».
Среди них было немало тех, кто в наказание за нищенство или другие проступки был лишен вида на жительство в столице. С детства оторванные от крестьянского труда, эти люди разлагающе воздействовали на односельчан.
Пьянство, прежде не свойственное карелам, получало распространение в их среде в конце XIX — начале ХХ века, особенно среди молодежи и 15-16-летних подростков. Тот, кто стыдился своего возвращения неудачником в родную деревню, пополнял ряды «золоторотцев».
Впрочем, немало было молодых людей, которые «удержались на плаву», адаптировались к городской жизни. По мнению современников, из всех «ценностей» городской цивилизации они освоили лишь лакейские манеры и так называемую «пиджачную» культуру, состоявшую в манере одеваться по определенному шаблону.
Подростки стремились вернуться в деревню в «городском» костюме, вызывавшем почет и уважение сверстников. Появление новой вещи не оставалось незамеченным близкими и знакомыми. Принято было, поздравляя с обновкой, говорить: «Аnna jumal uwdistu, tulien vuon villastu» — «дай бог обновку, а в будущем году шерстяную».
Как правило, первым делом подросток покупал галоши, которые по возвращении в деревню независимо от погоды одевал по праздникам и на беседы. Затем, если позволяли средства, приобретались лакированные сапоги, часы, пиджак, яркий шарф… Просвещенные современники смотрели на это с иронией.
Один из них писал: «Сколько спеси и глупого чванства, к сожалению, приносят лакированные сапоги с собой. Человек перестает узнавать своих ближних из-за блеска сапог. Единственно утешает в сих случаях то обстоятельство, что сняв с себя галоши и сапоги, он становится прежним Васькой или Мишкой».
В отличие от отходников на лесозаготовки и другие ближние промыслы, зарабатывавших на новую рубашку к Пасхе, сапоги или пиджак, «питеряки», «питербуры», то есть парни, работавшие долгое время в столице, обладали «щегольским» костюмом и составляли особо уважаемую и авторитетную группу деревенского молодежного сообщества.
Вот детали одного из вариантов «изящного» костюма 13-14-летнего парня, возвратившегося в Олонецкую Карелию из Петербурга в 1908 году: пестрые брюки, котелoк, красные перчатки. Также мог присутствовать зонтик и надушенный розовый носовой платок.
Статусная роль одежды в карельской культуре выражена достаточно ярко. Видимо, поэтому в карельском языке слово «herrastua», наряду со значениями «щеголять», «франтить», имеет и другой смысл — «мнить себя начальником».
Наиболее удачливые и предприимчивые «выученики Петербурга», сумевшие разбогатеть и даже стать хозяевами собственных заведений, были, конечно, не многочисленны. Их визитной карточкой на родине становился большой красивый дом, в котором жили родственники и куда время от времени наезжал хозяин. Слава и капиталы этих людей являлись веским аргументом для крестьянина, отправлявшего своего ребенка в столицу.
Влияние города на жизнь подростка в конце XIX — начале ХХ века было неоднозначным. Современники не могли не отметить позитивное воздействие — интеллектуальное развитие юношей и девушек, расширение их кругозора.
В большей мере это относилось к тем, кто проработал на фабриках или заводах Петербурга. Вернувшись в деревню, эта немногочисленная часть молодежи уже не расставалась с книгой.
И все же принудительная отправка детей в город вызывала озабоченность прогрессивной части общества. Крестьянин-карел В. Андреев из деревни Сямозеро писал:
«Увезенные в город и помещенные в мастерские — они [дети. — О.И.], принужденные жить в помещениях хуже собачьих конур, питаемые отбросами и разной бурдой, постоянно избиваемые хозяевами и мастерами — большинство хиреет, и гостьей всех этих мастерских — скоротечной чахоткой уносится в могилу.
Меньшинство же, перенесшее каким-то чудом все эти мытарства, достигало звания мастера, но, живя в пьяной и развратной компании несколько лет, само заражалось этими пороками и преждевременно сходило в могилу или пополняло ряды преступников.
Дельных и работящих мастеров считалось и считается весьма мало».
Ему вторил крестьянин П. Коренной: «Выходят в люди десятки, сотни гибнут. Их душит городская жизнь, отравляет организм, портит нравственно, возвращая деревне людей болезненных, с испорченной нравственностью».
По материалам Института языка, литературы и истории Карельского НЦ РАН

kstolica.ru/forum/11-67-1